ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Прошло еще две недели, и Рома с удивлением обнаружил, что его жизнь обрела странный, но устойчивый ритм, в центре которого пульсировало двойное присутствие Шульца. Это уже не было похоже на осаду или преследование. Это напоминало… привыкание. Как к фоновому шуму, который сначала раздражает, а потом становится частью пейзажа. Только этот «шум» был шести футов росту, с серыми глазами и странной способностью вносить смятение в его упорядоченный, пусть и суетливый, мир.       В ресторане всё стало почти ритуальным. Петр появлялся обычно во вторник, четверг и иногда в субботу вечером. Он садился за свой столик у окна, тот самый, который администраторы теперь в шутку называли «немецкий уголок». Рома уже не вздрагивал при его появлении и не пытался сбежать. Он подходил, кивал, и часто еще до того, как Рома успевал открыть рот для стандартного «что будете заказывать?», Петр говорил что-то вроде: «Сегодня холодно, как в морозильнике. Как вы вообще в такой холод работаете?» или «У вас новые десерты, я видел в соцсетях. Что посоветуете, если я рискую получить диабет?» Это были не вопросы клиента к официанту. Это были разговоры. Короткие, но настоящие.       Рома научился парировать. Сначала односложно, потом все смелее.       — В холоде работать веселее, чем в духоте на банкете, — мог ответить он, расставляя приборы.       — Диабет вам не грозит, вы же едите один фондан в неделю. Рискуете только растолстеть, — говорил в другой раз, и Петр закатывал глаза с такой комичной обреченностью, что Рома с трудом сдерживал улыбку.       Они говорили о всякой ерунде. Пётр с неподдельным интересом расспрашивал про русские привычки, которые казались ему дикими: зачем есть соленые огурцы с похмелья, почему многие так помешаны на шапках-ушанках, и как можно понять смысл анекдота про «нового русского», если ты не живешь в девяностые. Рома, в свою очередь, выпытывал у него детали о жизни в Германии. Оказалось, Петр ненавидел октоберфест.       — Это туристический ад с переваренной колбасой.       Обожал гулять в английском саду в Мюнхене и считал, что немецкая пунктуальность миф, созданный для туристов.       — Самый пунктуальный народ это японцы, — как-то заявил он за ужином, разрезая штрудель. — Мы, немцы, просто хорошо умеем оправдывать опоздания сложными бюрократическими причинами.       Рома рассмеялся тогда так искренне, что потом весь вечер ловил на себе удивленные взгляды коллег. Он и сам удивлялся. Когда-то этот акцент резал слух и злил. Теперь же он ловил себя на том, что иногда мысленно копирует интонации Петра, его манеру растягивать некоторые русские слова, будто пробуя их на вкус. «Ин-те-рес-но», «аб-со-лют-но», «ка-та-стро-фи-чес-ки». Это звучало забавно.       На парах немецкого царило странное перемирие. Петр был строг, но справедлив. Он больше не давил на Рому, не пытался вытащить его на первый план. Но и не игнорировал. Если Рома поднимал руку, а он начал это делать, черт возьми, начал, Петр давал ему ответить, внимательно слушал, поправлял ошибки без едких комментариев. Однажды, когда Рома особенно удачно справился с переводом сложного предложения, Петр кивнул и сказал:       — Gut gemacht, Роман.       Просто, по-деловому. Но Рома увидел легкую улыбку в уголках его глаз. И этого было достаточно, чтобы почувствовать глупый прилив гордости.       Однако внутри всё было не так гладко. Рома постоянно анализировал, копался в себе, пытаясь понять, что же происходит. Он сидел вечером в своей студии, уставившись в потолок, и вел с собой бесконечные диалоги.       — Он что, ко мне подкатывает? Нет, бред. По мне внешне не скажешь, что гей, навряд ли он что-то разглядел. Он просто вежливый. Иностранец. У них там все такие, улыбаются, интересуются жизнью официанта. Это ein Stück aus der Kultur. — вспомнил он фразу на немецком.       — Но тогда зачем он ищет глазами на каждой смене? Зачем запомнил, что я люблю латте пить после работы, и как-то раз заказал себе тот же самый, сказав «для эксперимента»?       — А почему он на парах иногда смотрит так… не как преподаватель? Особенно когда я что-то путаю и начинаю картавить. Он не смеется. Он просто смотрит. И в этом взгляде нет осуждения. Есть что-то другое. И от этого становится жарко.       — Ты ебанулся, Квитко. Он мужик. Ты мужик. У него в Мюнхене наверняка бизнес-леди с шикарными ногами. Он тут от скуки коротает время. Месяц поиграл в учителя, пообщался с местным колоритом в лице громкого «замужнего» официанта, и свалит. Не выдумывай хуйню.       Но рациональные доводы разбивались о простые, бытовые моменты. О том, как Петр однажды, увидев, что Рома потер рукой висок после долгой смены, спросил:       — Голова болит?       И, не дожидаясь ответа, сказал:       — У меня в сумке есть таблетки. Немецкие. Очень эффективные.       Или как он как-то задержался до закрытия, дождался, когда Рома закончит, и предложил подвезти, потому что «на улице отвратительная погода, а автобусы, я вижу, уже ходят очень редко, придется долго ждать». Рома отказался, смущенно пробормотав про такси. Но факт оставался фактом: этот человек замечал его. Замечал не как объект для насмешек или ухаживаний, а просто как человека. И это было… ново. И чертовски приятно.       Однажды после особенно тяжелой пары по международным финансам Рома сидел в институтской столовой, уставившись в тарелку с каким-то серым подобием плова. К нему подсела Вика, его подруга и одногруппница.       — О, Ромик, живой? — она ткнула вилкой в его плов. — Это они кормят или хоронят?       — Хоронят, по ходу, — хмыкнул Рома, отодвигая тарелку.       Вика посмотрела на него оценивающе.       — Слушай, а что с твоим немцем? — спросила она, опуская голос.       Рома насторожился.       — С каким немцем?       — Ну с Шульцем! С каким ещё, у тебя что, гарем немцев?! Преподаватель наш. Я вижу, он на тебя пялится. И не только на парах. Я вчера вечером гуляла, вас видела, ты из «Родного места» выходил, а он у входа стоял, как будто ждал.       Квитко покраснел ушами. Это было правдой. Петр действительно иногда «случайно» оказывался рядом, когда Рома заканчивал смену. Они могли пройти пару метров вместе, поговорить о пустяках.       — Он просто… к Степану в ресторан ходит часто. И мы иногда пересекаемся. Ничего особенного.       — Ничего особенного, — передразнила его Вика, закатывая глаза. — Рома, он на тебя смотрит, как… не знаю, как голодный волк на котлету. Только волк этот стильный, с татухой и манерами принца.       — Ты с ума сошла, — фыркнул Рома, но в груди что-то неприятно екнуло. Он боялся, что другие тоже это видят. Боялся сплетен. Вроде бы ничего такого не происходило, но сам факт повышенного внимания со стороны преподавателя-иностранца мог обрасти дурными слухами.       — Я не слепая. И он, кстати, не просто смотрит. Он с тобой иначе разговаривает. Со всеми он… ну, как робот-учитель. А с тобой как с человеком. Заметно. Ты что, правда не в курсе?       Рома вздохнул, проводя рукой по волосам. Ему нужно было с кем-то поговорить. А Вика, при всей ее любви к сплетням, была надежной подругой.       — Я в курсе. Просто не понимаю, зачем ему это. Мне кажется, он просто… ну, интересно. Как к экзотическому животному. Русский студент-официант, который кричит на него в запаре. Забавный случай из жизни, о котором можно рассказать друзьям в Германии.       Виктория прищурилась.       — А тебе-то что? Тебе нравится внимание?       Вопрос повис в воздухе. Парень долго молчал, ковыряя вилкой в плове.       — Не знаю, — наконец честно признался он. — Сначала бесило. Потом… привык. А теперь… — он замолчал, не в силах подобрать слова.       — А теперь ты ждешь этих встреч, — догадалась девушка. — И боишься, что он скоро уедет.              Рома резко поднял на нее глаза.       — С чего ты взяла?       — Потому что ты только что про это сказал, не сказав ни слова. Лицо у тебя стало такое… потерянное. — Вика положила руку на его локоть. — Ром, будь осторожен. Он старше. Он из другого мира. И он уедет. Ты это понимаешь?       — Понимаю, — тихо ответил студент. И это была правда. Понимал головой. Но где-то глубже, в том месте, где рождались необъяснимые чувства, это понимание отказывалось приниматься. Там жила надежда, что месяц может растянуться. Или что что-то изменится.       Той же ночью, во время вечерней смены, их Квитко стал брать все чаще, оказывается, если это не преддверие праздников, то работается так же, как утром, Петр зашел позже обычного. Он выглядел уставшим. Темные круги под глазами, чуть более резкие движения. Рома по привычке подошел к его столику.       — Добрый вечер. Кофе? Или сразу ужин?       Петр поднял на него взгляд, и в его серых глазах Рома увидел что-то тяжелое.       — Кофе. Крепкий. И… что-нибудь, что не нужно долго жевать. Устал.       — Проблемы? — спросил Рома, прежде чем осознал, что перешел грань между официантом и… кем-то еще.       Петр улыбнулся, но улыбка была безжизненной.       — Die Probleme? Immer. В Германии коллега чуть не провернул сомнительную сделку. Теперь мне разгребать и спасать репутацию. Иногда я ненавижу свой бизнес.       Рома кивнул, чувствуя странную жалость. Он всегда видел Петра уверенным, собранным. А сейчас перед ним был просто уставший человек, загруженный проблемами.       — Сейчас принесу кофе и закуску. Наш шеф сегодня делал тартар из тунца, довольно легкий.       — Danke, — Петр закрыл глаза, потирая переносицу.       Рома быстро выполнил заказ. Когда он принес кофе, Петр сидел в той же позе.       — Ваш кофе. И тартар.       Петр открыл глаза.       — Спасибо, Роман. Вы… очень внимательны.       — Это работа, — автоматически ответил Рома, но тут же пожалел. Это звучало холодно.       — Nein, — тихо сказал Петр. — Это не просто работа. Не все были бы так внимательны. Большинство просто принесли бы заказ и ушли.       Рома замер с подносом в руках. В тихом, полупустом зале его слова прозвучали особенно громко.       — Ну… вы же постоянный гость. И… — он запнулся, не зная, что сказать.       — И что? — Петр смотрел на него, и усталость в его глазах смешалась с каким-то другим, глубоким интересом.       — И я привык, — наконец выдохнул кареглазый, чувствуя, как снова предательски краснеют кончики ушей. Картавость, которую он старался контролировать, дала о себе знать в слове «привык».       Петр услышал. Его взгляд смягчился.       — Привык, — повторил он, и в его произношении это слово звучало как что-то ценное. — Я тоже привык. К этим вечерам. К вашим… рекомендациям. И к вашему смеху.       Рома не знал, что ответить. Он стоял, чувствуя, как под взглядом Петра по его коже бегут мурашки.       — Мне… надо работать, — пробормотал он, указывая подносом на другие столики.       — Конечно, — кивнул Петр. — Извините, что отвлекаю.              Рома быстро ушел, но ощущение этого разговора осталось с ним до конца смены.

Я тоже привык.

      Это значило, что он был не один в этом странном танце привыкания. Петр чувствовал то же самое. И это было одновременно пугающе и пьяняще.       Когда Рома закончил работу и вышел на улицу, его ждал сюрприз. Возле служебного выхода, прислонившись к стене, курил Петр. Он уже не выглядел таким разбитым, но усталость все еще читалась в его позе.       — Вы чего тут? — удивился Рома.       — Ждал Вас, — просто сказал Петр, бросая окурок. — Хотел еще раз поблагодарить. За заботу. И… хотел спросить. Вы говорили, что ищете базу для преддипломной практики?       Рома насторожился.       — Да… пока безрезультатно. Все нормальные места уже разобрали, а что осталось… не очень.       Петр помолчал, как бы взвешивая слова.       — У меня есть знакомые в нескольких международных компаниях здесь, в городе. И… в моей собственной фирме в Мюнхене иногда берут практикантов. Если интересно… я могу дать контакты. Или даже… рассмотреть вашу кандидатуру у себя. Ваша специальность ведь мировая экономика, она может быть полезна.       Рома остолбенел. Это было не просто вежливое участие. Это было конкретное предложение помощи. Серьезное.       — Я… не знаю, что сказать, — честно признался он. — Это очень… неожиданно.       — Не нужно ничего говорить сейчас, — Петр улыбнулся, и на этот раз улыбка достигла его глаз. — Просто знайте, что вариант есть. Подумайте. Месяц у вас еще есть, — он произнес последнюю фразу с легкой, едва уловимой грустинкой.       — Спасибо, — сказал Рома, и это слово вышло тихим, но искренним. — Я… правда, спасибо.       — Bitte, — ответил Петр. — Тогда, gute Nacht, Роман. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи.       Петр кивнул и зашагал к своей машине. Рома смотрел ему вслед, пока задние фары не растворились в ночном потоке.       Он шел домой, и в голове у него был полный хаос. Предложение о практике. Внимание. Слова. Весь этот месяц, который начался с панического крика и унижения, превратился в нечто невообразимо сложное и глубокое.       Он открыл дверь своей студии, включил свет и упал на кровать, уставившись в потолок. Вика была права. Он ждал этих встреч. И он боялся, что Шульц уедет. Но теперь к этому страху добавилась новая ниточка, возможность. Возможность продолжить это… что бы это ни было. Практика в Германии. Рядом с ним. В его компании.       — Ты совсем ебнулся, Квитко, — сказал он себе вслух в тишине квартиры. — Он тебе просто помогает, как помогают знакомому. Роман, не выдумывай роман на ровном месте.       Но воспоминание о взгляде Петра, уставшем и в то же время теплом, о его голосе, произносящем «привык», не давало покоя. Оно было как щепотка соли в пресном блюде немного, но меняло весь вкус.       Рома перевернулся на бок и закрыл глаза. До конца месяца оставалось чуть больше двух недель. Две недели привычных встреч, разговоров, этого странного, комфортного напряжения между ними. А потом… пустота. Или что? Он не знал. И от этой неизвестности было и страшно, и… чертовски интересно.       Он уснул с мыслью, что завтра снова будет четверг. И Петр, скорее всего, придет в ресторан. И Рома, как ни пытался себя остановить, ждал этого. Ждал с глупой, детской надеждой, которая упрямо отказывалась слушать голос разума.

Продолжение следует …