Последнее лето, или как Ричи Тозиер перестал шутить

Ричи проснулся от ощущения, что он — центр вселенной, и эта вселенная тепла, лежит у него на груди и пахнет сном и кожей Эдди. Он не открывал глаза, продлевая момент. В ушах тихо звучала тишина — не пугающая, а бархатная. Он вспомнил вчерашнее. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждую дрожь. И свои слова, брошенные в темноту как клятва: «Я не поеду завтра». Он улыбнулся, не открывая глаз. Решение было абсолютным, кристально ясным. Он остаётся. Под его подбородком что-то пошевелилось. Эдди. Он просыпался. Ричи почувствовал, как меняется ритм его дыхания, как напрягаются мышцы спины под его ладонью. Он открыл глаза и встретился взглядом с карими, ещё сонными, но уже тревожно-ясными глазами. — Доброе утро, — прошептал Ричи, и его голос был хриплым от сна и счастья. — Утро, — кивнул Эдди. Он улыбнулся, но улыбка была быстрой, мимолётной, как солнечный зайчик на стене. Он не отстранился, но в его объятии появилась какая-то осторожность, словно он боялся раздавить что-то хрупкое. Ричи притянул его и поцеловал. Медленно, сладко, с чувством полного права. Поцелуй «ты мой». Поцелуй «наше первое утро». Эдди ответил, его губы были мягкими и отзывчивыми, но когда Ричи углубил поцелуй, он слегка отпрянул. — Что? — тихо спросил Ричи, не отпуская его. — Ничего. Просто… всё как-то нереально, — Эдди потёр ладонью глаза, отводя взгляд. Он сел на кровати, спиной к Ричи, и Ричи увидел знакомое напряжения в его плечах. Ту самую, что бывала перед «свиданием» с зубным или перед входом в кабинет директора. — Самое реальное, что со мной было, — уверенно заявил Ричи, садясь рядом и обнимая его за плечи. Он чувствовал, как Эдди слегка вздрогнул. «Он просто не привык», — подумал Ричи. — Слушай, я всё обдумал. Я позвоню в колледж, откажусь. Поначалу будут скандалы, но там, в Лос-Анджелесе, полно таких школ. Мы можем податься вместе куда-нибудь в следующем году! Или… — его осенила идея, и он заговорил быстрее, с энтузиазмом, — или я остаюсь здесь, в Дерри! Устроюсь на местное радио! А ты… черт с твоим Бостоном! Мы снимаем квартиру! Маленькую, уютную. И… — Ричи, — Эдди перебил его. Голос его был тихим, но в нём прозвучала та самая, стальная нота, которая заставляла замирать. Он не оборачивался. — Что? — Я не еду в Бостон. Ричи замолчал на полуслове. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и липкая. — Отлично! — наконец выдавил он, но энтузиазм уже дал трещину. — Значит… мы оба свободны! Это же здорово! Мы можем… — Я продал дом, Ричи. — Эдди сказал это ровно, монотонно, глядя в стену, на которой когда-то висели плакаты бейсболистов, а теперь остались лишь бледные прямоугольники. — Все бумаги подписаны. Деньги переводятся. Через четыре дня, в семь утра, у меня вылет в Сиэтл. По рабочему контракту. Лаборант в исследовательском госпитале. На два года. Минимум. Он выпалил это, как заученную речь, не оставляя места для вопросов. Слова падали в тишину комнаты, как камни в глубокий колодец. Продал. Сиэтл. Контракт. Два года. Мозг Ричи отказался понимать. Это было абсурдно. Нестыковка. Вчера была та ночь. А сегодня утром — это. — Что? — спросил он глупо. — Сиэтл? Ты… ты знал. Вчера. Ты знал всё это, когда я говорил, что остаюсь. Когда мы… — он не мог назвать это. Слишком свято. — Ты просто... промолчал? Эдди наконец обернулся. Его лицо было бледным, но глаза выдавали всё — дикий, животный страх и такую глубокую, безнадёжную вину, что Ричи стало физически плохо. — Я должен уехать! — вырвалось у Эдди, его голос сорвался на крик отчаяния. — Ты не понимаешь! Этот город… он меня убивает! Каждый угол, каждый запах… этот дом. Я не могу здесь дышать! Я планировал это месяцами. Ещё до… до всего. Это мой билет на свободу. Шанс стать кем-то другим. Там, где меня никто не знает. Ричи слушал, и внутри него что то медленно и необратимо ломалась. Он видел боль Эдди, видел его искренность. И от этого было только хуже. — Стать кем-то другим, — повторил он медленно, обжигаясь каждым словом. — Значит, тот, кто был со мной вчера… тот, кто есть сейчас… он тоже часть того, от чего ты бежишь? Я — часть этого проклятого Дерри? Часть твоего больного прошлого? — НЕТ! — Эдди вскочил, его глаза наполнились слезами. — Ты — единственное по настоящему хорошее, что у меня было! Но я… я не могу! Понимаешь? Я не могу просто взять и перечеркнуть всё, что выстраивал как спасение. Если я останусь здесь, я сойду с ума. — А я? — голос Ричи стал тихим, опасным. Он тоже поднялся, чувствуя, как по телу растекается ледяная пустота, сменяющая жар ярости. — Я что, не достаточно веская причина, чтобы остаться? Просто приятное воспоминание о доме, которое можно взять с собой в Сиэтл в багаже? — Это не так! — Эдди схватился за голову. — Я не знаю, как это совместить. Это слишком… Ты и этот план… они не совпадают. — Потому что твой план — это побег! — крикнул Ричи, и наконец вырвалась наружу вся его боль. — Ты так боишься быть пойманным, что готов сбежать даже от меня, от того, кто тебя ловит не для того, чтобы заточить, а чтобы… чтобы просто быть рядом. Он видел, как его слова бьют точно в цель. Эдди стоял, сгорбившись, будто от физического удара. — Ричи, пожалуйста… мы можем на расстояние… — он попытался, но это прозвучало жалко, нелепо. — На расстояние? — Ричи фыркнул, и в этом звуке было столько горького презрения, что Эдди вздрогнул. — Лос-Анджелес и Сиэтл? Ты сам выбрал точку на карте, максимально удалённую от меня. Не Бостон, который хоть на том же побережье. Сиэтл. На другом краю страны. Чтобы уж наверняка «начать заново». Без балласта. Без меня. Он повернулся и начал одеваться. Каждое движение отрезало его от этой комнаты, от этой кровати, от этого человека. — Ричи, не уходи, — голос Эдди стал шёпотом, полным мольбы. — Давай просто… подумаем. — Думай, — бросил Ричи не оборачиваясь. — Думай о своём Сиэтле. О своей новой жизни. Я уже всё для себя решил. Он подошёл к двери и взялся за ручку, но на мгновение задержался. — Я еду в Лос-Анджелес, — сказал он в пустоту комнаты. — Как и планировал. У меня там своя жизнь. Свои мечты. Которым ты, как выяснилось, не часть. Счастливого пути, Каспбрак. Надеюсь, в Сиэтле тебе будет хорошо. Он вышел, притворив дверь. Не хлопнул. Просто закрыл. Это прозвучало страшнее любого скандала. Эдди остался стоять посреди комнаты. Он слышал быстрые шаги на лестнице, потом хлопок входной двери внизу. Звук отозвался в пустом доме эхом, которое медленно затихло, оставив после себя неприятное липкое чувство обречённости. Он медленно опустился на пол, спиной к кровати, и обхватил колени руками. Он сидел так, уставившись в пятно солнечного света на полу, которое медленно ползло по линолеуму. Он думал о Сиэтле. О сером небе, о дожде, о стерильной лаборатории. Он думал о плане, который казался таким разумным, таким спасительным всего сутки назад. А потом он поднял голову и посмотрел на смятую простыню, на подушку, где совсем недавно лежал Ричи. Он вспомнил его голос, шепчущий в темноте: «Ты невероятный». Вспомнил смех. Вспомнил ощущение полной безопасности в его объятиях. И план, весь этот тщательно выстроенный план побега, внезапно рассыпался в прах, оказавшись картонным домиком, который не мог защитить ни от чего. Потому что единственная настоящая буря, единственное, что имело значение, только что ушло, хлопнув дверью. А на улице Ричи шёл, не чувствуя под собой ног. Он шёл к автобусу, к своему старому, одинокому плану, и единственной мыслью, которая пульсировала сквозь боль, было: «Он выбрал Сиэтл. Он выбрал побег. От меня. Значит, то, что было — неправда. Или недостаточно важным». Он не знал, что в пустом доме человек, которого он только что покинул, уже начинал понимать, что совершил непоправимую ошибку. Что страх перед призраками прошлого заставил его отказаться от единственного реального будущего. И что тиканье часов отсчитывало теперь не время до вылета в Сиэтл, а время до того, как нужно будет найти в себе смелость всё исправить. Если, конечно, ещё не поздно.

***

Автовокзал в Дерри пах надеждой только в одном случае — если ты уезжал из Дерри. Для всех остальных это было место, пропахшее дезинфекцией, несвежим кофе и тихой, всепроникающей тоской отложенных жизней. Ричи сидел на своём чемодане у стены, в тени, подальше от основного потока людей. Он не хотел, чтобы его видели. Особенно — с таким выражением лица. Его собственное отражение в грязном стекле витрины кафешки говорило ему всё, что нужно было знать. Там, где всегда жила готовность к усмешке, к подколке, к фразе, которая сорвёт напряжение, теперь была тоска и усталость. Он попробовал скривиться в подобие улыбки. Получилась жутковатая маска. Он выбрал Сиэтл. Фраза стучала в висках навязчивым, тупым ритмом. Он продал дом. У него есть план. Настоящий, взрослый план побега. А ты… ты был просто… отклонением от маршрута. Приятным. Но отклонением. Ричи сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была хоть каким-то ощущением. Лучше, чем эта ледяная пустота внутри. Он смотрел на свои пальцы и вдруг с отчетливой, болезненной ясностью вспомнил, как эти же пальцы вчера вплетались в каштановые волосы, скользили по горячей коже, дрожали от нежности. Тело помнило то, что разум отчаянно пытался признать ошибкой. — Ну вот, а я-то думал, ты уже в Калифорнии, загораешь! — раздался знакомый, полный добродушной силы голос. Ричи вздрогнул, будто пойманный на чём-то постыдном. Из толкотни к нему пробиралась их компания — живой, дышащий укор всему его нынешнему состоянию. Они выглядели как группа туристов, заблудившихся в самом унылом месте на земле. Впереди был Бен Хэнском. В его руках был поднос с семью стаканчиками кофе. Его лицо светилось искренней радостью. — Держи, — он протянул Ричи самый большой стакан. — Твой любимый латте, с тремя ложками сахар и побольше пенки, как ты любишь. На дорожку. Ричи автоматически взял его. Горячее тепло обожгло пальцы. Он кивнул, не в силах выдавить «спасибо». За Беном, чуть отставая, шёл Билл Денбро. Его выражение лица — задумчивое, чуть грустное — как всегда. Он улыбнулся Ричи той своей, тихой улыбкой, которая всегда казалась старше его лет. — В-всё готов к великому п-побегу? — спросил он в шутку. Стэнли Урис шёл аккуратно, избегая касаться поручней и других людей. На нём была безупречно чистая рубашка, и он уже поглядывал на табло с расписанием, как будто лично отвечал за то, чтобы Ричи не опоздал. Он лишь кивнул в его сторону — сдержанно, но не без теплоты. Майк Хэнлон шёл сзади, его тёмное, спокойное лицо было полным понимания. Он единственный из них собирался остаться в Дерри. И Беверли Марш. Она шла чуть в стороне, не участвуя в общем движении. Её рыжие волосы, собранные в небрежный, но эффектный хвост, казалось, горели своим собственным огнём под тусклыми люминесцентными лампами. Её глаза, зелёные и острые, как скальпель, уже изучали Ричи. Не его чемодан и не его одежду. Она смотрела ему прямо в лицо, и Ричи почувствовал, как под этим взглядом его собственная маска беспомощности трещит по швам. Они образовали вокруг него полукруг, создав островок знакомости в море равнодушных чужаков. Возникла пауза, ту самую, что всегда заполнял Ричи — шуткой про родителей, про «размеры» Бена, про то, как Эдди, наверное, уже протёр антисептиком всё, что только можно и нельзя. Но шутка не приходила. Ричи сделал глоток обжигающего, приторного кофе и смотрел в пол. — Где Эдди? — спросила Беверли. Прямо. Без предисловий. Её голос был спокойным, но вопрос повис в воздухе, как вызов. Ричи почувствовал, как всё внутри него съёжилось в один тугой, болезненный комок. — Дома, — буркнул он, делая ещё один глоток. — Готовится. У него же свой отъезд. — Но он же говорил, что придёт, — нахмурился Бен, искренне озадаченный. — Мы же все договаривались. Проводить тебя всем составом. Он даже шутил, что возьмёт с собой дезинфицирующий спрей для сиденья в автобусе (хотя зная Эдди, может и не шутил). Он произнёс это, чтобы рассмешить. Но никто не засмеялся. Даже Бен, осознав тишину, замолчал, его доброе лицо стало озабоченным. — Может, задержался, — неуверенно предположил Майк. — С документами там, с последними вещами… — Нет, — перебила Беверли. Она не сводила глаз с Ричи. — С тобой что-то не так. И отсутствие Эдди — это не совпадение. Что случилось? Её прямота была подобна удару. Ричи попытался улыбнуться. — Да ничего не случилось! Просто… знаете его. Вечный ипохондрик. Наверное, померил температуру, решил, что 37 градусов — это слишком высокая температура, и теперь боится выходить, чтобы не заразить прогрессивное человечество в лице пассажиров автобуса до Бангора. Шутка прозвучала плоской и… какой-то не такой. Она была не про сегодняшнего Эдди. Сегодняшний Эдди… сегодняшний Эдди продал дом и купил билет в Сиэтл. У него не было времени на вымышленные болезни. — Ричи, — тихо сказал Билли. Он всегда был самым чутким к нюансам голоса. — Т-ты на него злишься? Вы п-поссорились? Вопрос повис в воздухе. Все смотрели на него. Ричи почувствовал, как по спине бежит холодный пот. Он не мог соврать им. Не им. Они прошли сквозь огонь и воду вместе. Они видели его в самых разных состояниях — трусливым, истеричным, отважным. Но они не видели его опустошённым. А сейчас он был именно таким. — Мы… разговорились, — с трудом выдавил он, выбирая слова, которые были бы правдой, но не всей правдой. — О будущем. О планах. Выяснилось, что… планы у нас разные. Кардинально. — Какие планы? — не отступала Беверли. — Ты же едешь в Лос-Анджелес, он — в Бостон. Это не рядом, но это не конец света. Можно переписываться, звонить, встречаться на каникулах… — Он не едет в Бостон, — сорвалось у Ричи. Голос его прозвучал устало, без эмоций. — Он продал дом. Уезжает в Сиэтл. По рабочему контракту. На два года. Шок волной прокатился по их маленькому кругу. Бен выпучил глаза. Стэн приподнял брови. Майк тихо присвистнул. Билли взглянул на Ричи с внезапным, глубоким пониманием. А Беверли… её лицо стало сосредоточенным, будто она собирала пазл, и последний кусочек только что встал на своё место. — Сиэтл? — переспросил Бен. — Но… почему он ничего не сказал? — Чтобы «начать всё заново», — процитировал Ричи, и в его голосе снова прозвучала та ледяная горечь, которая заставила Билли вздрогнуть. — Дерри его душит. И всё, что с ним связано. Вот он и сбегает. Подальше. Он не сказал «и от меня». Но Беверли услышала это. Её взгляд смягчился, но стал ещё более пронзительным. — И ты узнал об этом только сегодня? — спросила она, и это был уже не допрос, а попытка понять масштаб катастрофы. Ричи кивнул, не в силах говорить. Он снова сделал глоток кофе, но вкус был теперь как зола. Он встал. Ему нужно было пространство. Движение. Он не мог больше сидеть под их взглядами, полными жалости и недоумения. — Мне нужно… проверить номер рейса, — буркнул он и подошёл к табло с расписанием, делая вид, что вчитывается в бесконечный список городов. Он слышал их приглушённый, быстрый шёпот за своей спиной. — Надо позвонить ему, — настаивал Бен, голос его был полон желания всё исправить, как он всегда пытался исправить. — Нет, — твёрдо сказала Беверли. — Не сейчас. Это не поможет. — Но они же… они как… — Билли не договорил, но все поняли. — Именно поэтому, — парировала Беверли. — Это между ними. Ты не заставишь их говорить по телефону. — Но что случилось-то? — с лёгкой ноткой волнения в голосе спросил Стэн. Он ненавидел неразбериху и неконтролируемые эмоциональные взрывы. — Они же всегда были… неразлучны. В своём ключе. Ричи его дразнил, Эдди нервничал… это же была их динамика! — Была, — согласился Майк. Его голос был самым спокойным. — Но что-то изменилось. И, судя по всему, изменилось кардинально. Ричи выглядит так, будто ему вырвали сердце. А Эдди нет здесь. Это не просто обычная ссора. Беверли подошла к Ричи, встав рядом с ним, тоже глядя на мигающие строки табло. — Он дорожит тобой, вы же друзья, — тихо сказала она, не глядя на него. — Не сомневайся в этом ни на секунду. Он просто… он заперт в своей голове с теми «демонами» прошлого. И иногда «демоны» кричат громче логики. Ричи сжал челюсти. Глаза его застилали предательские слёзы. — Он сказал мне уйти, Беверли, — прошептал он. — Не прямо. Но… он это сделал. Он выбрал свой побег. — А ты? — она повернулась к нему, и её зелёные глаза были полны не жалости, а вызова. — Ты что выбрал? Бороться или убежать самому, потому что так проще? Её слова ударили с неожиданной силой. Он смотрел на неё, не находя ответа. Потому что ответ был очевиден. Он сидел здесь, с билетом в кармане. Он убегал. — Объявлена посадка на рейс 304, Бангор, через выход номер три, — раздался хриплый, безразличный голос из динамиков. Звук был похож на приговор. Ричи обернулся к друзьям. Время мелодраматических прощаний кончилось. Пришло время простых, скупых жестов. Они обняли его. Крепко, по-разному. Объятие Бена было духоподъёмным, почти сминающим рёбра. Билли похлопал его по спине, и в его взгляде читалось: «Д-держись». Стэн пожал руку — твёрдо, по-деловому. Майк обнял его за плечи и сказал: «Помни, откуда ты. И кто ты. Не забывай нас». И Беверли обняла его последней, крепко, и прошептала на ухо то, что заставило его сердце ёкнуто: «Дай ему время. Но не давай ему уйти насовсем». Потом он поднялся по ступенькам, сдал билет, прошёл вглубь салона и опустился на сиденье у окна. Он не махал им. Он просто сидел и смотрел, как они стоят на перроне, маленькая группа людей на фоне унылого здания вокзала. Бен что-то говорил, размахивая руками. Стэн нервно топтался на месте. Майк спокойно стоял, засунув руки в карманы. Беверли смотрела прямо на него, на Ричи, её лицо было непроницаемым. Мотор взревел, транспорт дёрнулся с места и медленно пополз вперёд, выезжая из депо. Ричи прижал лоб к холодному стеклу. Дерри начал проплывать за окном — знакомый, ненавистный, пронзительно родной. Он видел крышу библиотеки, поворот на свою улицу… И в этот момент он понял, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Большую, чем все дурацкие шутки, все трусости, все страхи перед клоуном в стоках. Он убегал. От единственного человека, который имел значение. Но автобус уже набирал скорость, выезжая на открытую трассу. А на перроне, его друзья, проводив взглядом последнюю вспышку солнца на металле, медленно повернулись друг к другу. Самое тяжёлое было впереди. Им предстояло разобраться в том, что только что произошло, и, возможно, сделать то, на что у Ричи сейчас не хватило сил.

***

Автовокзал в Дерри пах надеждой только в одном случае — если ты уезжал из Дерри. Для всех остальных это было место, пропахшее дезинфекцией, несвежим кофе и тихой, всепроникающей тоской отложенных жизней. Ричи сидел на своём чемодане у стены, в тени, подальше от основного потока людей. Он не хотел, чтобы его видели. Особенно — с таким выражением лица. Его собственное отражение в грязном стекле витрины кафешки говорило ему всё, что нужно было знать. Бледность, синяки под глазами, и самое страшное — пустота во взгляде Там, где всегда жила готовность к усмешке, к подколке, к фразе, которая сорвёт напряжение, теперь была ровная, выжженная равнина. Он попробовал скривиться в подобие улыбки. Получилась жутковатая маска. Он выбрал Сиэтл. Фраза стучала в висках навязчивым, тупым ритмом. Он продал дом. У него есть план. Настоящий, взрослый план побега. А ты… ты был просто… отклонением от маршрута. Приятным. Но отклонением. Ричи сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была хоть каким-то ощущением. Лучше, чем эта ледяная пустота внутри. Он смотрел на свои пальцы и вдруг с отчетливой, болезненной ясностью вспомнил, как эти же пальцы вчера вплетались в каштановые волосы, скользили по горячей коже, дрожали от нежности. Тело помнило то, что разум отчаянно пытался признать ошибкой. — Ну вот, а я то думал, ты уже в Калифорнии, загораешь! — раздался знакомый, полный добродушной силы голос. Ричи вздрогнул, будто пойманный на чём-то постыдном. Из толкотни к нему пробиралась их компания — живой, дышащий укор всему его нынешнему состоянию. Они выглядели как группа туристов, заблудившихся в самом унылом месте на земле. Впереди, как всегда, Бен Хэнском. Он вырос с первого дня их знакомства, стал выше и худее, и в его руках был картонный поднос с семью стаканчиками кофе. Его лицо светилось искренней радостью. — Держи, — он протянул Ричи самый большой стакан. — Твой, с тройным сахаром и пенки побольше. На дорожку. Ричи автоматически взял его. Горячее тепло обожгло пальцы. Он кивнул, не в силах выдавить «спасибо». За Беном, чуть отставая, шёл Билл Денбро. Его выражение лица — задумчивое, чуть грустное — оставалось прежним. Он улыбнулся Ричи той своей, тихой улыбкой, которая всегда казалась старше его лет. — В-всё готов к великому п-побегу? — спросил он. Стэнли Урис шёл аккуратно, избегая касаться поручней и других людей. На нём была безупречно чистая рубашка, и он уже поглядывал на табло с расписанием, как будто лично отвечал за то, чтобы Ричи не опоздал. Он лишь кивнул в его сторону — сдержанно, но не без теплоты. Майк Хэнлон шёл сзади, его спокойное лицо было полным понимания. Он единственный из них решил остатьмя в Дерри насовсем, ,так что его прощание было особенным, но с ощущением неразрывной связи. И Беверли Марш. Она шла чуть в стороне, не участвуя в общем движении. Её рыжие волосы, собранные в небрежный, но эффектный хвост, казалось, горели своим собственным огнём под тусклыми люминесцентными лампами. Её глаза, зелёные и острые, как скальпель, уже изучали Ричи. Не его чемодан, не одежду — его самого. Она смотрела ему прямо в глаза, и Ричи почувствовал, как под этим взглядом его собственная маска беспомощности трещит по швам. Они образовали вокруг него полукруг, создав островок знакомости в море равнодушных чужаков. Возникла пауза, ту самую, что всегда заполнял Ричи — шуткой про мать Эдди, про «размеры» Бена и всё в таком духе. Но шутка не приходила. Ричи сделал глоток обжигающего, приторного кофе и смотрел в пол. — Где Эдди? — спросила Беверли. Прямо. Без предисловий. Её голос был спокойным, но вопрос повис в воздухе, как вызов. Ричи почувствовал, как всё внутри него съёжилось в один тугой, болезненный комок. — Дома, — буркнул он, делая ещё один глоток. — Готовится. У него же свой отъезд. — Но он же говорил, что придёт, — нахмурился Бен, искренне озадаченный. — Мы же все договаривались. Проводить тебя всем составом. Он даже шутил, что возьмёт с собой дезинфицирующий спрей для сиденья в автобусе, на случай, если там будет слишком уж грязно. Он произнёс это, чтобы рассмешить. Но никто не засмеялся. Даже Бен, осознав тишину, замолчал, его доброе лицо стало озабоченным. — Может, задержался, — неуверенно предположил Майк. — С документами там, с последними вещами… — Нет, — перебила Беверли. Она не сводила глаз с Ричи. — С тобой что-то не так. И отсутствие Эдди — это не совпадение. Что случилось? Её прямота была подобна удару. Ричи попытался улыбнуться, отмахнуться, сказать что-то по типу «да ладно вам, ерунда». — Да ничего не случилось! Просто… знаете его. Вечный ипохондрик. Наверное, измерил температуру, решил, что начинается чума, и боится выходить, чтобы не заразить прогрессивное человечество в лице пассажиров автобуса до Бангора. Шутка прозвучала плоской, злой и… неправильной. Она была не про сегодняшнего Эдди. Сегодняшний Эдди… сегодняшний Эдди продал дом и купил билет в Сиэтл. У него не было времени на вымышленные болезни. — Ричи, — тихо сказал Билли. Он всегда был самым чутким к нюансам голоса. — Т-ты на него злишься? Вы п-поссорились? Вопрос повис в воздухе. Все смотрели на него. Ричи почувствовал, как по спине бежит холодный пот. Он не мог соврать им. Не им. Они прошли сквозь ад вместе. Они видели его в самых разных состояниях — трусливым, истеричным, отважным. Но они не видели его опустошённым. А сейчас он был именно таким. — Мы… разговорились, — с трудом выдавил он, выбирая слова, которые были бы правдой, но не всей правдой. — О будущем. О планах. Выяснилось, что… планы у нас разные. Кардинально. — Какие планы? — не отступала Беверли. — Ты же едешь в Лос-Анджелес, он — в Бостон. Это не рядом, но это не конец света. Можно переписываться, звонить, встречаться на каникулах… — Он не едет в Бостон, — сорвалось у Ричи. Голос его прозвучал устало, без эмоций. — Он продал дом. Уезжает в Сиэтл. По рабочему контракту. На два года. Шок волной прокатился по их маленькому кругу. Бен выпучил глаза. Стэн приподнял брови. Майк тихо присвистнул. Билли взглянул на Ричи с внезапным, глубоким пониманием. А Беверли… её лицо стало сосредоточенным, будто она собирала пазл, и последний кусочек только что встал на своё место. — Сиэтл? — переспросил Бен. — Но… почему он ничего не сказал нам? — Чтобы «начать всё заново», — процитировал Ричи, и в его голосе снова прозвучала та ледяная горечь, которая заставила Билли вздрогнуть. — Дерри его душит. И всё, что с ним связано. Вот он и сбегает. Подальше. Он не сказал «и от меня». Но Беверли услышала это. Её взгляд смягчился, но стал ещё более пронзительным. — И ты узнал об этом только на днях? — спросила она, и это был уже не допрос, а попытка понять масштаб катастрофы. Ричи кивнул, не в силах говорить. Он снова сделал глоток кофе, но вкус был теперь как зола. Ричи закрыл глаза. Внутри всё оборвалось. Он встал. Ему нужно было пространство. Движение. Он не мог больше сидеть под их взглядами, полными жалости и недоумения. — Мне нужно… проверить номер рейса, — буркнул он и отступил к табло с расписанием, делая вид, что вчитывается в бесконечный список городов. Он слышал их приглушённый, быстрый шёпот за своей спиной. — Надо позвонить ему, — настаивал Бен, голос его был полон желания всё исправить, как он всегда пытался исправить. — Нет, — твёрдо сказала Беверли. — Не сейчас. Это не поможет. — Но они же… они как… — Билли не договорил, но все поняли. — Именно поэтому, — парировала Беверли. — Ты не заставишь их говорить по телефону. — Но что случилось-то? — с лёгкой ноткой истерики в голосе спросил Стэн. Он ненавидел неразбериху и неконтролируемые эмоциональные взрывы. — Они же всегда были… неразлучны. В своём ключе. Ричи его дразнил, Эдди нервничал… это же была их динамика! — Была, — согласился Майк. Его голос был самым спокойным. — Но что-то изменилось. И, судя по всему, изменилось кардинально. Ричи выглядит так, будто ему вырвали сердце. А Эдди нет здесь. Это не просто ссора из-за расстояния. Беверли подошла к Ричи, встав рядом с ним, тоже глядя на мигающие строки табло. — Он в любом случае считает тебя своим другом, — тихо сказала она, не глядя на него. — Не сомневайся в этом ни на секунду. Он просто… он заперт в своей голове с теми демонами дольше, чем с тобой. И иногда демоны кричат громче. Ричи сжал челюсти. Глаза его застилали предательские слёзы. — Он сказал мне уйти, Беверли, — прошептал он. — Не прямо. Но… он это сделал. Он выбрал свой побег. — А ты? — она повернулась к нему, и её зелёные глаза были полны не жалости, а вызова. — Ты что выбрал? Бороться или убежать самому, потому что так проще? Её слова ударили с неожиданной силой. Он смотрел на неё, не находя ответа. Потому что ответ был очевиден. Он сидел здесь, с билетом в кармане. Он убегал. — Объявлена посадка на рейс 304, Бангор, через выход номер три, — раздался хриплый, безразличный голос из динамиков. Звук был похож на приговор. Ричи обернулся к друзьям. Время прощания кончилось. Они обняли его. Крепко, по-разному. Объятие Бена было сильным, таким, что аж рёбра заныли. Билли похлопал его по спине, и в его взгляде читалось: «Д-держись». Стэн пожал руку — твёрдо, по-деловому. Майк обнял его за плечи и сказал: «Помни, откуда ты. И кто ты». И Беверли обняла его последней, крепко, и прошептала на ухо то, что заставило его сердце ёкнуто: «Дай ему время. Но не давай ему уйти». Потом он поднялся по ступенькам в поезд, сдал билет, прошёл вглубь салона и опустился на сиденье у окна. Он не махал им. Он просто сидел и смотрел, как они стоят на перроне, маленькая группа людей на фоне унылого здания вокзала. Бен что-то говорил, размахивая руками. Стэн нервно топтался на месте. Майк стоял, засунув руки в карманы. Беверли смотрела прямо на его окно, её лицо было непроницаемым. Поезд дёрнулся с места и медленно пополз вперёд. Ричи прижал лоб к холодному стеклу. Дерри начал проплывать за окном — знакомый, ненавистный, пронзительно родной. Он видел крышу библиотеки, свою старую школу… И в этот момент он понял, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Большую, чем все дурацкие шутки, все трусости, все страхи перед клоуном в стоках. Он убегал. От единственного человека, который имел значение. На перроне воцарилась тяжёлая, неловкая тишина. Бен первый вздохнул, разводя руками. — Ну что за дела? Серьёзно. Я… я ничего не понимаю. Эдди в Сиэтл? Они поссорились? Почему Ричи выглядел так, будто ему сообщили, что его любимая музыкальная группа распалась? — Он выглядел так, будто ему разбили сердце, Бен, — тихо, но чётко сказал Беверли. Она всё ещё смотрела куда-то вдаль, где только что проехал поезд, её лицо было сосредоточенным. — Разбили с-сердце? — переспросил Билли, морща лоб. — Из-за т-того, что Эдди уезжает д-дальше? Но это же не… — Не повод для такой реакции? — закончила за него Беверли. Она наконец обернулась к ним. — Для обычных друзей — может, и нет. Для них… — она сделала паузу, подбирая слова. — Для них что? — спросил Стэн, нервно потирая переносицу. — Они же просто друзья. Лучшие друзья, конечно. Ричи всегда его защищал, дразнил… у них всегда так было. Эдди для него как… младший брат, вечно нуждающийся в присмотре. — Младший брат? — Беверли фыркнула, но в её фырканье не было насмешки. Была горечь. — Вы что, слепые? Все эти годы? Они переглянулись. Майк первым промолвил, медленно, взвешивая каждое слово: — Беверли права. Это было… что-то большее. Со стороны Ричи. Помнишь, Билли, как он рвал и метал, когда Генри Бауэрс и его банда загнали Эдди в тот угол у моста? Он был готов убить. Не просто защищал друга. Он был в ярости, которой я у него никогда не видел. Даже когда дело касалось нас. Бен почесал затылок. — Ну, мы все волновались за друг друга… — Не так, — покачала головой Беверли. — Для Ричи Эдди всегда был на особом счету. Взгляните правде в глаза. Кого он дразнил без остановки, но при этом никому не позволял тронуть и пальцем? Кого он вытаскивал из паники одной своей идиотской шуткой, когда даже мы не знали, что делать? На кого он смотрел, когда тому было плохо, таким взглядом… — она замолчала, не в силах подобрать сравнение. — Таким взглядом, будто готов был свернуть горы, — тихо добавил Майк. — Или самому превратиться в гору, чтобы его защитить. — Да! — Беверли кивнула. — И вы думаете, Эдди этого не чувствовал? Он всё чувствует. Он как барометр человеческих эмоций. Он просто… он просто не знал, что с этим делать. Не мог себе этого позволить. С его матерью, с его воспитанием… — П-позвольте, — вмешался Билли, его мысль наконец сложилась в четкую картинку. — Вы говорите… что Ричи в-влюблен в Эдди? По-настоящему? Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невероятные. Стэн открыл рот, чтобы возразить что-то про «неестественность» или «статистическую маловероятность», но встретился взглядом с Беверли и закрыл его. Он вспомнил. Вспомнил, как Ричи, обычно такой болтливый, замолкал и становился невероятно сосредоточенным, когда дело касалось безопасности Эдди. Вспомнил ту странную, почти болезненную ревность, с которой Ричи относился к любым, даже самым невинным, попыткам кого-то ещё позаботиться об Эдди. — Да, — просто сказала Беверли в ответ на вопрос Билли. — Я почти уверена. И, судя по тому, как он выглядел сегодня, и по тому, что Эдди, который обещал быть здесь, не пришёл… что-то между ними вчера произошло. Что-то, что сделало отъезд Эдди в Сиэтл не просто печальным фактом, а катастрофой. — Ты думаешь, он… признался? — спросил Бен, и его голос стал шёпотом, будто они обсуждали государственную тайну. — Либо признался, либо… они подошли к этой черте так близко, что стало невозможно скрывать, — предположила Беверли. — А потом Эдди выпалил про Сиэтл. И для Ричи это стало не отъездом друга, а бегством. От него. От его чувств. Стэн вздохнул. — Это объясняет панику Эдди. И его отсутствие. Если то, что ты говоришь, правда… для него это двойной удар. Он не только теряет лучшего друга перед отъездом. Он… он, возможно, испугался того, что почувствовал в ответ. Или того, что почувствовать не может, но боится обидеть Ричи. С его-то головой, забитой всякой… ерундой от матери. — Он не трус, — резко сказал Майк, защищая товарища. — Он самый храбрый из нас в своём роде. Но его храбрость — это преодоление. Преодоление страха, который в него вбили. А этот страх… он, наверное, самый глубокий. Страх быть неправильным. Не таким. И страх потерять Ричи из-за этого. — Вот именно! — воскликнула Беверли. — Поэтому он и сбегает! Не от Ричи, а от этой невыносимой ситуации! Он думает: «Уеду в Сиэтл, стану другим человеком, и всё это останется в Дерри как странный, болезненный сон». А Ричи воспринял это как предательство. Как подтверждение того, что его чувства — это что-то грязное и неправильное, от чего нужно сбежать на другой конец страны. Они стояли в кругу, и картина, которую нарисовала Беверли, была настолько логичной и болезненной, что с ней нельзя было не согласиться. Она объясняла всё: ледяную опустошённость Ричи, трусливое отсутствие Эдди, продажу дома (как попытку сжечь возможность вернуться назад), выбор самого далёкого города. — Ч-что мы будем сделать? — спросил Билли. Его лицо выражало глубочайшую печаль. Он понимал боль обоих. — Сейчас? Ничего, — честно ответил Майк. — Ричи уже в пути. Он должен это переварить. А Эдди… с Эдди нужно поговорить. Но не для того, чтобы обвинять. Чтобы понять. И, может быть, помочь ему понять самому себя. — Он не захочет говорить, — мрачно перебил Стэн. — Он засядет в том пустом доме и будет упаковывать свой чемодан в Сиэтл с таким видом, будто хоронит себя заживо. — Тогда мы заставим, — твёрдо сказала Беверли. В её зелёных глазах зажёгся тот самый огонь, что горел в подземных туннелях, когда она хваталась за любое оружие, чтобы защитить своих. — Мы не позволим ему совершить такую глупость. И не позволим Ричи уехать, думая, что его не любят. Мы уже потеряли слишком много в этом городе. Мы не потеряем друг друга из-за страха и непонимания. Бен выпрямился, его доброе лицо стало решительным. — Ты права. Так не пойдёт. Мы — Клуб Неудачников. И мы вытаскивали друг друга из дерьма покруче этого. Так, какой у нас план? — План такой, — сказала Беверли, и её голос приобрёл стратегические нотки. — Мы идём к Эдди. Все вместе. Мы не дадим ему захлопнуть дверь. Мы поговорим с ним. Не как с предателем, а как с испуганным мальчишкой, который, как и мы все, до сих пор не оправился от того лета. И мы поможем ему увидеть, что он делает. — А Ричи? — спросил Стэн. — Он же уже уехал. — Ричи, — сказала Беверли, и в её голосе прозвучала странная уверенность, — ещё не уехал по-настоящему. Пока поезд не дошёл до Бангора, а самолёт не взлетел в Лос-Анджелес — ничего не кончено. Но сначала мы должны разобраться с тем, кто остался здесь. Потому что если мы не сможем достучаться до Эдди, то и с Ричи нам уже ничего не поможет. Они переглянулись. В глазах каждого читалась тревога, ответственность и та самая, железная решимость, что когда-то свела их вместе и заставила пройти многое. Это была другая битва. Не со злом в обличии клоуна, а с внутренними демонами одного из своих друзей. И проиграть её они не имели права. — Пошли, — просто сказал Майк, и сделал первый шаг по направлению к выходу с автовокзала. Они шли по улицам Дерри, уже не как группа прощавшихся друзей, а как отряд, идущий на задание. Солнце поднялось выше, но тень от случившегося лежала на них тяжёлым покрывалом. Они не знали, что ждёт их в опустевшем доме Каспбраков. Не знали, найдёт ли Эдди в себе силы их выслушать. Но они знали одно: они не оставят его одного. Как не оставили бы любого из них. А далеко впереди, поезд уносил Ричи Тозиера прочь. Он прикрыл глаза, но спать совсем не хотелось. Он вспоминал карие глаза с зелёными искорками, полные слёз и немой мольбы. И тикали часы, отсчитывавшие последние минуты до того, как станет окончательно поздно. Дом Каспбраков на своей улице выглядел не просто пустым. Он выглядел мёртвым. Жёлтая табличка «Продано» понуро валялась на лужайке, занавески были сняты, и окна смотрели на мир с равнодушием. Беверли, возглавлявшая их маленькую процессию, даже не постучала. Она повернула ручку — дверь была незаперта. — Эдди? — её голос гулко отозвался в пустом пространстве прихожей. Тишина. Пахло пылью, средством для мытья полов и… одиночеством. Тяжёлым, вымершим. Они вошли внутрь, чувствуя себя незваными гостями на похоронах. Гостиная, где всего несколько часов назад Ричи произнёс своё признание, теперь была голой. Только в углу лежал скрученный в рулон ковер да валялась пара одиноких коробок. — Наверху, — тихо сказал Майк. Он указывал на лестницу, на которую падал свет из комнаты сверху. Они поднялись. Дверь в комнату Эдди была приоткрыта. Беверли толкнула её. Эдди сидел на голом матрасе, спиной к ним, уставившись в стену. Он был одет в те же спортивные штаны, что и утром. Рядом на полу стоял полуупакованный чемодан. Он не обернулся на их приход. Казалось, он даже не слышал. — Эдди, — снова позвала Беверли, мягче. Он вздрогнул, как от удара током, и медленно повернул голову. Его лицо было опухшим от слёз, бледным, как бумага. В глазах — пустота, хуже любой паники. Это был взгляд человека, который только что совершил непоправимое и осознал это. — Что вы тут делаете? — его голос был хриплым, лишённым всякой интонации. — Мы пришли поговорить, — сказал Бен, делая шаг вперёд. Его массивная фигура заполнила дверной проём. — Почему ты не пришёл? Что происходит? Эдди отвернулся, снова уставившись в стену. — Ничего. Уезжаю. Всё. Вы можете идти. — Не пойдём, — твёрдо сказала Беверли. Она вошла в комнату и села на матрас рядом с ним, не касаясь. Остальные остались в дверях, создавая живое, беспокойное кольцо. — Ричи уехал. Он выглядел так, будто мир рухнул. При имени Ричи плечи Эдди дёрнулись. Он сжался в комок. — И что? — пробормотал он. — Он поехал в Лос-Анджелес. Как и мечтал. — Он мечтал о многом, — вмешался Майк, прислонившись к косяку. — Но вчера, кажется, его мечты изменились. И ты об этом знаешь. Эдди закрыл глаза. — Я ничего не знаю. Оставьте меня в покое. — Мы не можем, — тихо сказал Билли. Он присел на корточки перед ним, стараясь поймать его взгляд. — М-мы все тут. П-потому что ты наш друг. И Ричи — наш друг. И м-мы видим, как вам обоим больно. — Вы ничего не понимаете! — голос Эдди сорвался, в нём прозвучала отчаянная, исступлённая злость. Он вскочил, отпрянув от Беверли. — Вы не понимаете, каково это! Все эти годы ходить и чувствовать, что ты неправильный! Что с тобой что-то не так! Что даже твоё собственное дыхание — это обман, болезнь, слабость! И единственный способ выжить — это притворяться! А потом… — его голос сломался, — потом приходит он. Со своими шутками, со своим бесстрашием, со своей… своей искренностью. И он смотрит на тебя так, будто ты не больной, а… а самый сильный человек на свете. И ты начинаешь верить. А потом просыпаешься и понимаешь, что это тоже обман. Только хуже. Потому что этот обман ты хочешь больше всего на свете! Он говорил, задыхаясь, слёзы снова текли по его лицу, но он их не смахивал. Это был выплеск всего, что копилось годами. — И что ты сделал? — спросила Беверли. Не осуждающе. По-дружески. — Ты испугался этого «обмана»? — Я испугался, что он исчезнет! — крикнул Эдди. — Что он одумается! Поймёт, кого выбрал! Или… или что я не смогу быть тем, кем он меня видит! И тогда… тогда будет ещё больнее! Поэтому я построил этот план! Сиэтл! Чистый лист! Там не будет его, не будет этих воспоминаний, не будет этого… этого чувства, которое душит и спасает одновременно! Я смогу быть просто никем. Это безопасно! — Б-безопасно и м-мертво, — тихо сказал Билли. Эдди посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то вроде удивления. Билли редко говорил так прямо. — Он думает, что ты сбегаешь от него, — сказал Стэн, всё ещё стоя в дверях, но его голос потерял привычную отстранённость. В нём была боль. — Он думает, что твой Сиэтл — это способ стереть его из своей жизни. Как стирают ошибку. — Нет… — прошептал Эдди, но это было слабо. — А как ещё он должен это воспринять? — настаивал Стэн. — Ты скрывал от него свой план. Ты выпалил его в момент, когда между вами что-то… случилось. Что, Эдди? Что случилось вчера? Комната замерла. Эдди обвёл их взглядом — полным стыда, страха и тоски. Он искал осуждения. Но видел только тревогу и… любовь. Ту самую, безусловную, которая была у них всех друг к другу после того лета. — Он… он сказал, что любит меня, — выдохнул Эдди, и слова, наконец произнесённые вслух, будто обожгли его. — Не как друга. И я… я не смог… я не знал, что сказать. Я испугался. А потом… потом я не смог ему солгать. И показал. Что… что чувствую то же самое. И это было… — он сглотнул, — самое страшное и самое прекрасное, что было в моей жизни. А утром… утром я рассказал ему про Сиэтл. И всё разбилось. Он рассказал им всё. Скомканно, с паузами, со слезами. О ночи. О своём страхе. О плане, который теперь казался ему тюрьмой. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, но уже не неловкая. Была тишина понимания. Первой заговорила Беверли. — Ты идиот, Эдди Каспбрак. Красивый, храбрый идиот. Ты победил проклятого клоуна, но испугался собственного счастья. — Он уехал, — просто сказал Эдди. — Я сказал ему уйти. И он ушёл. На поезд. В Лос-Анджелес. К своей нормальной жизни. — Его «нормальная жизнь» — это ад, — покачал головой Бен. — Я видел его глаза. Он не едет к мечте. Он бежит от кошмара. Который ты ему устроил. — Я не хотел! — Но сделал! — Беверли встала. Её лицо горело решимостью. — И теперь у тебя есть выбор, Эдди. Ты можешь сесть в самолёт в Сиэтл и провести остаток жизни, вспоминая, как ты отпустил единственного человека, который заставил тебя чувствовать себя живым. Или… Она сделала паузу, давая словам вес. — Или ты можешь перестать быть трусом. По-настоящему. Не трусом, который боится боли или болезни. А трусом, который боится быть счастливым. Ты можешь выбрать его. Сейчас. Эдди смотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Как? Поезд уже ушёл. Он… — Поезд до Бангора идёт два часа пятнадцать минут, — чётко, как диктор, сказал Стэн. Он вынул из кармана крошечный блокнот. — Я проверил расписание, пока мы ждали. Следующий поезд из Дерри туда — только через пять часов. Но… — он внимательно посмотрел на Эдди, — есть рейс «Атлантик Эйр». Маленький самолёт. Вылетает через сорок минут из городского аэродрома. Прибывает в Бангор через пятьдесят минут. Если поймать его, ты сможешь оказаться на вокзале в Бангоре как раз к прибытию его поезда. Все уставились на Стэна. Даже в момент высочайшего эмоционального напряжения его прагматичный ум работал безупречно. — Т-ты это… заранее п-продумал? — изумился Билли. — Я всегда продумываю логистику, — сухо ответил Стэн. — На случай непредвиденных обстоятельств. Это… кажется, попадает под эту категорию. Эдди сидел, поражённый. Самолёт. Бангор. Вокзал. Ричи. Цепочка действий выстраивалась в его голове, пугая и маня одновременно. — А… а билет? Сиэтл? Контракт? — пробормотал он. — Чёрт побери твой контракт, Эдди! — не выдержал Бен. Его терпение лопнуло. — Ты что, будешь разбирать счета, когда твоя жизнь уезжает на поезде? Билет в Сиэтл можно сдать. Контракт разорвать. А Ричи… — он тяжко вздохнул, — Ричи не вернётся. Не после такого. Если ты его сейчас не догонишь — всё кончено. Майк подошёл и положил руку на плечо Эдди. — Страх — это нормально. Но иногда нужно сделать шаг, даже когда боишься. Как тогда, в стоках. Ты сделал. Сейчас — то же самое. Только ставки выше. Эдди поднял глаза. Он смотрел на своих друзей. На Беверли с её стальной волей. На Бена с его простой, честной яростью. На Билли с его тихим пониманием. На Стэна с его безупречным планом. На Майка с его непоколебимой верой. Они верили в него. Больше, чем он верил в себя. Он медленно встал. Его ноги дрожали, но он держался прямо. Он посмотрел на полуупакованный чемодан, на билет в Сиэтл. Потом на дверь. За которой была дорога к маленькому аэродрому. К самолёту. К Бангору. К Ричи. В его карих глазах, налитых слезами, вдруг вспыхнул тот самый, редкий зелёный отсвет — отблеск решимости. — Где этот аэропорт? — спросил он, и его голос впервые за много часов прозвучал твёрдо. Улыбка, широкая и облегчённая, озарила лицо Беверли. — Я повезу, — сказал Бен, уже хватая ключи от машины отца. — Все влезем. — Нет, — сказала Беверли. — Только он. Мы его уже проводили. Теперь он должен сделать это сам. Как взрослый. Как человек, который делает выбор. Эдди кивнул. Он больше не был мальчиком в пустом доме. Он был мужчиной, который собирался на войну за своё будущее. Он сделал шаг к двери, к друзьям, к своему шансу. Погоня начиналась.

***

Машина Бена, старенький «Шевроле» его отца, который он выпросил специально для сегодняшних проводов, стояла у обочины прямо напротив дома Каспбраков. Бен уже сидел за рулём, мотор работал, и Эдди, выбежав из дома, запрыгнул на пассажирское сиденье, даже не закрыв за собой дверь. — Гони! — крикнул он. — Держись! — Бен вдавил педаль газа в пол, и машина рванула с места, взвизгнув покрышками. На тротуаре остались остальные — Беверли, Билли, Стэн и Майк. Они смотрели вслед удаляющимся огням, и Беверли прижимала руки к груди, будто пытаясь успокоить собственное сердце. — Он успеет? — тихо спросил Билли. — Должен, — ответила Беверли. — Если Бен не убьёт их по дороге. Стэн посмотрел на часы. — Если они поедут по шоссе 9, объезжая город, то до аэродрома двадцать минут. У них есть запас. Технически — должны успеть. — Стэн, — простонал Майк, — сейчас не время для «технически». — Время для всего, что даёт надежду, — тихо сказала Беверли. — Пойдёмте. Нам осталось только ждать. В машине было тихо, только мотор надрывался на пределе возможностей старого двигателя. Эдди вцепился в сиденье и смотрел на дорогу, которая летела навстречу, сливаясь в серую ленту. — Быстрее, Бен, быстрее! — Я выжимаю максимум! Если мы врежемся, ты Ричи точно не догонишь! — Лучше врезаться, чем опоздать! — выкрикнул Эдди, и Бен бросил на него быстрый взгляд. — Ты это серьёзно? — спросил он, не сбавляя скорости. — Абсолютно, — Эдди сжал кулаки. — Я только что понял, Бен. Всю свою жизнь я боялся. Боялся заболеть, боялся умереть, боялся быть неправильным. А когда перестал бояться — я нашёл его. И тут же снова испугался. Испугался, что не выдержу, что сломаюсь, что он разочаруется. И чуть не потерял всё. Бен молчал, но его лицо было серьёзным. — Ты его любишь, да? — Больше жизни, — просто сказал Эдди. — Идиотски, глупо, до дрожи в коленях. И я не могу позволить ему уехать, думая, что я выбрал Сиэтл вместо него. — Тогда мы успеем, — твёрдо сказал Бен и выжал газ ещё сильнее. Маленький аэродром показался на горизонте неожиданно — полоска бетона среди полей, пара ангаров и крошечное здание с вывеской «Дерри Флайт Сервис». Машина затормозила у самого входа, взметнув облако пыли. — Беги! — крикнул Бен. — Я здесь подожду! Если что — звони Стэну, он уже всё расписание выучил! Эдди вылетел из машины, даже не захлопнув дверцу, и вбежал в здание аэровокзала. Маленький зал с пластиковыми креслами, стойка регистрации, автомат с газировкой. У стойки стоял пилот в форме, лениво перелистывающий журнал. — Рейс до Бангора? — выпалил Эдди, хватая ртом воздух. Пилот поднял бровь. — Вы опоздали, молодой человек. Посадка закончена. — Но… но по расписанию ещё двадцать минут! — Эдди чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Задержка закончилась десять минут назад. Мы как раз готовимся к вылету. Эдди почувствовал, как мир рушится. Всё. Конец. Он опоздал. — Пожалуйста, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Это… это вопрос жизни и смерти. Правда. Мне нужно попасть в Бангор. Срочно. Пилот посмотрел на него — на бледное, осунувшееся лицо, на лихорадочно блестящие глаза, на руки, которые тряслись. Что-то в этом парне заставило его отложить журнал. — Жизни и смерти, говоришь? — Да. Человек, которого я люблю, уезжает на поезде. Если я не успею… — Эдди сглотнул, — я потеряю его навсегда. Пилот помолчал секунду. Потом вздохнул. — Ладно. У меня дочка в твоём возрасте за парнем через всю страну моталась. Беги на полосу. Самолёт у третьего ангара, двигатели уже запущены. Скажешь, Джек разрешил. Эдди рванул с места, не веря своему счастью. Он выбежал на лётное поле, где маленький двухмоторный самолёт уже дрожал от нетерпения, готовый взлететь. Он махал руками, кричал что-то неразборчивое, и пилот в кабине его заметил — двигатели сбавили обороты, и трап опустился. Через три минуты самолёт взлетел, унося Эдди в небо над Мэном. Он прижимался лбом к иллюминатору, глядя на проплывающие внизу поля, леса, маленькие городки. Где-то там, внизу, поезд увозил Ричи всё дальше и дальше. А он летел, и расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Он не знал, что скажет. Не знал, простит ли его Ричи. Но знал одно: он больше не будет трусом. Он больше не будет бежать. Он будет бороться. Бангор встретил его серым небом и моросью. Эдди выбежал из маленького здания аэропорта, поймал такси и, называя адрес вокзала, смотрел на часы. Поезд Ричи прибывал через сорок минут. Он успевал. Если, конечно, таксист не решит устроить гонку с препятствиями. — Парень, ты чего такой дерганый? — спросил таксист, пожилой мужчина с седыми усами. — Я… я на свидание опаздываю, — выдохнул Эдди. — На самое важное в жизни. — А, — понимающе кивнул таксист и вдруг вдавил педаль газа в пол. — Тогда держись! Они летели по улицам Бангора, нарушая все мыслимые правила, и Эдди вцепился в сиденье, молясь всем богам, чтобы успеть. Город мелькал за окном — магазины, дома, люди, спешащие по своим делам. А в голове билась одна мысль: «Ричи, подожди меня. Пожалуйста, просто подожди». Такси затормозило у вокзала так резко, что Эдди едва не вылетел через лобовое стекло. Он сунул водителю все деньги, что были в кармане, не глядя, и выскочил под дождь. Вокзал Бангора был большим, старым, с высокими сводами и часами в центре зала. Они показывали ровно то время, когда должен был прибыть поезд из Дерри. Эдди вбежал внутрь, тяжело дыша, и заметался взглядом по толпе. Где? Где он? Он пробирался сквозь людей, вглядываясь в каждое лицо, каждую фигуру, каждую чёрную макушку. Сердце колотилось так, что заглушало объявления диспетчера. Он чувствовал, что если не найдёт его сейчас, сейчас же, то упадёт и не встанет. И вдруг он увидел. У дальней стены, у огромного окна, выходящего на пути, стоял Ричи. Он стоял спиной к залу, опершись рукой о стену, и смотрел на рельсы. Его рюкзак валялся у ног, плечи были опущены, вся фигура выражала такую бесконечную, всепоглощающую усталость и пустоту, что у Эдди перехватило дыхание. Это был тот самый Ричи, который вчера смеялся, шутил, любил его. И которого он, Эдди, превратил в эту сломленную тень. Эдди шагнул вперёд. Потом ещё. Потом побежал. Он бежал через весь зал, расталкивая людей, не видя ничего, кроме этой фигуры у окна. И когда до Ричи оставалось несколько метров, он крикнул: — РИЧИ! Тот вздрогнул, будто от удара током. Медленно, очень медленно, повернулся. Его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — исказило непонимание. Он смотрел на Эдди, как на привидение, как на галлюцинацию, порождённую усталостью и болью. — Эдди? — его голос был хриплым, почти неслышным. — Ты… что ты здесь делаешь? Эдди остановился в двух шагах от него, тяжело дыша. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами. Он смотрел в эти тёмные, любимые глаза и не мог вымолвить ни слова. Всё, что он готовил в самолёте, все слова, которые репетировал, исчезли, растворились. Осталось только одно. Самое главное. — Я не могу без тебя, — выдохнул он. — Я идиот, я трус, я… я испугался. Но я понял, пока летел сюда. Сиэтл — это не спасение. Это тюрьма. Без тебя. А ты… ты мой дом. Ты моя жизнь. И если ты не прогонишь меня сейчас… я никуда не уеду. Я останусь. С тобой. Навсегда. Если ты захочешь. Ричи смотрел на него. Его лицо ничего не выражало — пустота, которую Эдди видел утром, всё ещё была там. И Эдди почувствовал, как надежда, которая вела его всю дорогу, начинает умирать. — Я знаю, что сделал больно, — заговорил он быстрее, отчаяннее. — Я знаю, что сказал ужасные вещи. Но я… я люблю тебя, Ричи. Я не умею, не знаю как, но я люблю. И я хочу научиться. Научиться быть с тобой. Научиться не бояться. Только… только дай мне шанс. И тут, наконец, он увидел это. В тёмных, почти чёрных глазах Ричи что-то дрогнуло. Лёд треснул. Пустота начала заполняться — сначала недоверием, потом изумлением, потом… надеждой. — Ты… ты правда приехал? — прошептал Ричи, будто проверяя реальность. — Ты не в Сиэтле? — К чёрту Сиэтл, — выдохнул Эдди и сделал последний шаг. Он оказался вплотную к Ричи, поднял руки и взял его лицо в ладони. Кожа была мокрой, холодной, родной. Он смотрел в эти глаза и видел в них отражение своей собственной боли и зарождающегося счастья. — Я там, где ты. Всегда. Если ты позволишь. Ричи молчал целую вечность. Потом его рука медленно поднялась и накрыла ладонь Эдди, прижатую к его щеке. — Идиот, — прошептал он, и в этом слове было столько любви, что у Эдди подкосились ноги. — Какой же ты идиот, Каспбрак. А потом Ричи рванул его на себя и поцеловал. Прямо посреди вокзала, под взглядами прохожих, под монотонное бормотание диспетчера, под шум дождя за огромными окнами. Это был поцелуй, в котором смешались боль утраты и радость обретения, отчаяние и надежда, все слова, которые они не успели сказать, и все обещания, которые ещё предстояло выполнить. Когда они оторвались друг от друга, лбы их соприкоснулись. Они стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга, не веря, что это на самом деле. — Ты приехал, — повторил Ричи, и теперь в его голосе звучало изумление. — Я приехал, — кивнул Эдди, и слёзы счастья смешались с дождём на его щеках. — И я больше никуда не уеду без тебя. Никогда. Ричи обнял его так крепко, будто боялся, что он растворится. Эдди уткнулся лицом в его мокрую куртку и слушал, как бешено колотится сердце под тканью. Одно сердце. Один ритм. Одна жизнь на двоих. Позади них объявили отправление поезда до Лос-Анджелеса. Ричи отстранился, посмотрел на табло, потом на Эдди. — Там есть свободные места, — сказал он с той самой, знакомой ухмылкой, которая только начинала возвращаться на его лицо. — Если, конечно, ты не передумал. — Ни за что, — улыбнулся Эдди в ответ, и его глаза — карие, с зелёными искорками — сияли так, как никогда прежде. Они держась за руки направились к платформе. Мимо них проплывали удивлённые лица пассажиров, но им не было ни до кого дела. Был только он. Только они. И бесконечная дорога впереди. Эдди на секунду обернулся на прощание. На перроне, у входа в вокзал, он никого не увидел — только чужие люди, спешащие по своим делам. Но он знал: там, в Дерри, его друзья ждут новостей. И он обязательно позвонит им. Как только сможет. Как только они сядут в поезд и отправятся в новую жизнь. Вместе.