ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Тридцатое декабря встретило их промозглой московской погодой — классической, с мокрым снегом, который тут же таял на асфальте, превращая город в огромную лужу с пробками. Самолет приземлился в Шереметьево около восьми вечера, и Рома, глядя в иллюминатор на знакомые огни, почувствовал, как в груди разливается странная смесь ностальгии, радости и легкого волнения.       Петр сидел рядом, листая что-то в телефоне. За последние месяцы он стал гораздо спокойнее относиться к перелетам или просто научился не показывать свое раздражение. Рома взял его за руку, и Петр, не отрываясь от экрана, машинально сжал его пальцы. Этот жест стал таким привычным, что они уже не замечали его.       — Волнуешься? — спросил Рома.       — Нет. С чего бы?       — Ну, Москва. Друзья. Новый год. Ты же говорил, что для немцев главный праздник Рождество.       — Говорил, — согласился Петр, откладывая телефон. — Но за все время я, кажется, начал втягиваться. Тем более что в этом году я здесь не просто так.              Рома хотел спросить, что значит «не просто так», но самолет уже коснулся полосы, и все мысли переключились на привычную суету: убрать телефон, собрать вещи, выйти.       В зале прилетов их ждали. Рома увидел их издалека: Миша, друг Петра, тот самый, из-за которого вся эта история вообще началась, и Лиля, одногруппница Ромы, с которой они прошли через ад сессий и веселые посиделки в «Родное место». Лиля размахивала руками, как будто они не виделись сто лет, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев.       — Ромка! — заорала она на весь зал, игнорируя косые взгляды. — Живой! Немца своего притащил!       Петр, услышав «немца своего», слегка приподнял бровь, но промолчал. Рома чмокнул Лилю в щеку, пожал руку Мише.       — Вы чего, вдвоем? А остальные?       — А остальные завтра в ресторане будут, — Миша хлопнул Петра по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах. — Петь, здорово! Ну ты даешь, совсем в Германии пропал, забыл друзей старых.       — Я был занят, — сухо ответил Петр, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Работа. И… кое-кто еще.       Он посмотрел на Рому, и Лиля, перехватив этот взгляд, театрально закатила глаза.       — Боже, Ром, он на тебя смотрит как на последний пирожок в булочной. Вы там вообще пожениться не планируете?       Рома покраснел, открыл рот, чтобы что-то ответить, но Петр опередил его:       — Обсуждаем. В рабочем порядке.       Лиля присвистнула, Миша заржал, а Рома почувствовал, как его уши становятся пунцовыми. Он толкнул Петра локтем.       — Заткнись.       — Что? Это ведь правда, — невозмутимо ответил Петр.       Они вышли из аэропорта, погрузились в машину Миши. По дороге в город Лиля без остановки трещала о новостях: кто с кем расстался, кто защитил диплом, кто устроился на работу. Рома слушал вполуха, глядя в окно на знакомые, такие родные пейзажи, спальные районы, рекламные щиты, заснеженные обочины. Петр сидел сзади рядом с ним, и их колени касались.       Миша высадил их у дома Ромы, той самой девятиэтажки, где находилась его студия.       — Завтра в восемь в «Родное место», — напомнил он. — Никита сказал, банкетный зал зарезервировал. Так что ждем. Лиля, поехали, отвезу тебя.       — Ром, я соскучилась! — Лиля высунулась из окна. — Завтра все расскажешь! И чтоб немец твой тоже рассказывал! Мы его пытать будем!       Машина уехала, оставив их вдвоем под фонарем у подъезда. Рома посмотрел на Петра, на его немного уставшее, но спокойное лицо, и вдруг ощутил такой прилив нежности, что захотелось просто стоять и смотреть.       — Ну что, пошли? Квартира, правда, маленькая. И там не убрано, наверное.       — Я помню, — Петр взял его за руку. — Пошли.       Квартира встретила их запахом пыли и затхлости. Рома открыл окно, впуская холодный воздух, и включил обогреватель. Петр, как и в прошлый раз, не морщась, закатал рукава и принялся помогать. Через час студия обрела жилой вид, на кухне закипал чайник, а на столе появились привезенные из Мюнхена гостинцы — шоколад, печенье, какие-то немецкие колбаски, которые Петр настоятельно рекомендовал попробовать.       Они сидели на узком диване, пили чай и молчали. В этой тишине было что-то глубокое, уютное. Рома думал о том, как странно, прошло всего ничего, а этот человек, сидящий рядом, стал его домом. Не квартира в Мюнхене, не эта студия, а именно он. Петр.       — О чем думаешь? — спросил Петр.       — О том, что я счастлив, — честно ответил Рома.       — Я тоже, — тихо сказал Петр. И добавил, помолчав: — Давай спать. Завтра длинный день.

***

      Утро тридцать первого декабря началось с того, что Рома проснулся первым и долго лежал, глядя на спящего Петра. Тот спал на боку, лицом к нему, его дыхание было ровным и глубоким. Рома смотрел на его ресницы, на легкую щетину, на расслабленные губы и чувствовал, как внутри разливается тепло.       Он осторожно выбрался из-под одеяла, прошел на кухню, включил чайник. За окном медленно светлело небо — серое, московское, но для Ромы сейчас самое красивое в мире. Он достал телефон, написал Лиле:             Вы: «Во сколько собираться?».       Ответ пришел почти мгновенно:             ЛиЛи: «В 8 в ресторане. Все наши будут. Ждем! Не опаздывайте!».       Петр вышел на кухню через полчаса, уже одетый, взъерошенный, но с улыбкой.       — Кофе есть?       — Будет. Садись.       Они позавтракали, и Рома объявил план:       — Нам нужно купить подарки. Всем. Лиле, Вике, Насте, Соне, Никите, Степану, Мише. И продукты на вечер. Мы же после ресторана домой поедем, встретим Новый год вдвоем.       — Вдвоем? — Петр приподнял бровь. — Я думал, мы останемся с ними до утра.       — Нет. Там до одиннадцати посидим, а потом уйдем. Хочу встретить Новый год с тобой. Только мы. Если ты не против.       — Я не против, — мягко сказал Петр. — Я за.       Они оделись и вышли в город. Москва в последний день года была прекрасна в своей суматохе: люди с пакетами, украшенные витрины, елки на каждом углу. Они ходили по магазинам, и Рома с удивлением обнаружил, что Петр, который в Мюнхене ненавидит шопинг, здесь с интересом разглядывает сувениры, пробует уличную еду и даже пытается торговаться на рынке, чем вызывает дикий смех у продавщиц.       — Это традиция, — объяснял он. — Я читал. В России нужно торговаться.       — Не везде, Петр. Не на ценниках в супермаркете.       — А где?       — На рынке. Но здесь не базар, а супермаркет.       — Сложная страна, — вздохнул Петр, и Рома снова рассмеялся.       Они купили подарки: Лиле шарф — она любила теплые вещи, Вике книгу — она собирала коллекцию современных авторов, Насте и Соне — подарочные сертификаты в косметический магазин, Никите — бутылку хорошего коньяка, Степану — набор крафтового пива, Мише — элитный чай, который Петр выискивал по всему городу. Куча пакетов, усталость, но какая-то светлая, приятная.       Домой вернулись около пяти. Рома быстро привел квартиру в идеальный порядок, нарезал салаты, Петр пытался помогать, но после третьего испорченного огурца был отправлен на сервировку стола. Они нарядили маленькую искусственную елку, которую Рома когда-то купил на распродаже, и повесили гирлянду.       В семь начали собираться. Рома надел ту рубашку, которая была похожа на ту с того самого банкета — ярко-белую, с длинными рукавами. Петр, увидев его, приподнял бровь.       — Это символично?       — Нет. Просто она красивая. И мне в ней удобно.       — Хорошо. Но если ты снова закричишь «замужем», я не выдержу.       — Обещаю, не закричу.       Они вышли, заказав такси. По дороге в «Родное место» Рома смотрел в окно и думал о том, как много изменилось. В этом ресторане он работал, боялся, прятался от пьяных гостей. Там он впервые увидел Петра. Там началась эта безумная история. И теперь он ехал туда как гость, с этим человеком рядом.       Ресторан встретил их теплом, запахом еды и знакомым гомоном голосов. Никита Сергеевич зарезервировал отдельный зал, небольшой, уютный, с длинным столом, украшенным еловыми ветками и свечами. Все уже были в сборе.       Лиля и Вика синхронно завизжали, когда увидели Рому, и бросились его обнимать. Настя и Соня, его бывшие коллеги, стояли чуть поодаль с бокалами и улыбались. Степан уже был изрядно навеселе и громко приветствовал Петра, хлопая его по спине. Миша обсуждал что-то с Никитой у барной стойки.       — Ромка! — заорал Степан. — Немца своего привел! Молодец! Садитесь, садитесь, сейчас начнем!       Они сели. Рома оказался между Лилией и Петром. Лиля тут же принялась расспрашивать о Германии, о работе, о том, как они живут. Рома отвечал, но краем глаза следил за Петром, как он общается со Степаном, как пьет виски, как его спокойное, немного отстраненное лицо постепенно теплеет в этой шумной русской компании.       — Слушай, а твой немец совсем свой стал, — заметила Вика, наклоняясь к нему. — Помнишь, как ты его боялся?       — Помню, — улыбнулся Рома. — Глупо было.       — Не глупо. Нормально. Ты тогда вообще в стрессе был.       Разговор за столом был шумным, хаотичным, кто-то рассказывал анекдоты, кто-то пел под караоке, которое Степан умудрился подключить к телевизору. Петр сидел рядом с Ромой. Иногда их взгляды встречались, и тогда Петр улыбался, той своей редкой, теплой улыбкой, предназначенной только для него.       В какой-то момент Настя, уже изрядно захмелевшая, подсела к ним и сказала, глядя на Петра:       — А помнишь тот банкет? Когда ты его в коридоре поймал?       — Помню, — ответил Петр.       — А он тебе тогда закричал «замужем». Это я его научила. — Настя хихикнула. — Если б знала, что это любовь на всю жизнь, ни за что б не советовала.       — А что бы посоветовали? — поинтересовался Петр.       — Не знаю. Может, «до свидания»? Хотя нет, как уже видно «замужем» лучше сработало. — Она подмигнула Роме и упорхнула к остальным.       Было начало одиннадцатого. Рома посмотрел на Петра и кивнул в сторону двери.       — Пора?       — Если хочешь.       — Хочу.       Они начали прощаться. Лиля возмущалась:       — Куда вы? Сейчас же самое веселье! — но Рома был непреклонен.       — Мы еще увидимся. Завтра. И послезавтра. А сегодня… сегодня мы хотим вдвоем.       Никита, узнав об их планах, только кивнул:       — Правильно. Любовь — это хорошо, но иногда нужно уединение. С наступающим, пацаны.       Они вышли на улицу. Было холодно, морозно, но без ветра. Снег падал крупными хлопьями, мягко освещенный фонарями. Рома взял Петра за руку, и они пошли пешком, до его дома было минут тридцать неспешным шагом.       — Замерз? — спросил Петр.       — Нет. Со мной ты, так что нет.       Петр ничего не ответил, только крепче сжал его руку.       Дома было тепло и уютно. Горела гирлянда на елке, на столе стояли салаты и шампанское. Они переоделись в домашнее, сели на диван и включили телевизор, какой-то новогодний концерт, привычный фон для праздника.       — Еще час, — сказал Рома, глядя на часы.       — Ja. Один час...       Они сидели в тишине, нарушаемой только музыкой из телевизора. Рома положил голову Петру на плечо. Мысли текли медленно, лениво. Он думал о том, как хорошо, что они здесь. Вдвоем. В его маленькой, тесной, но такой родной квартире.       — Ром, — вдруг сказал Петр. Его голос звучал необычно, серьезно, но мягко.       — М?       — Позволь, пожалуйста. — он слегка дернул плечом.       Рома удивленно поднял голову, посмотрел на Петра. Тот сидел с напряженным лицом, и в его серых глазах было что-то, чего Рома раньше не видел. Волнение. Настоящее, живое волнение.       — Выпрямись, — повторил Петр.       Рома сел ровнее, чувствуя, как внутри все сжимается от неясного предчувствия. Петр поднялся, потупил взгляд в пол и вдруг, не говоря ни слова, опустился на одно колено.       Рома замер. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом понеслось вскачь. Он смотрел на Петра, стоящего перед ним на колене в его маленькой квартире, на фоне дешевой гирлянды и старого телевизора, и не мог поверить своим глазам.       Петр достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Его руки слегка дрожали — у Петра Шульца, который всегда был само спокойствие, дрожали руки.       — Вроде бы у вас это так делается, — сказал он. Голос его звучал хрипло, с тем самым акцентом, который когда-то так бесил Рому. — Я спросил у Миши. Он сказал, что надо подгадать атмосферу и встать на колено. Я не совсем уверен, правильно ли…       Он открыл коробочку. Внутри, на черном бархате, лежало два кольца — простые, из белого золота, без камней, но такие красивые, что у Ромы перехватило дыхание.       Петр посмотрел на него снизу-вверх, и в его серых глазах Рома увидел все — любовь, страх, надежду, всю ту глубину, которую этот человек так редко показывал.       — Roman, Schatz, — сказал он по-немецки, и эти слова прозвучали как музыка. — Wirst du mich heiraten?       В комнате стало тихо. Телевизор все еще бормотал что-то про Новый год, но Рома ничего не слышал. Он смотрел на Петра, стоящего перед ним на колене, на кольца в его дрожащих пальцах, на его лицо открытое, настоящее, без масок.       И вдруг он рассмеялся. Не потому, что было смешно, а потому что внутри взорвалось такое огромное, невыносимое счастье, что его невозможно было сдержать. Он смеялся и плакал одновременно, чувствуя, как слезы текут по щекам.       — Ты… ты серьезно? — выдавил он сквозь смех и слезы.       — Совершенно, — Петр смотрел на него с легкой тревогой. — Ты смеешься. Это хорошо или плохо?       — Это хорошо, — выдохнул Рома. — Это очень, блядь, хорошо.       Он упал на колени прямо перед Петром, обхватил его лицо руками и поцеловал. Долго, крепко, со всей той любовью, что копилась в нем за это время.       — Да, — прошептал он в его губы. — Да, да, тысячу раз да.       Петр выдохнул, и Рома почувствовал, как расслабились его плечи, напряжение ушло, сменившись облегчением. Он надел кольцо на палец Ромы, потом протянул второе. Рома, все еще дрожащими руками, надел кольцо ему. Оно село идеально.       — Когда ты успел? — спросил Рома, разглядывая кольцо на своей руке.       — Давно. Еще в Германии. Пока ты спал, я вышел в магазин. Потом же сказал, что за кофе ходил. Миша помог выбрать.       — Ты… ты это планировал?       — С того дня, как ты сказал, что хочешь встретить Новый год вдвоем. Я подумал, что это знак.       Рома снова рассмеялся и прижался к нему, уткнувшись лицом в шею.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — Чучело ты европейское.       — А я люблю тебя, — ответил Петр, гладя его по спине. — Мой Männe.       Они сидели на полу, обнявшись — снег кружился за окном, гирлянда мигала разноцветными огнями, телевизор вещал про бой курантов.       — Скоро Новый год, — сказал Рома.       — Ja.       — Загадаем желание?       — Уже загадал. Оно сбылось.       Рома поднял голову и посмотрел на него. В свете гирлянды глаза Петра блестели, кажется, он тоже был близок к слезам, хотя никогда бы в этом не признался.       — И что ты загадал?       — Чтобы ты всегда был рядом.       — Это и мое желание тоже.       По телевизору начали бить куранты. Где-то вдалеке взрывались фейерверки. Рома встал, подал руку Петру, помог подняться. Они подошли к окну и смотрели, как небо расцветает огнями.       — С Новым годом, Петр.       — С Новым годом, Süßer.       Петр обнял его со спины, положив подбородок ему на плечо. Они стояли так, глядя на салюты, Рома думал о том, как удивительно устроена жизнь. Год назад он стоял в этом же ресторане, перепуганный, уставший, и кричал какому-то незнакомцу, что он «замужем». А теперь этот незнакомец стоял сзади, обнимал его, и на их пальцах блестели одинаковые кольца.       — Знаешь, — тихо сказал Рома, — кажется, мой тот бред был пророческим.       — Что значит «пророческим»?       — Ну, вещим. Я кричал «замужем», и в итоге — замужем. Причем за тобой.       Петр усмехнулся.       — Тогда ты должен был кричать что-то более… масштабное. «Я буду счастлив до конца жизни». Или «я встречу любовь».       — Не успел. Испугался.       — Хорошо, что испугался. Иначе мы бы не познакомились.       Рома повернулся в его объятиях и поцеловал. Легко, нежно, с чувством бесконечной благодарности за все что произошло с ними — за тот банкет, за тот бред, за это время, за этого человека.       — Пойдем пить шампанское, — сказал он.       — Пойдем.

***

      Они сидели на диване, пили шампанское, как полагают традиции ели оливье, Петр сначала отнесся к нему с подозрением, но потом признал, что «это съедобно и даже вкусно». Говорили о всякой ерунде, смеялись, целовались. В какой-то момент Рома включил музыку, и они танцевали посреди маленькой комнаты, прижавшись друг к другу.       Где-то в два часа ночи Рома спросил:       — А Катрин знает? О том, что ты планировал?       — Нет. Я хотел сначала тебе сказать.       — Напиши ей. Порадуем.       — Сейчас? В два часа ночи?       — Это же Катрин, наверное, не спит. Да и разница во времени.       Петр достал телефон, набрал сообщение. Через минуту пришел ответ, и он протянул телефон Роме. На экране было:             Meine Katrin: ENDLICH! Ich wusste es! Herzlichen Glückwunsch, ihr beiden!       — Она знала, — улыбнулся Рома.       — Она всегда все знает.       Они заснули под утро, уставшие, счастливые, переплетенные руками и ногами. Кольца на пальцах поблескивали в свете уличных фонарей.

***

      Утром первого января их разбудил звонок Лили.       — Ромка! С новым годом! Вы как там? Живы?       — Живы, — хрипло ответил Рома.       — А твой немец?       — Тоже жив.       — Слушай, мы сегодня в «Родное место» собираемся, в час. Приходите. Все хотят вас поздравить.       — Придем, — пообещал Рома, положил трубку и повернулся к Петру.       — Нас зовут.       — Слышал. Пойдем.       Они оделись и поехали в ресторан. Там уже собралась почти та же компания, что и вчера, но в более расслабленной, похмельной атмосфере. Когда они вошли, Лиля вдруг заорала:       — Оу! А чего это у вас на пальцах?       Все уставились на их руки. Рома почувствовал, как краснеет, но на этот раз ему не было стыдно. Он поднял руку, показывая кольцо.       — Это… ну, мы…       — Они поженились! — завопила Вика. — То есть, ну, обручились! Ромка! Петер! Молодцы!       Началась суматоха, объятия, поздравления. Степан хлопал Петра по плечу так, что тот, кажется, начал сомневаться в целостности своих костей. Никита подошел, пожал обоим руки и сказал:       — Ну что, Ромка, замуж выходишь. Я же говорил, что твое «замужем» неспроста.       — Пророческое было, — улыбнулся Рома.       Они сидели за столом, и Рома смотрел то на своих друзей, то на Петра рядом, на его спокойное, немного усталое, но такое родное лицо. Думал о том, что жизнь — удивительная штука. Она преподносит сюрпризы в самой неожиданной упаковке. Иногда в виде пьяного иностранца на банкете. Иногда в виде собственного бреда, который вдруг становится явью.       — О чем думаешь? — спросил Петр, наклоняясь к нему.       — О том, что я, кажется, действительно замужем.       — И как тебе?       — Хорошо. Мне нравится. — он посмотрел на кольцо на руке. — Пусть так будет навсегда.       Петр улыбнулся и поцеловал его в висок.       — Навсегда, Schatz. Обещаю.

Конец.