Искусство красивой лжи

Прошла неделя. Семь гребаных дней, в течение которых Макс пытался существовать в своем привычном режиме: тренировка — еда — сон — экзистенциальный кризис — повторить. Но вселенная, сука такая, решила, что ему скучно. — Он опять там, — сообщает Шарль, входя в зал и стряхивая воду с зонта. — Стоит у входа. Мокнет. Макс, который в этот момент методично избивает боксерскую грушу, представляя на её месте лицо своего арендодателя, даже не сбивается с ритма. — Кто? — Твой фанат. Джордж. Удар. Ещё удар. Костяшки ноют приятной болью. — Он не мой фанат. Он городской сумасшедший. Щенок. — Он принес кофе, — замечает Шарль, садясь на скамейку и с интересом наблюдая за Ферстапенном. — И какие-то булочки. Выглядит так, будто его только что выгнали из дома. Слушай, Макс, может, возьмешь его? Парень упорный. — Шарль, — Макс останавливает грушу рукой и поворачивается к другу. Пот стекает по вискам, футболка липнет к спине. — Ты рехнулся? У меня нет времени возиться с дилетантами. Он сломается через пять минут разминки. Он слишком… мягкий. — Ну, не знаю. В его глазах есть что-то такое… Отчаяние? — монегаск пожимает плечами. — Ты любишь отчаянных. — Я люблю, когда люди не лезут в мою жизнь. Макс снова начинает бить грушу. Но ритм сбит. Мысль о том, что за тонкой металлической дверью стоит этот долговязый идиот и ждет чуда, раздражает. Бесит. Свербит где-то в подкорке. Он выходит из зала через час. Джордж всё ещё там. Парень сидит на корточках, прислонившись спиной к кирпичной стене, и что-то читает в телефоне. Рядом стоят два картонных стаканчика. Остывших, разумеется. Увидев Макса, он вскакивает так резко, что чуть не роняет телефон. Ноги у него заплетаются. Катастрофа, блять, а не человек. — Я ждал вас! — Я заметил. У тебя что, нет лекций? Или друзей? Или жизни? — Я принес кофе, — Джордж протягивает стаканчик. Его пальцы красные от холода. — Черный, без сахара. Как вы любите. Макс щурится. — Откуда ты знаешь, как я люблю? — Шарль сказал. Ну, тот парень, ваш друг. Он выходил покурить и… мы разговорились. — Шарль — трепло, — констатирует Макс. — Я не буду пить твой холодный кофе. И я не буду тебя тренировать. Вали домой, щенок. — Меня сегодня снова толкнули. На лестнице, — вдруг говорит Расселл. Голос ровный, но в нем слышится дрожь. — У меня синяк на полспины. Я не хочу быть грушей для битья, Макс. Я хочу… я хочу быть как вы. Сильным. Макс смотрит на него. В тусклом свете уличного фонаря Джордж выглядит совсем молодым. Слишком чистым для этого мира, пропитанного гнилью. Толстовка с логотипом какого-то элитного колледжа, растрепанные волосы, которые так и просят, чтобы их потрогали (фу, блять, о чем он думает?). — Покажи, — требует Макс. — Что? — Синяк. Покажи. Если ты врешь, я сломаю тебе руку. Бесплатно. Джордж мнется, оглядывается по сторонам, потом неловко задирает край толстовки и футболки. Макс включает фонарик на телефоне. Свет выхватывает бледную кожу, на которой действительно расцветает уродливое фиолетово-желтое пятно в районе поясницы. Выглядит больно. Выглядит реально. /Макс не знает, что Джордж поставил этот синяк себе сам, специально упав на перила в своей квартире за два часа до этого. Он тренировался падать так, чтобы выглядело натурально, но не повреждало органы. Джордж — перфекционист в своем вранье./ — М-да, — тянет Макс, убирая телефон. — Выглядит дерьмово. — Болит, — признается Джордж, одергивая одежду. — Пожалуйста. Я не прошу делать из меня чемпиона. Просто… пару приемов. Чтобы я мог дать сдачи. Макс достает пачку сигарет, закуривает, выпуская дым в сырой воздух. Он смотрит на Джорджа. На этот взгляд побитой собаки. На то, как тот переминается с ноги на ногу. Это плохая идея. Это худшая идея из всех возможных. Это «red flag» размером с Китай. — У меня тренировки каждый день в семь вечера. Кроме воскресенья, — говорит Макс, глядя куда-то поверх головы Джорджа. — Опоздаешь на минуту — дверь закрыта. Будешь ныть — вылетишь. Будешь задавать тупые вопросы — вылетишь. Если я увижу, что ты не стараешься — я лично вышвырну тебя в окно. Ясно? Лицо Расселла озаряется такой улыбкой, что Максу становится физически больно. Словно кто-то включил прожектор в тёмной комнате. — Ясно! Спасибо! Вы не пожалеете, Макс! Я буду стараться! Я… — Заткнись. И кофе свой нахрен забери. Макс разворачивается и идет прочь, чувствуя спиной этот восторженный взгляд. Он идиот. Он полный, законченный кретин. — Прибью Шарля, блять, — бормочет Ферстаппен себе под нос. — А потом и этого щенка.