Ошейник

Они сделали всего несколько шагов за пределы пирса, скрывшись от глаз в пелене утреннего тумана. Давление, витавшее в воздухе, рассеялось так же внезапно, как и возникло. Лёд на воде растаял без следа. И в этот самый момент, прежде чем Хуа Чэн успел что-то сказать или даже обернуться, на него свалилась тяжесть. — Уфф! — вырвалось у него не столько от веса, сколько от неожиданности. Вэй Ин, минуту назад бывший воплощением ледяного, вселенского гнева, теперь висел у него на спине, обхватив руками за шею. Его девять хвостов обвились вокруг них обоих, как огромное, пушистое одеяло, а острый подбородок упёрся в плечо Хуа Чэна. — Всё! Кончилось! — провозгласил Вэй Ин прямо в его ухо, и в его голосе не осталось ни капли той смертельной серьёзности. Он снова звенел, как колокольчик, полный игривого задора. — Я был страшный? Был? А? Видел его рожу? Хуа Чэн, всё ещё немного ошеломлённый переходом от апокалиптической ярости к такому… нападению, автоматически поддержал Вэй Ина под коленями, не дав ему соскользнуть. — Был, — сухо подтвердил он, начиная идти дальше, с «грузом» на спине. — Очень страшный. Почти как я. — Геге! — Вэй Ин захихикал, и его хвосты радостно зашуршали. Один из них поднялся и начал легонько теребить прядь алых волос Хуа Чэна. — Ты видел мой меч? Сам появился! Чёрный! Я думал, у меня ци только для проказ и полётов, а тут — бац! — и меч! Правда, красивый? — Уродливый, — отрезал Хуа Чэн, но в его голосе не было осуждения. Была… констатация факта, смешанная с глубочайшим одобрением. — Как булыжник. Но… эффективный. — Зато какой холодный! — Вэй Ин прижался щекой к его плечу, и его уши мягко шуршали о шелк халата. — Прям как твоё лицо, когда ты сердишься. Хуа Чэн фыркнул, но не стал его сбрасывать. Наоборот, его руки крепче держали «груз». — А теперь что? — спросил Вэй Ин, уже перескакивая на следующую мысль. — Будем строить храмы? Только побольше! И с ловушками! Чтобы если кто придёт с огнём — бух! — и в яму с перьями! — Перьями? — Ну да! Стыдно и смешно! Лучше любого боя! Хуа Чэн шёл, слушая этот бесконечный, жизнерадостный поток сознания. Он чувствовал тепло спины Вэй Ина, доверчивую тяжесть его тела, мягкие прикосновения хвостов. Всего несколько минут назад этот самый демон держал в руках оружие из сконцентрированной ненависти, способное, как он понял, действительно снести с лица земли целые ордена, если бы Вэй Ин отпустил тормоза. А теперь он болтал о ямах с перьями. И в этом не было ни слабости, ни наигранности. Это была потрясающая, ужасающая целостность. Вэй Ин мог погрузиться в самую тёмную бездну своего гнева, стать стихией разрушения — а затем вынырнуть оттуда и снова стать этим надоедливым, приставучим, бесконечно живым лисом. Потому что гнев был реакцией. А его сутью… его сутью было вот это. Жизнь. Назойливая, неудобная, яркая жизнь. — Ладно, — наконец сказал Хуа Чэн, когда Вэй Ин уже начал планировать систему подземных ходов под будущими храмами. — Сделаем и с ловушками, и с перьями. И с табличкой «Вход для Цзян Чэна и ему подобных». Вэй Ин рассмеялся так громко, что эхо разнеслось по туману, и прижался к нему ещё сильнее. — Геге самый лучший! — заявил он, и его хвосты обняли Хуа Чэна в тугой, пушистый удавка. И Хуа Чэн, неся на спине это чудовищное, дорогое, совершенно невыносимое существо, которое было то ледяным гневом вселенной, то назойливым лисёнком, чувствовал, как в его давно мёртвой груди что-то странное и теплое расправляет крылья. Он не назвал это счастьем. Он бы никогда не назвал. Но это было что-то очень близкое к… миру. К тому, чтобы, наконец, не быть единственным монстром в пустоте. Рядом был другой. Столь же ужасный. Столь же чудовищный. И столь же абсолютно, безнадёжно свой. — Сиди смирно, — пробормотал он беззлобно, поправляя «груз» на спине. — А то уроню в реку. — Не уронишь! — беззаботно парировал Вэй Ин, но его хвосты всё же обвились чуть покрепче. И они пошли дальше — Повелитель Призрачного Города и его девятихвостый гнев-и-радость, растворяясь в тумане, который теперь казался не пеленой забвения, а просто уютным одеялом, скрывающим их от всего мира, которому не было дела до их сложного, колючего, пушистого счастья.