ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Последняя неделя февраля принесла с собой промозглую оттепель, слякоть под ногами и странное чувство подвешенности в душе Ромы. Месяц истекал, как песок в часах. Последняя пара немецкого была назначена на среду, и Рома ловил себя на противоречивых чувствах. С одной стороны было облегчение. Больше не нужно будет напрягаться, краснеть, контролировать каждое слово под пристальным взглядом. Исчезнет этот постоянный источник смущения и странного внутреннего трепета. С другой стороны… Что останется? Только вечера в ресторане? Но и они, как Рома смутно догадывался, были привязаны к его пребыванию здесь. Зачем Петру ходить в «Родное место», если он больше не преподаватель в местном вузе? Разве что к друзьям. К Степану. А с ним, Ромой, какие могут быть дела?       Последняя пара прошла удивительно буднично. Шульц вел себя абсолютно профессионально. Он провел итоговый опрос, раздал какие-то распечатанные материалы с базовыми фразами «на будущее», пожелал всем успехов в учебе и попрощался суховатым, но вежливым «Auf Wiedersehen». Никаких особых взглядов в сторону Ромы, никаких намеков. Как будто ничего и не было. Как будто все эти разговоры, смех, теплое «привык», просто мираж. Рома вышел из аудитории с каменным лицом, но внутри все клокотало от непонятной обиды.       — Ну вот и всё. Отработал месяц и свободен. И я свободен. Отлично.       Прошло несколько дней. В понедельник, когда у группы по расписанию снова должен был быть немецкий, в аудиторию, опираясь на здоровую руку и с гипсом на левой, вошла Маргарита Николаевна. Она выглядела уставшей, но довольной.       — Здравствуйте, здравствуйте, садитесь, — затараторила она. — Ну что, скучали? Я вот по вам скучала. Рука, конечно, доставляет неудобства, но мы как-нибудь сработаемся. Открывайте учебники на странице… э-э-э… пятьдесят третьей. Или нет, на пятидесятой. В общем, где мы остановились?       Наступила привычная, почти уютная рутина абсолютного беспорядка. Кто-то списывал упражнения с телефона, кто-то тихо болтал, Маргарита Николаевна, устроившись поудобнее, периодически что-то писала в своем блокноте, явно не имеющем отношения к предмету. Знакомое чувство халявы и полного пофигизма вернулось. И именно в этот момент Рому накрыло.       Его не радовало, что можно ничего не делать. Его раздражала эта безалаберность. Ему было… скучно. Пусто. Не хватало четкого, структурированного голоса с акцентом, требовавшего внимания. Не хватало вызова. Не хватало этих серых глаз, которые видели, когда они ленятся, и подбадривали, когда у них получалось. Черт возьми, ему даже не хватало поправок к его картавому «р».       — Что со мной не так? — думал он, бессмысленно водя ручкой по полям тетради. — Должен радоваться, а чувствую себя, будто меня лишили чего-то важного. Может, взять дополнительные занятия? Подтянуть язык для диплома?       И мысль, естественно, тут же метнулась к Петру. Кто, как не он? Носитель языка, который уже знает его слабые места. И они же… почти друзья. Вроде бы. После разговора о практике все как-то сдвинулось. Рома даже позволил себе думать, что между ними возникла какая-то связь.       После пары, окрыленный этой идеей, он отправился не домой, а на работу. У него была вечерняя смена. Он зашел в «Родное место» с заднего хода, переоделся и вышел в зал, машинально пробегая глазами по столам. «Уголок у окна» был пуст. Ничего удивительного, еще рано. Петр обычно приходил ближе к восьми.       Но восемь, девять, десять часов настало, а знакомой высокой фигуры в дверях не появлялось. Рома обслуживал других гостей, шутил с коллегами, но внутренне был напряжен, как струна. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит на вход.       — Наверное, дела. Или ужинает где-то еще. — Но в глубине души копошилась тревога.       Под конец смены, когда гостей почти не осталось, он не выдержал и подошел к Никите Сергеевичу, который сводил кассу в баре.       — Никита, а… Шульц сегодня не приходил?       Никита поднял на него взгляд из-под очков, которые съехали на кончик носа.       — Петр? Нет, не был. Ему некогда, по ходу, он же скоро вообще отчаливает.       Холодная волна прокатилась по спине Ромы.       — Как… отчаливает?              — Ну уезжает. В Германию. Говорил недавно, что дела его там уже кличат, загостился тут. На этой неделе, кажется, или в начале следующей. Чего ты аж побелел? — Никита с любопытством уставился на официанта.       Но Рома его уже не слышал. В ушах стоял гул. Уезжает. На этой неделе. И ему, Роме, ни слова. Ни одного намека в их последних, вроде бы теплых разговорах. «Я тоже привык», черт бы тебя побрал! Привык, а потом взял и собрал чемоданы, даже не попрощавшись?       Гнев, горячий, обжигающий и горький, поднялся из самой глубины. Он чувствовал себя обманутым. Использованным. Забавной игрушкой на месяц. «Nett». Да, очень nett. Показал местному убогому студентишке немного внимания, поиграл в благодетеля с предложением о практике, а потом фить и исчез, как будто его и не было.       — Все нормально, — скривив губы, процедил Рома и, не дожидаясь конца формальностей, пошел переодеваться. Он чувствовал, как дрожат руки, когда он расстегивал бабочку. — Почему я вообще расстроился? Чего я ждал? Что он пригласит меня с собой в Германию? Я ему никто. Просто студент. Просто официант.       Он вышел на холодную улицу, и слякоть мгновенно намочила кроссовки, но он почти не заметил этого. В голове стучала одна мысль:       — Он уезжает, и даже не сказал.       Дома он швырнул куртку на стул, упал на кровать и уставился в потолок. Гнев постепенно сменялся горечью и глупой, детской обидой. Он включил телефон, бесцельно листая ленту. И тут пришло сообщение. С незнакомого номера. Текст был короткий, набран латиницей.             Неизвестный пользователь: Ты искал меня сегодня, nett?       Сердце екнуло. «Nett». Это же его слово. Его фирменное словечко. Рома сразу понял, кто это. Гнев вспыхнул с новой силой. Он быстро набрал ответ, стараясь казаться равнодушным, саркастичным.             Вы: не то чтобы       Он ждал мгновенного ответа, как обычно бывало в их разговорах в ресторане, Петр всегда отвечал быстро. Но на этот раз тишина затянулась. Прошло пять, десять, двадцать минут. Рома уже начал думать, что это чья-то дурацкая шутка, когда телефон наконец завибрировал.             Неизвестный пользователь: Прости что так долго молчал, пытался понять твою фразу       Рома нахмурился. Что тут непонятного? «Не то чтобы» — стандартный ответ, когда не хочешь показать заинтересованность. Он, стиснув зубы, написал другое, переходя к сути.             Вы: Никита Сергеевич сказал, что Вы скоро уезжаете       Ответ пришел почти мгновенно.             Неизвестный пользователь: да, я тут загостил, нужно возвращаться домой, втягиваться в работу обратно       Вот так просто. Сухо. Без эмоций. Как деловое письмо. Рома почувствовал, как у него перехватывает дыхание от новой волны обиды. Он помолчал, пытаясь собраться с мыслями, сжать в кулак эту дурацкую дрожь в пальцах. Потом написал снова, уходя в сторону.             Вы: у нас вернулась прошлая преподавательница       Петр ответил тут же.             Неизвестный пользователь: Я знаю, теперь вас не будут мучить с произношением и переводом.       Это было последней каплей. «Мучить». Да, конечно. Для него все это время было «мучением». Обучение его, общение — все было тяжкой обузой, от которой он теперь с радостью избавляется. Рома больше не мог вести эту текстовую перепалку. Ему нужно было слышать голос. Нужно было высказать все в лицо, даже если это лицо будет за тысячи километров.       Просидев некоторое время в раздумьях с телефоном в руках он с силой ткнул в иконку вызова на незнакомом номере. Трубку взяли не сразу. На четвертый гудок он услышал шуршание, невнятное бормотание, и наконец голос Петра, сонный и спутанный, явно на родном языке:       — Hallo? Wer ist da? Was ist passiert?       — Это Роман, — отрезал Рома, сжимая подушку так, что пальцы побелели. Его голос прозвучал резко и громко в тишине его студии.       На той стороне наступила короткая пауза, затем фоновый шум уменьшился, как будто Петр вышел в другое помещение.       — Роман? Все в порядке? — спросил он уже по-русски, но все еще с заметной сонной хрипотцой.       — Нет, не в порядке! — выпалил Рома, и слова понеслись волной, которую он уже не мог сдержать. — Почему Вы мне ничего не сказали? Почему я должен узнавать от начальства, что Вы уезжаете? Мы же… мы общались. Я думал, мы… почти друзья. Или это просто мне так казалось? Для вас это было просто развлечение на месяц? «А, посмотрю, как русский мальчик краснеет и картавит, а потом уеду, даже не попрощавшись»? Это так по-европейски вежливо? У немцев принято так прощаться?       Он выдохнул, чувствуя, как горит лицо и щиплет глаза. На другом конце провода было тихо так долго, что Рома подумал, не положил ли Петр трубку.       — Роман… — наконец произнес Петр, и в его голосе слышалась не злость, а растерянность. — Роман, Hör auf. Bitte hör auf. Остановись. Я не понимаю.       — Чего тут не понимать? — почти крикнул Рома. — Вы уезжаете! И не сказали мне! Почему?       — Но… до отъезда еще неделя, — сказал Петр, и его тон стал медленнее, обдуманнее, будто он говорил с ребенком или с сумасшедшим. — Мы бы увиделись. Я бы обязательно обо всем сказал. Мы бы встретились. Я не просто так… исчез бы.       — А почему не сказали раньше? — настаивал Рома, понимая, что звучит иррационально, но не в силах остановиться. — Разве друзья не предупреждают друзей о таких вещах? Чтобы можно было… я не знаю… попрощаться нормально?       Еще одна пауза. Более тяжелая.       — Роман… почему это так важно для тебя? — спросил Петр, голос был тихим, но в нем прозвучал неожиданно острый, проникающий прямо в душу вопрос.       Рома обомлел. Вся ярость споткнулась об эту простую фразу. Почему это важно? Потому что… потому что он привык. Потому что эти встречи стали яркими пятнами в его суматошных буднях. Потому что в серых глазах Петра он видел не насмешку, а интерес. Потому что… он боялся этого чувства пустоты, которое теперь испытывал. И он не мог в этом, признаться. Ни за что.       Он замолчал, тяжело дыша в трубку. Гнев уходил, оставляя после себя лишь смущение и стыд за свою вспышку. Хотелось отключить звонок и выбросить телефон в окно, лишь бы только не отвечать на подобные вопросы.       — Я… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я просто хотел… спросить. Не возьметесь ли вы за дополнительные занятия? Репетиторство. По немецкому. Мне… нужно подтянуть.       Он выпалил это как последнее прибежище, как жалкое оправдание своей истерике. На том конце провода он услышал короткий, облегченный выдох. Словно Петр тоже был сбит с толку и теперь нащупывал твердую почву.       — Репетиторство? — переспросил он. — Конечно, я не против. Я же предлагал помощь. Даже если я уеду, мы можем заниматься дистанционно. По видео. Это возможно.       — Здорово, — быстро, почти механически сказал Рома. — Спасибо. Тогда… ладно. Извините за беспокойство.       — Роман, подожди…       Но Рома уже не слушал. Он нажал на красную кнопку, отключил звонок и швырнул телефон на другую сторону кровати. Он лежал, уставившись в темноту, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Что он только что сделал? Устроил истерику из-за того, что взрослый, самостоятельный мужчина не поставил его, студента-официанта, в известность о своих планах. Предложил репетиторство. Какая жалкая, смешная попытка сохранить связь.       — Все, — мрачно подумал он. — Теперь он точно решит, что я ненормальный. И правильно решит.       Он не знал, что на том конце провода Петр еще долго сидел в полутемном номере отеля с телефоном в руке, глядя на потухший экран с выражением глубокого, заинтересованного недоумения на лице.       — Warum ist es dir so wichtig? — мысленно повторил он вопрос. И ответ, который начал медленно проступать в его сознании, был одновременно пугающим и невероятно притягательным.

***

      Следующие несколько дней Рома избегал ресторан, когда там мог быть Петр. Он брал утренние смены, менялся с коллегами, ссылался на учебу. Он не отвечал на новые сообщения от незнакомого номера, Петр написал еще пару раз что-то по типу: «Роман, мы можем поговорить?» и «Я буду сегодня в ресторане. Приходи». Он пытался загнать себя в привычную рамку: учеба, работа, дом. Но рамка дала трещину. Все казалось пресным и бессмысленным.       А тем временем на работе назревал еще один банкет. В пятницу в одном из залов «Родное место» собралась компания: Степан, Михаил, Никита Сергеевич и еще пара друзей Петра из России. Повод — «проводы немца», его скорое возвращение домой. Веселье было негромким, мужским, с обильными возлияниями. В соседнем зале в это же время проходил другой банкет — корпоратив небольшой фирмы, более пьяный и более шумный. Рома, Настя, Соня и еще некоторые официанты работали именно там.       Рома метался между столиками, стараясь не думать ни о чем, кроме работы. Он автоматически улыбался, разносил блюда, убирал посуду. Но его внутренний радар был настроен на соседний зал. Он краем глаза видел, как мимо проходит Степан, уже изрядно навеселе, слышал обрывки тостов и все более громкий смех. И где-то там был он.       Примерно в середине вечера, когда Рома, неся поднос с грязными бокалами, спешил на кухню, он решил срезать путь через небольшой коридорчик, соединявший оба зала. Он не заметил в полумраке фигуру, вышедшую из туалета.       Он врезался. Не сильно, но достаточно, чтобы бокалы на подносе звякнули. Он инстинктивно попытался удержать равновесие, и чья-то сильная, знакомая рука обхватила его за талию, прижав к твердому, теплому телу. Запах дорогого парфюма, смешанный с виски и чем-то неуловимо индивидуальным, ударил в нос.       Квитко замер. Он медленно поднял голову. Серые глаза, затуманенные алкоголем, но все такие же пронзительные, смотрели на него. Петр. Он был в расстегнутой на две верхние пуговицы рубашке, без пиджака, волосы слегка растрепаны.       Время словно замедлилось. Рома не кричал, не вырывался. Он просто вытаращил глаза, чувствуя, как по его щекам разливается жар, а сердце колотится где-то в горле. Рука Шульца на его талии горела сквозь тонкую ткань рубашки.       — Спасибо, — тихо, почти беззвучно пробормотал Рома, выпрямился и сделал движение, чтобы освободиться от руки которая перебралась с талии на локоть.       Но рука не отпустила. Наоборот, пальцы впились чуть крепче.       — Роман, — голос Петра был низким, хриплым от алкоголя, но твердым. — Кажется, нам нужно поговорить.       — Сейчас я на работе, — быстро ответил Рома, пытаясь вырвать руку, которой прижимал поднос.       — Я могу подождать, — не отступал Петр.       — Банкет может длиться еще долго, непонятно сколько, — возразил Рома, наращивая напор, но Петр не ослаблял хватку.       — Это не важно. Я все равно подожду. Или… — он наклонился чуть ближе, и от его дыхания, сдобренного виски, стало тепло щеке Ромы, — или я приеду к тебе домой. Как только ты закончишь. Выбирай.       Рома посмотрел на него с недоверием, почти с вызовом. Он не верил этим словам. Петр был пьян. Завтра он все забудет. Или не забудет, но предпочтет не вспоминать.       Петр, словно прочитав его мысли, медленно, не отпуская руку, сунул свободной рукой в карман брюк и вытащил ключ-карту от номера в отеле. Он сунул ее Роме в нагрудный карман рубашки.       — Вот. Как закончишь смену, вызови такси. Я оплачу. И приезжай по этому адресу. — Он сказал название какого-то популярного отеля в центре города. — Номер на карте. Я буду ждать.       Он наконец разжал пальцы, отпуская Рому. Тот, словно ошпаренный, отскочил на шаг, сжимая в потной ладони холодный пластик ключа. Он посмотрел на Петра, потом на ключ, потом снова на Петра. В его голове царил хаос.       — Иди, — мягко сказал Петр, кивая в сторону кухни. — Работай. Я буду ждать.       Он развернулся и пошел обратно в свой зал, немного пошатываясь, но с неожиданной для пьяного человека решительностью.       Рома стоял еще с минуту, потом резко встряхнул головой и почти побежал на кухню. Весь остаток банкета он работал на автомате. Мысли кружились, как бешеные. Ехать? Не ехать? Это ловушка? Это что, приглашение? На что? Петр был пьян. В номере отеля. Один. А он… он был зол, обижен, смущен и чертовски заинтригован.       Когда гости наконец разошлись, и команда начала убирать зал, Настя подошла к нему.       — Ром, ты как сквозь землю провалился в середине вечера. Что случилось? Видела, как ты столкнулся со своим немцем в коридоре. Он тебе что, опять руки распустил?       — Нет, — коротко ответил Рома, протирая стол. — Просто… разговорились.       — С таким-то видом? — скептически хмыкнула Настя. — У тебя лицо, как будто тебе предложили или прыгнуть с моста, или съесть стул. Что случилось-то?       — Ничего, — буркнул Рома. — Просто устал.       Но он знал, что это не просто усталость. У него в кармане лежал ключ от номера в отеле «Grand». И немец ждал.       Он освободился последним, когда уже все было готово к закрытию. Вышел на пустую ночную улицу. Холодный воздух обжег легкие. Он достал ключ-карту, повертел ее в пальцах. Адрес отеля был в пятнадцати минутах езды. Он вздохнул, открыл приложение и вызвал такси.       Дорога прошла в тумане. Он почти не помнил, как вышел из машины, как прошел через роскошный, залитый светом вестибюль, вызывающий у него комплекс неполноценности одним своим видом, как нашел нужный лифт и нужный этаж. Он стоял перед дверью номера, ключ в дрожащей руке.       — Последний шанс развернуться и уйти, — шептал внутренний голос. Но что-то более сильное, любопытство, обида, надежда, что заставило его приложить карту к считывателю. Замок тихо щелкнул.       Он вошел. Номер был большим, стильным и полутемным. Горел только торшер у огромного дивана. На этом диване, раскинувшись в позе звезды и уставившись в потолок, лежал Петр. Он сбросил рубашку, остался в черных брюках и черной майке, обтягивающей рельефный торс. Его глаза были закрыты, но, когда дверь закрылась, он медленно повернул голову.       Увидев Рому, он не удивился. Он просто слабо улыбнулся, и его голос, густой и пьяный, прозвучал по-немецки:       — Komm herein. Mach es dir bequem. … Irgendwo.       Рома не понял слов, но интуитивно уловил смысл. Он снял куртку, не зная, куда ее деть, в конце концов повесил на спинку стула у мини-бара. Он подошел и сел на край того же дивана, но на расстоянии от раскинувшегося тела.       Петр лежал, не двигаясь, только его грудь медленно поднималась и опускалась. Потом, не открывая глаз, он протянул руку. Его пальцы нашли руку Ромы, лежащую на коленях, и обхватили ее. Рома вздрогнул от неожиданности, но не выдернул ладонь. Прикосновение было теплым, твердым, влажным от испарины. Петр крепко сжал его руку, словно проверяя, реально ли это.       Они сидели так в тишине несколько минут. Рома слышал только свое дыхание и тихое потрескивание льда в забытом на столике стакане. Наконец он не выдержал.       — Зачем Вы меня сюда позвали? — спросил он тихо, но четко.       Петр медленно открыл глаза. Он повернул голову, и его мутный, но сфокусировавшийся взгляд упал на Рому.       — Warum… — начал он на немецком, потом сморщился, словно собираясь с мыслями, и начал заново, на русском, выговаривая слова с преувеличенной медлительностью пьяного человека, пытающегося сохранить нить мысли. — Я… хотел. Провести с тобой. Больше времени. — Он еще крепче сжал руку Ромы, так что тому стало почти больно.       Рома почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.       — Это можно было сделать и потом. Не после моей смены. Вы же сами сказали, что нам нужно «поговорить». Так, о чем? — голос его дрогнул.       Петр приподнялся на локте. Его лицо оказалось совсем близко. Глаза, серые и глубокие, впились в Рому.       — Роман, — произнес он, и в его голосе не было ни насмешки, ни сухости. Была усталость, искренность и что-то еще. — Nett. Мы… друзья?       Вопрос повис в воздухе, простой и одновременно невероятно сложный. Рома задержал на нем взгляд, потом пожал плечами, опустив глаза. Он боялся ответить.       Петр вздохнул.       — Nett. А если… если я не хочу быть с тобой друзьями?       Рома резко поднял на него глаза, нахмурившись. Что это за игра?       — Что… что вам не нравится? — спросил он с вызовом.       — Nein, nein, überhaupt nicht, — быстро, почти торопливо сказал Петр, качая головой. Он снова приблизился, и его дыхание согрело кожу Ромы. — Наоборот. Gut gefallen.       Простая фраза. «Нравится». Рома понял ее. И он понял все. Щеки, шея, уши, все мгновенно залилось ярким румянцем. Он попытался отодвинуться, но Петр не отпускал его руку.       — Gut gefallen, — повторил Петр, глядя на него с такой интенсивностью, что у Ромы перехватило дыхание. — Настолько, что не хочу отсюда уезжать. Aber … не могу оставить бизнес без присмотра. Надолго. Nett, мы… мы ведь будем поддерживать общение?       Рома не мог говорить. Он мог только кивать, глотая ком в горле. Его мир перевернулся за последние пять минут.       Петр увидел кивок. Облегчение мелькнуло в его глазах. Он потянул за руку Рому, и тот, потеряв равновесие, упал на диван рядом с ним. В следующее мгновение сильные руки обхватили его, притянули к твердой, горячей груди. Петр обнял его крепко, почти до хруста в ребрах, уткнувшись лицом в его шею, в волосы. Рома замер, ошеломленный. Это были не дружеские похлопывающие объятия. Это было что-то другое. Что-то жаждущее, отчаянное.       — Vertrau mir, Schatz, — прошептал Петр ему в ухо, и незнакомое ласковое слово «Schatz» обожгло Рому, как раскаленный металл. — Я постараюсь быстро все решить. И вернусь. Через некоторое время. Ты… подождешь?       Он повалил их на диван и говорил дальше, бормотал что-то о своей компании, о логистике, о Мюнхене. Это был пьяный, сонный бред, но Рома слушал, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая запах кожи, алкоголя и чего-то невыразимо своего. Потом речь Петра стала бессвязнее. Он заговорил о практике Ромы, о том, что тому нужно срочно выбрать базу, и что он, Петр, готов взять его к себе в фирму. Он говорил, говорил, а Рома, оглушенный признанием, теплом объятий и всем, что произошло, почти не слышал. Его разум отказывался обрабатывать информацию.       Петр, заметив его молчание и неподвижность, видимо, решил, что тот засыпает. Он замолчал, потом мягко, почти нежно, чмокнул Рому в губы. Легкое, мимолетное прикосновение, но от него по всему телу Ромы пробежал электрический разряд.       — Пора спать, — тихо сказал Петр, его голос стал густым и сонным. — Süße Träume, Schatz. — Он перевернулся, притянув Рому к себе ближе, как большую мягкую игрушку, уткнулся носом ему в плечо и почти мгновенно его дыхание стало ровным и глубоким.       Рома лежал, не двигаясь, прижатый к спящему мужчине. Его сердце колотилось так, что, казалось, разбудит весь отель. «Gut gefallen». Ему нравился. Петр Герхрд Шульц. Нравился ему, Роме. Не как студенту, не как официанту. А как… Он не смел додумать.       Он лежал, слушая биение чужого сердца совсем рядом, чувствуя тяжесть руки на своей талии, и медленно, очень медленно, напряжение начало покидать его тело. Страх, гнев, обида, все растворилось в этом нелепом, теплом, пьяном признании. Он закрыл глаза. В голове крутилось одно слово, которое Петр назвал его «Schatz». И странное, щемящее чувство, которое он так боялся признать, наконец вырвалось на свободу, затопив его изнутри теплом.       Он не знал, что будет завтра. Не знал, сдержит ли Петр свои слова, вернется ли, поможет ли с практикой. Не знал, что будет с этим… чем бы это ни было. Но сейчас, в эту минуту, в темноте чужого номера в дорогом отеле, в объятиях спящего немца, он чувствовал себя так, как не чувствовал очень давно. Нужным. Желанным. И что самое парадоксальное, в полной безопасности и покое.       Он осторожно придвинулся ближе, чувствуя, как его веки тяжелеют. Через некоторое время, под мерный звук дыхания рядом, он тоже уснул.

Продолжение следует …