Последнее лето, или как Ричи Тозиер перестал шутить

Три года спустя. Лос-Анджелес. За окном их маленькой квартиры в Венис-Бич догорал закат. Оранжево-розовое небо отражалось в окнах соседних домов, а в открытое окно влетал солёный ветер с океана, шевелил занавески и приносил с собой крики чаек и далёкий шум прибоя. Ричи сидел за кухонным столом, заваленным бумагами, с наушниками на шее и карандашом в зубах. Он писал сценарий для своей утренней радиопередачи, но мысли упорно утекали куда-то не туда. Вернее, к кому-то. Из душа доносился шум воды и тихое, нестройное мычание. Эдди напевал что-то, чего Ричи никогда не слышал, и от этого звука внутри разливалось такое густое, сладкое тепло, что работать становилось совершенно невозможно. Он отложил карандаш и просто сидел, слушая. Три года. Три года прошло с того дня на вокзале в Бангоре, когда он думал, что жизнь кончена, а вместо этого получил второе рождение. Три года они были вместе. И каждый день Ричи просыпался с мыслью: «Неужели мне это не снится?» Вода перестала шуметь. Через минуту дверь ванной открылась, и в комнату вплыло облако пара, а следом за ним — Эдди. Влажные каштановые волосы, взъерошенные полотенцем, глаза — усталые после долгой смены на работе, но тёплые. И когда он посмотрел на Ричи, в их карих глубинах зажглись знакомые зелёные искорки. — Ты чего не работаешь? — спросил Эдди, подходя ближе. — Работаю, — соврал Ричи, глядя на него снизу вверх. — Очень усердно. Наблюдаю за объектом. Эдди фыркнул, но улыбнулся. Он подошёл к столу, наклонился и чмокнул Ричи в макушку, просто так, по привычке. От него пахло их гелем для душа, чем-то свежим и чистым, и той особенной, только его теплотой, которую Ричи узнавал из тысячи. — Голодный? — спросил Эдди, направляясь к холодильнику. — Угу, — протянул Ричи, но смотрел он не на еду. Он смотрел, как Эдди двигается по их маленькой кухне — ловко, привычно, по-хозяйски. Три года назад этот человек боялся собственной тени, боялся выйти из дома без дезинфектора, боялся дышать. А теперь он стоял здесь, в их общей квартире, и резал овощи для салата, мурлыкая под нос какую-то дурацкую песенку. Ричи встал и бесшумно подошёл сзади. Обхватил руками за талию, прижался грудью к его спине, уткнулся носом во всё ещё влажные волосы на затылке. — Отстань, я готовлю, — сказал Эдди, но не отстранился. Наоборот, чуть откинулся назад, доверчиво прижимаясь. — Ты вкуснее, — пробормотал Ричи куда-то в шею, целуя тёплую кожу. — Намного. — Ричи... — М-м? — Нож в руке, между прочим. — Я рискну. Эдди фыркнул, отложил нож и развернулся в его объятиях. Теперь они стояли лицом к лицу, и расстояние между ними было не больше шага. Ричи смотрел в эти глаза, которые знал лучше, чем свои собственные. Видел в них отражение заката, усталость после работы, и ту самую глубину, в которую готов был падать бесконечно. — Ты чего сегодня такой? — тихо спросил Эдди, проводя пальцем по его скуле. — Вспомнил, — так же тихо ответил Ричи. — Три года назад в этот день я сидел на вокзале и думал, что всё кончено. — А я летел в маленьком самолёте и молился, чтобы успеть, — улыбнулся Эдди. — Угрожал пилоту, кажется. Говорил, что если он не прибавит скорость, я выпрыгну с парашютом. — У тебя не было парашюта. — Я бы что-нибудь придумал. Ричи рассмеялся и прижал его к себе крепче. Этот человек. Его человек. Который ради него перевернул всю свою жизнь, отказался от плана, выстроенного годами, и прыгнул в пропасть с верой, что его поймают. — Я люблю тебя, Каспбрак, — прошептал он куда-то в макушку. — Знаю, Ричи, — отозвался Эдди, и в его голосе была улыбка. — Я тоже тебя люблю. Идиотски сильно. Они стояли так посреди кухни, обнявшись, пока за окном закат медленно угасал, сменяясь фиолетовыми сумерками. Где-то внизу шумел океан, где-то лаяли собаки, где-то играла музыка. А здесь, в их маленьком мире, было только тепло, тишина и бесконечное «навсегда». Потом Эдди поднял голову, заглянул ему в глаза, и в их зелёных искорках заплясали огоньки. — Слушай, — сказал он чуть хрипловато, — салат подождёт. Ричи почувствовал, как сердце пропустило удар. — Уверен? — Абсолютно. Он взял Ричи за руку и повёл в спальню. Медленно, не спеша, будто у них была целая вечность. Хотя на самом деле она у них и была.

***

В спальне горел только ночник — маленький оранжевый шар на тумбочке, который Эдди купил на блошином рынке в первую их неделю в Лос-Анджелесе. Ричи сел на край кровати и потянул Эдди за собой. Тот опустился рядом, и их лица оказались на одном уровне. Ричи провёл ладонью по его щеке, заправил за ухо всё ещё влажную прядь волос. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как я счастлив, что ты тогда решился последовать за мной. — Представляю, — так же шёпотом ответил Эдди. — Потому что я счастлив так же. Они целовались долго и медленно, без спешки, без жадности. Просто изучая друг друга заново, как в первый раз, хотя знали уже каждую родинку и каждый изгиб тела партнёра. Ричи помог Эдди стянуть футболку, провёл ладонями по его груди, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце — ровно, спокойно, доверчиво. — Ты такой красивый, — выдохнул он. — Врёшь, — отозвался Эдди, но в голосе не было привычной защиты, только смущение и тепло. — Ни разу. Он наклонился и поцеловал его плечо, ключицу, шею. Эдди выдохнул, запрокинул голову, открываясь, доверяя. Руки Ричи скользили по его спине, по рёбрам, по животу — везде. — Ричи, — выдохнул Эдди, когда губы Ричи нашли его сосок. — М-м? — Не останавливайся. Ричи и не собирался. Он любил это — изучать его тело, как карту сокровищ, каждый раз находить новые детали, новые реакции. Вот здесь, за ухом, он вздрагивал особенно сладко. Вот здесь, на внутренней стороне бедра, кожа была такой нежной, что хотелось целовать вечность. А вот здесь, когда Ричи проводил языком по позвоночнику, Эдди выгибался и тихо постанывал. Они раздели друг друга медленно, почти лениво, не разрывая поцелуев, не переставая касаться. И когда наконец остались без одежды, прижались друг к другу всем телом, кожа к коже, сердце к сердцу. — Я хочу тебя, — прошептал Эдди ему в губы. — Всегда хочу. Даже когда просто смотрю, как ты ешь. — Романтично, — хмыкнул Ричи. — Заткнись и люби меня. Ричи засмеялся, но смех быстро перешёл во вздох, когда руки Эдди скользнули ниже. Он ответил тем же, чувствуя, как под ладонями нарастает желание, как дыхание Эдди сбивается, становится чаще. Они занимались любовью медленно, нежно, как будто в первый раз. Как будто у них было бесконечно много времени, и каждая секунда — подарок. Ричи двигался внутри него, глядя в эти карие глаза, которые сейчас казались почти чёрными от расширенных зрачков, и видел в них отражение своего собственного счастья. — Я люблю тебя, — шептал он в такт движениям. — Люблю. — И я, — выдыхал Эдди, впиваясь пальцами в его спину. — Боже, Ричи... Они кончили почти одновременно, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, и ещё долго лежали в темноте, переплетённые, не в силах разлепиться. За окном шумел океан, и этот шум был как обещание — что завтра будет новый день, и послезавтра, и всегда. Потому что они были вместе.

***

Утром Ричи проснулся первым. Солнце уже заливало комнату золотом, и в этом свете Эдди, спящий рядом, казался каким-то нереальным — слишком красивым, слишком родным, слишком своим. Ричи смотрел на него и вспоминал. Вспоминал тот день на вокзале, когда думал, что потерял всё. Вспоминал тот миг, когда Эдди влетел в зал, мокрый, запыхавшийся, с безумными глазами. Вспоминал его слова: «Я не могу без тебя». И каждый раз это воспоминание отзывалось в груди такой благодарностью, что хотелось кричать. Эдди пошевелился во сне, придвинулся ближе, уткнулся носом в его плечо. Ричи улыбнулся и поцеловал его в макушку. — Доброе утро, Эдс, — прошептал он. — М-м-м, — ответил тот, не открывая глаз, но рука его нашла ладонь Ричи и сжала. На кухне ждал забытый вчерашний салат, на работе ждали бесконечные дела, впереди была целая жизнь. Но сейчас, в это утро, в этом маленьком мире на двоих, было только это — тепло, тишина и любовь. Та самая, ради которой стоило перевернуть небо, пересечь страну и прыгнуть в пропасть с верой, что тебя поймают.

***

— А знаешь, — сказал Эдди часом позже, жуя тот самый забытый салат прямо на подоконнике, глядя на океан, — я ни разу не пожалел. — О чём? — О том, что не сел в тот самолёт до Сиэтла. О том, что выбрал тебя. Ричи подошёл, обнял его со спины, положил подбородок на плечо. За окном шумел океан, кричали чайки, и Лос-Анджелес просыпался в своём вечном лете. А они стояли, обнявшись, и смотрели вперёд. В бесконечное, тёплое, общее «навсегда».