Ошейник

Часть 6: Отражение в багровой воде В ту ночь, после того как Вэй Ин, истощённый кошмаром «принудительного покоя», наконец погрузился в беспокойный сон (а вернее, в состояние, похожее на забытье), Хуа Чэн не ушёл. Он стоял у высокого окна, за которым клубился вечный туман Призрачного Города, но не видел его. Внутри него бушевала незнакомая буря. Ярость была привычна. Хладнокровная ярость, которая тысячелетиями служила ему топливом и оружием. Но та боль, тот леденящий срыв, который он испытал, увидев Вэй Ин пустым, задыхающимся куском страдания… это было иное. Оно ударило не по гордости властителя, чьи владения нарушили. Оно ударило глубже. В какое-то забытое, призрачное место, где, казалось, ничего не должно было оставаться. Он смотрел на спящую (если это можно было так назвать) фигуру в углу. Вэй Ин съёжился, даже во сне его пальцы иногда дёргались к ошейнику, как бы проверяя его присутствие. Он казался таким… хрупким. И бесконечно одиноким. И в этом Хуа Чэн узнал себя. Не себя-Повелителя, а того мальчишку, которого когда-то предали, которого гнали, которого ломали и пытались стереть с лица земли. Того, кто выжил лишь благодаря яроре и упрямству, превратившись в нечто пугающее и непостижимое. Он смотрел на Вэй Ин и видел в нём другую версию той же истории. Тот же огонь, искажённый и почти затоптанный, но не погасший. Тот же вызов миру, который стремится всё контролировать. Тот же вечный голод по чему-то, что уже невозможно обрести. Но Вэй Ин не стал циничным божеством в вакууме собственной силы. Он остался… человеком. Даже будучи демоном. В этом была его слабость и его проклятие. И глядя на эту слабость, Хуа Чэн чувствовал не презрение, а сокрушительную, разрывающую грудь жалость. Жалость — чувство, которое он изгнал из своего словаря эпохи назад. Оно было для слабых. Для тех, кто может позволить себе роскошь сострадания. А он был силой. Сила не жалеет, сила потребляет. Но эта жалость грызла его изнутри, холодная и острая, как осколок льда. Она напоминала ему о том, как его сердце (метафорическое, давно переставшее биться) сжалось в тот миг, когда он не увидел в глазах Вэй Ин ни страха, ни дерзости — ничего. Она напоминала о панике, чистой и животной, которая вспыхнула в нём, когда он понял, что может опоздать. Что этот последний, упрямый огонёк может погаснуть на его глазах, и он ничего не сможет сделать. «Брат». Мысль пронеслась внезапно и ясно, без его позволения. Не по крови. По духу. По ране. Он, Хуа Чэн, Сань Лан, последний выживший в бесконечной войне, вдруг ощутил призрачную нить, связывающую его с этим несносным, сломанным призраком. Как если бы он наткнулся на единственного другого выжившего с того же кораблекрушения, затерянного в ином океане времени. Это было невыносимо. И… неоспоримо. Он отвернулся от окна и подошёл к камину. Огонь давно погас, но он щёлкнул пальцами, и пламя вспыхнуло снова — багровое, неестественное. Он смотрел на него, и в отблесках ему виделись не языки пламени, а сцены из прошлого Вэй Ин, о которых он выведал по крупицам: насмешки, предательство, падение, гибель, нелепое, упрямое возвращение. Каждый раз — удар. Каждый раз — попытка сломать. И каждый раз этот дух, хоть и сгибаясь, поднимался снова. До этого момента. Теперь он согнулся почти до breaking point. И сломала его не сила, а именно это — холодное, методичное лишение воли, превращение в послушную куклу. Это было хуже любой пытки. Это было то, чего боялся в самой глубине души сам Хуа Чэн: потерять себя. Стать пустым сосудом для чужой воли. Его собственная, древняя ярость вспыхнула с новой силой, но теперь она была направлена не просто на врагов, а на тех, кто посмел сделать это с кем-то, кто… кто стал важен. Он не произнёс этого вслух. Никогда не произнесёт. Но решение кристаллизовалось в нём, твёрдое и ясное, как алмаз. Утром, когда первые признаки беспокойного пробуждения пошевелили тень в углу, Хуа Чэн уже стоял посередине комнаты, одетый не в свои обычные роскошные красные robes, а в нечто более простое и тёмное, что не привлекало бы внимания в мире живых. На поясе висела не кричащая о силе сабля «Эмин», а простой, но смертоносный меч без украшений. Рядом лежал свёрток с одеждами — чёрные и красные, но более простого покроя, и длинный плащ с капюшоном, способный скрыть и лицо, и ошейник. — Проснись, — сказал он, и его голос звучал не как приказ, а как констатация факта начала нового действия. — Мы уходим. Вэй Ин медленно материализовался, его взгляд был затуманенным после кошмаров. Он посмотрел на приготовления, потом на Хуа Чэна, и в его глазах промелькнуло понимание. И немой вопрос: «Куда?» — В Гусу, — ответил Хуа Чэн на невысказанное. Он подошёл и протянул плащ. — Но не для сдачи. Для разговора. Или для того, что последует, если разговор не удастся. Вэй Ин взял плащ, его пальцы дрожали. Страх был очевиден. Возвращаться туда, откуда исходила эта боль… — Ты пойдёшь не один, — сказал Хуа Чэн, и в этих словах прозвучала не просто констатация факта. Это была клятва. Тихая, но несокрушимая. — Этот ошейник сегодня снимут. Тот, кто его надел, снимет его сам. И заплатит за каждую секунду, что он был на тебе. Это моё слово. Он посмотрел прямо в глаза Вэй Ин, и в его единственном алом глазу горел не просто гнев, а обещание. Обещание защиты. Обещание расплаты. Обещание того, что больше его не оставят наедине с его страхами. И в этот раз Вэй Ин не просто взял плащ. Он встретил его взгляд. Дрожь в руках не утихла, но в его собственных глазах, помимо страха, затеплилось что-то ещё. Что-то похожее на слабую, почти угасшую надежду. И, возможно, тень того самого упрямства, которое когда-то определяло его сущность. Он кивнул. Один раз. Коротко. И накинул плащ на плечи, подняв капюшон, скрывая от мира своё лицо и ненавистный белый нефрит на шее. Хуа Чэн повернулся к выходу. Он не оглядывался, зная, что тень последует за ним. Впервые за долгое время он чувствовал не раздражение или холодный интерес, а нечто иное. Тяжёлое, обязывающее, почти невыносимое. Чувство долга перед отражением своей собственной, давно похороненной боли. Чувство, которое, если дать ему имя, могло бы звучать как «братство по несчастью». Или даже просто… братство. Они вышли из покоев, оставив позади гнётующую тишину заброшенного крыла. Впереди был путь в мир живых, к белым облакам и холодной праведности Гусу. И Хуа Чэн знал: он пойдёт по нему не как беспристрастный мститель, а как сторона. Лично вовлечённая сторона. Потому что рана Вэй Ин стала, по какому-то странному, нелогичному alchemy, и его собственной раной тоже. И за это кто-то заплатит. Целиком и полностью.