ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Их жизнь в Мюнхене обрела ту самую зыбкую, но опору, на которой можно было строить планы дальше, чем на месяц вперед. Прошло почти полгода с тех пор, как Рома официально переехал. Полгода немецкой зимы, сменившейся влажной, зеленой весной и теперь полным, жарким летом. Они привыкли друг к другу, как привыкают к любимому креслу знали все выпуклости и впадины характера, все удобные и не очень позы.       Работа Ромы шла в гору. После того как он перестал воспринимать себя как «питомца босса» и начал вести себя как специалист, коллеги окончательно приняли его в свой круг. Даже фрау Хоффман начала иногда приглашать его на кофе-брейк с остальными аналитиками. Его картавость стала фирменной фишкой, своеобразным паролем: «А, это Квитко звонит! По голосу слышно». Он уже не вздрагивал, когда кто-то в коридоре окликал его «Herr Kvitko», и научился уверенно произносить самые заковыристые немецкие термины, даже если его «r» в слове «Frachtbrief» все еще напоминало что-то среднее между рычанием и мяуканьем.       В конце рабочего дня, когда Рома заканчивал отчет по логистическим рискам в Польше, ему позвонил Никита Сергеевич. Звонок из Москвы среди недели был неожиданным.       — Ромка, привет. Не занят?       — Никита! Нет, все нормально. Что случилось? — Рома отложил ручку, насторожившись.       — Да так, ничего криминального. Степан тут бухает с твоим немцем, который в Москву прикатил. Ну, Петром. И мне, значит, Степан сквозь пьяные слезы поведал, что у них там в семье, у Шульцев, какие-то дела… Наследственные. Не то чтобы проблемы, но… видимо, напряги. Петр-то тебе ничего не говорил?       Рома почувствовал, как в животе похолодело. Петр действительно уже три дня был в Москве по делам филиала, в этот раз они не поехали вместе. Они разговаривали по вечерам, все как обычно. Петр жаловался на бюрократию, спрашивал, как у Ромы дела, говорил, что скучает. Ни слова о каких-то семейных делах.       — Нет, — честно ответил Рома. — Ни слова.       — Ну, может, и не важно. Но Степан бурчал что-то про «старика-отца», «семейный совет» и что «Петя наш совсем загруженный ходит». Думал, спросить, но теперь предупредить. Мало ли.       Поблагодарив Никиту и пообещав зайти в «Родное место» в следующий визит, Рома положил трубку. Беспокойство, гадкое и липкое, заползло под кожу. Почему Петр не сказал? Опять? Как тогда с отъездом? Они же договорились говорить о важном. Даже о неприятном.       Он попытался дозвониться Петру, но тот не брал трубку. Видимо, был на том самом «семейном совете» или еще на каких встречах. Рома сидел в своем кабинете и смотрел на темнеющее за окном небо. Обида подступала комом к горлу. Они столько всего прошли, научились доверять, а тут снова эта изоляция.       Петр позвонил поздно, уже глубокой ночью по мюнхенскому времени. Его голос звучал устало, но ровно.       — Schatz, извини, не мог ответить раньше. Завален делами.       — Никита звонил, — сразу, без предисловий, сказал Рома. — Сказал, что у тебя какие-то семейные дела. Это правда?       На той стороне провода повисло тяжелое молчание.       — Да, — наконец выдохнул Петр. — Это правда. Но это не то, о чем стоит беспокоиться. Просто… немецкая бюрократия, смешанная с семейными разборками. Скучно и утомительно.       — Почему ты мне не сказал? — спросил Рома, и его голос предательски дрогнул. Он ненавидел себя за эту слабину, но не мог сдержаться.       — Потому что это не имеет к тебе отношения, — прозвучал ответ, резче, чем Петр, вероятно, хотел. — Это мое прошлое. Моя семья в Гамбурге. Ты с ними не знаком. Зачем тебе лишний стресс?       «Не имеет отношения». Фраза ударила, как пощечина. Рома сжал телефон так, что пальцы побелели.       — Я думал, мы близки. Что все, что тебя касается, касается и меня. Хотя бы потому, что это тебя беспокоит. А раз беспокоит тебя, то и меня.       — Роман, это сложно объяснить по телефону, — в голосе Петра послышалось раздражение, усталое и настоящее. — Здесь… много нюансов. Юридических, эмоциональных. Я не хотел грузить тебя этим, пока сам не разберусь.       — Вот именно «грузить». Как будто я какая-то хрустальная ваза, которая разобьется от плохих новостей, — с горечью сказал Рома. — Петр, я не ребенок. Я могу разделить с тобой не только хорошее. Я хочу разделять и плохое. Иначе какое это партнерство?       Еще одна пауза. Более долгая.       — Ты прав, — тихо признал Петр. — Извини. Я… привык все решать сам. Держать все под контролем и никак не могу от этого отвыкнуть, даже после нашей договоренности. Расскажу все, когда вернусь. Обещаю. Это просто… мерзкая история с деньгами и старыми обидами.       — Когда возвращаешься?       — Послезавтра вечером.       — Хорошо. Я буду ждать.       Разговор закончился формально, с ощущением недоговоренности и легкой трещины. Рома лег спать, но сон не шел. Он ворочался на своей стороне кровати, они уже давно не делили стороны, но сейчас Рома сознательно отодвинулся к краю, и его грызли противоречивые чувства, обида, понимание, страх, что Петр снова отстраняется.       Петр вернулся в Мюнхен поздно вечером, выглядел он, как после тяжелой битвы не физически, а морально. Под глазами были темные круги, движения резкие. Он бросил чемодан в прихожей и, не раздеваясь, прошел на кухню, налил себе виски.       — Рассказывай, — тихо сказал Рома, прислонившись к дверному косяку.       Петр выпил залпом, закашлялся и начал. История, действительно, была мерзкой. Его отец, старый, властный гамбургский судостроитель, тяжело заболел. И под давлением болезни и второй, молодой жены решил переписать завещание, существенно урезав долю Петра и его сестры в пользу сводных детей от нового брака. Петру, как самому успешному из детей, предлагалось «не беспокоиться», ведь у него и так есть свой бизнес. Но дело было не в деньгах, Петр и правда мог бы и не заметить потерю. Дело было в принципе, в старых ранах, в чувстве предательства со стороны отца, с которым у Петра всегда были сложные, отстраненные отношения.       — И теперь мы с Катрин должны нанимать юристов, встречаться с этим… семейным советом, выслушивать упреки мачехи, — Петр провел рукой по лицу. — Это унизительно и отвратительно. И я не хотел втягивать тебя в этот грязный семейный ад.       — Но я уже втянут, — сказал Рома, подходя ближе. — Потому что ты часть этого ада. И если тебе плохо, мне от этого тоже плохо. Понимаешь?       Он подошел и обнял Петра, прижавшись лбом к его шее. Тот сначала замер, потом обмяк, опустил голову и тяжело вздохнул.       — Es tut mir leid, — прошептал он. — Я справился плохо. В очередной раз.       — Да, справился плохо, — согласился Рома, не отпуская его. — Но теперь мы справимся вместе. Что дальше? Чем я могу помочь?       Петр обернулся и посмотрел на него. В его серых глазах была усталость, но и благодарность.       — Просто будь рядом. И, возможно, приготовь ужин. Я ничего не ел с утра. Bitte…       Это было очередным переломным моментом. Петр перестал скрывать детали. Он обсуждал с Ромой стратегию с юристами, делился гневом и разочарованием после особенно неприятных разговоров с отцом. Рома слушал, задавал вопросы, готовил ужин, наливал вино, просто сидел рядом, когда Петру нужно было помолчать. Он чувствовал, как их связь углубляется, переходя на новый уровень — уровень, где они были не просто любовниками или партнерами по быту, а настоящей опорой друг для друга в кризис.       Конечно, напряжение давало о себе знать. Петр стал более раздражительным, иногда срывался на пустяках. Однажды он резко оборвал Рому, когда тот что-то спросил о графике на неделю.       — Боже, Роман, я не могу сейчас думать о твоих планах на ужин в четверг! У меня голова разрывается от этих идиотских юридических формулировок!       Рома отпрянул, словно от удара. Но, сделав глубокий вдох, не полез в ответную перепалку.       — Хорошо, — сказал он спокойно. — Когда голова перестанет разрываться, дай знать. Я пока пойду погуляю.       Он ушел в парк, давая им обоим остыть. Когда вернулся, Петр уже ждал его у двери с виноватым видом.       — Bitte entschuldige. Прости. Это было ужасно. Я… я не справляюсь с гневом.       — Я знаю, — сказал Рома. — Но кричать на меня не выход. Я на твоей стороне, помнишь?       После этого инцидента Петр стал контролировать себя лучше. А Рома научился не принимать его вспышки на свой счет, понимая, что это выплеск напряжения, а не истинное отношение к нему.       Семейный кризис медленно, но верно двигался к разрешению. Юристы Петра оказались хороши, давление было оказано, и старый Шульц пошел на уступки, восстановив справедливое, по меркам немецкого права, распределение наследства. Когда все формальности были улажены, Петр заказал билеты в Гамбург, он должен был встретиться с отцом лично, чтобы поставить точку. И он спросил Рому:       — Ты поедешь со мной? Я не буду представлять тебя как… кого-то особого. Просто как коллегу, помощника. Но… мне будет легче, если ты будешь там.       Это было огромным шагом. Представить его семье, даже в такой нейтральной роли. Рома согласился, хотя внутри все сжалось от страха.       Гамбург встретил их промозглым ветром с Эльбы и строгой сдержанностью. Дом отца Петра был огромным, старым, полным темного дерева и тяжелой мебели. Сам Шульц-старший оказался высоким, тощим стариком с ледяными голубыми глазами и властным рукопожатием. Он едва кивнул Роме, когда Петр представил его как «коллегу из московского филиала, Романа Квитко», и больше не удостоил его вниманием.       Встреча проходила в кабинете. Рома сидел в стороне, делая вид, что изучает какие-то бумаги, но все его существо было настроено на Петра. Он видел, как тот держится, спина прямая, голос ровный, но пальцы, сжимавшие ручку, белые от напряжения. Они говорили о делах, о наследстве, о формальностях. Никаких личных тем. Никаких эмоций. Это было похоже на деловые переговоры между чужими людьми.       В какой-то момент, когда отец что-то язвительно сказал о «необязательности эмоциональных привязанностей в бизнесе», Петр вдруг оторвал взгляд от документов и посмотрел прямо на Рому. Не на отца, а на него. И в его взгляде не было ни страха, ни злости. Была просто усталость и… спокойная уверенность. Как будто этот взгляд говорил:       — Вот видишь, какой он. И вот видишь, я здесь, с тобой. И это важнее.       Рома едва заметно кивнул. И Петр, вернувшись к разговору, продолжил говорить тем же ровным, деловым тоном, но его плечи чуть расслабились.       После тяжелой, двухчасовой встречи они вышли на набережную. Петр молчал, закурив сигарету, привычка, к которой он возвращался только в сильнейшем стрессе.       — Ну? — наконец спросил Рома.       — Ну вот и все. Финансово все урегулировано. Эмоционально… ничего не изменилось. Он остался тем же. И я, наверное, тоже.       — Ты не такой как он, — тихо сказал Рома.       Петр посмотрел на него, и в углу его губ дрогнула что-то вроде улыбки.       — Спасибо. За то, что был здесь. Это… много значило.       Они пробыли в Гамбурге еще день, гуляли по порту, ели Fischbrötchen. Петр показывал ему места своего детства, без особого тепла, скорее, как экскурсовод. Но когда они вечером сидели в баре отеля, вид с которого был на воду, Петр сказал неожиданно:       — Знаешь, когда я был подростком и ссорился с отцом, я приходил сюда, на этот пирс, и смотрел на корабли. И мечтал уплыть куда-нибудь так далеко, чтобы он никогда не нашел. А теперь я смотрю на эти же корабли, и мне не хочется никуда уплывать. Потому что mein Anker уже не здесь.       Рома взял его руку под столом.       — И где он?       — Там, где ты, Schatz. В Мюнхене. В Москве. Не важно. Главное, что ты там.       Это, наверное, было самым откровенным признанием в любви, которое Рома от него слышал. Без пафоса, без красивых слов. Просто констатация факта.       Возвращение в Мюнхен было возвращением домой в полном смысле слова. Семейный шторм миновал, оставив после себя не разрушения, а, как ни странно, большее понимание и близость. Петр стал больше делиться, не только проблемами, но и мыслями, планами, даже страхами. Рома, в свою очередь, перестал бояться показаться навязчивым или слабым как того и требовал их договор.       В субботу они поехали на машине в Альпы, в маленькую деревушку, где у Петра была доля в небольшом гостевом доме. Вечером они сидели на деревянной террасе, смотрели на заснеженные вершины, розовые в лучах заката, и пили глинтвейн.       — Я подал документы, — вдруг сказал Петр.       — Куда? — удивился Рома.       — На оформление партнерства. Eingetragene Lebenspartnerschaft. Это не брак в полном смысле, но… это юридический статус. Дает некоторые права. Особенно если что-то случится.       Рома остолбенел. Он слышал об этом, но никогда не думал, что Петр, такой приватный, такой осторожный в юридических вопросах, решится на этот шаг так скоро.       — Почему? — был все, что он смог выдавить.       — Потому что после всей этой истории с отцом я понял, что не хочу, чтобы кто-то посторонний решал что-то за меня. И за нас. Если, Gott bewahre, что-то случится со мной, я хочу быть уверенным, что ты имеешь право принимать решения. Или хотя бы находиться рядом. А не быть отстраненным как «просто коллега» или «друг». — Петр помолчал. — И потому что я хочу, чтобы это было официально. Чтобы мир знал, что ты мой. И я — твой.       Рома смотрел на него, и комок в горле мешал дышать. Он подумал о том крике в ресторане, о паническом «я замужем», которое было маской, щитом. А теперь этот человек предлагал ему настоящую, юридически оформленную связь. Не из романтики, а из прагматичной заботы и глубокого чувства.       — Ты уверен? — прошептал он.       — Абсолютно, — Петр улыбнулся, и в его улыбке была та самая, редкая, беззащитная нежность. — Если ты, конечно, не против.       Рома не сказал ничего. Он просто встал, подошел к Петру, сел к нему на колени, обнял за шею и прижался лбом к его лбу.       — Я не против, — выдохнул он. — Я очень даже за.       И они сидели так, обнявшись, пока солнце не скрылось за горами, а звезды не зажглись в темно-синем небе. Холодный горный воздух щипал щеки, но внутри у Ромы было тепло и тихо. Все бури, и те, что снаружи, и те, что внутри, остались позади, или, по крайней мере, они научились проходить их вместе.

Продолжение следует …