Праймовое SEREBRO

Лена валялась в постели, наслаждаясь неслыханной роскошью — возможностью просто ничего не делать. Телефон завибрировал на тумбочке. На экране светилось фото Оли, где она смеётся, зажмурившись от солнца. Уголки губ Лены сами собой потянулись вверх. — Алло? — она ответила, нарочито ленивым, сонным голосом. — Ещё спишь? — в трубке прозвучал тёплый, узнаваемый тембр. — Бездельница. Уже десять. — Оль, у нас выходной. Я имею моральное право превратиться в растение, — Лена потянулась, уютно устраиваясь под одеялом. — Или в очень ленивую кошку. Мяу. Оля рассмеялась. — Кошку можно и покормить. У меня предложение. Мама звонила, говорит, соскучилась и пирогов напекла целую гору. Предлагает обед. А после… — она сделала небольшую драматическую паузу, — можно слинять и пройтись по тем бутикам, на которые у нас обычно только время бросать голодные взгляды из окна машины. Просто провести день. Вместе. Лена замолчала на секунду, и её голос потерял театральную лень, став мягче. — К Людмиле Борисовне?.. Это же идеально. Там хоть дышится по-человечески. А не воздухом, пропахшим гримом и паникой. — Вот и я подумала, — в голосе Оли послышалась та самая нежность, которую они позволяли себе только наедине. — Но, Лен… ты же понимаешь. Надо быть осторожными. Папарацци сейчас как голодные акулы — любой наш выход может стать новостью. — Знаю, знаю, — вздохнула Лена, но в её тоне не было раздражения. — «Две солистки SEREBRO замечены в подозрительно тесном общении — разлад в группе?» или «Темникова и Серябкина без Карповой: скрытый конфликт или нечто большее?». Читала, насмотрелась. — Поэтому я заеду за тобой. На моей машине, но не на моей обычной. Возьму ту, что мама редко использует. Никаких намёков. Просто две подруги катаются. — Две подруги, — повторила Лена, и в её голосе зазвучал лёгкий, флиртующий сарказм. — Ага. Такие подруги, что одна другой пирог со своей тарелки ворует, пока мама не видит. — Только если это будет кусочек с самой большой вишней, — парировала Оля, и Лена представила, как она улыбается там, на другом конце провода. — И не смей трогать сырники. Они мои священные. — Договорились. Сырники — твои. А твоё внимание — моё, — неожиданно прямо сказала Лена, тут же спрятав эту прямоту под слоем шутки: — Надо же мне чем-то компенсировать гастрономические потери. Оля проигнорировала шутку, поймав суть. — Моё внимание и так всегда твоё, — тихо ответила она. — Даже когда мы на сцене в метре друг от друга и делаем вид, что просто коллеги. Особенно тогда. В трубке повисло молчание, но оно было комфортным, наполненным. — Когда заедешь? — наконец спросила Лена, её голос снова стал притворно-деловым. — Через час. Успеешь превратиться из кошки в человека? — Для тебя — за пять минут, — фыркнула Лена. — Но ради Людмилы Борисовны и её пирогов я, пожалуй, приложу усилия и накрашусь. Немного. — Героический поступок, — засмеялась Оля. — Ладно, готовься. И, Лен… — Что? — Спасибо, что согласилась. Мне очень хотелось провести этот день именно так. С тобой. Лена прикрыла глаза, чувствуя, как по её щекам разливается тёплая волна. — Да брось. Я же только за бесплатный шоппинг и мамины пироги, — отшутилась она, но добавила уже серьёзно, почти шёпотом: — Мне тоже. Очень. Они положили трубки. Лена ещё минуту лежала, прижимая телефон к груди, с глупой улыбкой на лице. Потом сорвалась с кровати, внезапно переполненная энергией и предвкушением этого простого, сложного, прекрасного дня, который будет принадлежать только им. Дня, который начнётся с уюта маминой кухни и закончится… чем-то, что они сами выберут. Оля подкатила к дому Лены примерно через час. Лена, уже одетая в удобные джинсы, кроссовки и легкую футболку, с сумкой через плечо, выглянула в окно, увидела машину и улыбнулась. Она натянула на нос большие солнцезащитные очки и вышла, быстро скользнув на пассажирское сиденье. — Привет, бездельница, — сказала Оля, но не повернула голову, глядя прямо перед собой, будто проверяя обстановку. Однако её рука тут же потянулась, нашла руку Лены на сиденье и сжала её — крепко, с облегчением. — Привет, мой личный водитель, — отозвалась Лена, переплетая пальцы с её пальцами. Она сняла очки и повернулась к Оле. Та была в простой кепке, и без макияжа. Она выглядела невероятно молодо и уязвимо. — Боже, как же я по тебе соскучилась. — Мы виделись вчера вечером, — напомнила Оля, наконец глядя на неё, и в её глазах играли смешинки. — Целая ночь прошла! Целая вечность, — с пафосом заявила Лена, придвигаясь ближе. Её взгляд прилип к губам Оли. — Ты не представляешь, как сложно было заснуть, зная, что ты в двадцати минутах езды и, возможно, тоже не спишь. — Возможно, — таинственно протянула Оля, слегка прикусывая нижнюю губу. Это было невыносимо. Лена не смогла удержаться. Она резко, но нежно положила ладонь на щёку Оли, повернула её лицо к себе и поцеловала, отодвигая козырек её кепки наверх. Поцелуй был не таким отчаянным, как в гримёрке, но более сладким, неторопливым, полным утренней неги и той самой скуки, которая была лишь прикрытием для вечного голода по друг другу. Оля ответила сразу, отпустив руль и углубив поцелуй, её пальцы вцепились в футболку Лены. Они целовались в тишине машины, припаркованной у самого обычного дома, как два подростка, боящихся, что их кто-то увидит, но совершенно неспособных остановиться. Воздух наполнился звуком их дыхания и тихими, довольными вздохами. — Ммм… нам надо ехать, — прошептала наконец Оля, отрываясь, но не отдаляясь, а касаясь лбом Лениного лба. — Мама ждёт, — кивнула Лена, её губы были влажными и слегка опухшими. Она не отпускала Олину щёку, водила по ней большим пальцем. — Но твои губы… они гипнотизируют. Когда ты говорила по телефону, я представляла именно это. Как они двигаются. Просто пытка какая-то. Оля рассмеялась, смущённо и счастливо. — Позже. Обещаю, будет ещё много… пыток, — пообещала она, начиная заводить машину. Но одну руку она оставила на Ленином колене, и та накрыла её своей ладонью. Так они и поехали — соединённые этим простым, непрерывным прикосновением. Когда они доехали и ступили на порог квартиры, их обнял знакомый, душевный запах домашней еды и тепла. — Девочки мои! Заходите, заходите! — Людмила Борисовна уже ждала их, распахнув объятия. — Людмила Борисовна, спасите! — с ходу завопила Лена, снимая очки и обнимая женщину. — Ваша дочь меня мучает! Заставляет вставать в десять утра в законный выходной! — Ага, а сама ещё в машине уснуть успела, — парировала Оля, снимая кепку и расправляя свои каштановые волосы по плечам. Она тоже обняла маму, и Лена видела, как её лицо полностью расслабляется, становясь таким мягким, каким не бывает ни на одной фотоплёнке. Лена прошла в комнату и развалилась на диване, пока Оля на кухне помогала маме, расставлять на столе тарелки с пирогами. — Леночка, ну перестань валяться, иди за стол! — окликнула её Людмила Борисовна чуть позже, но в её голосе звучала тёплая, привычная снисходительность. — Я тут все утро стряпала, а ты как соловей на ветке. — Людмила Борисовна, да я же в вас вся! — Лена с театральным вздохом поднялась с дивана и подошла к столу, обнимая женщину за плечи. — Если я буду есть все эти ваши шедевры, меня на сцену катком выкатывать придётся. И Макс мне нового контракта не подпишет, или подумает, что я внепланово ухожу в декрет. Оля, стоя у мойки, тихо рассмеялась, наблюдая за ними. Её взгляд, полный нежности, скользнул по Лене, такой расслабленной и домашней, какой её не видел почти никто. — Мам, не слушай её. Она вчера мечтательно вспоминала твои сырники. — Предательница, — бросила Лена в её сторону сверкающий взгляд, но села за стол и тут же потянулась к тарелке с ещё тёплым яблочным пирогом. Обед проходил в ленивой, уютной болтовне. Людмила Борисовна расспрашивала о съёмках, о новых песнях, и девочки, перебивая друг друга, с юмором рассказывали о курьёзах на площадке, опуская, конечно, самое главное — ту напряжённую тишину и взгляды, полные смысла, которые были только между ними. И вот, когда чашки были почти пусты, а разговор пошёл на спад, Людмила Борисовна, поправляя салфетку, мягко спросила: — Ну, а кроме работы? Вас хоть кто-нибудь серьёзный провожает? Женихи на горизонте не маячат? Такие красивые девочки, а всё в работе, в работе… Лена, откусывая кусочек пирога, на секунду замедлила движение. Оля опустила глаза в свою чашку, делая вид, что внимательно изучает кофейную гущу. — Ой, мам, какие женихи, — первой нашлась Оля, качнув головой и сделав лёгкую, натянутую улыбку. — Ты же знаешь наш график. Мы даже поспать нормально не успеваем, не то что на свидания бегать. Нас, наверное, только Макс и провожает — до порога студии. — Да-да, — тут же подхватила Лена, её голос прозвучал чуть выше обычного, с привычной ей насмешливой ноткой. — Наш единственный мужчина — это Фадеев с его графиками. Романтика, конечно, та ещё. Цветы нам дарит в виде новых треков на разбор, а на ужин водит на совещания. Они засмеялись, и смех прозвучал естественно, но для их собственных ушей — чуть слишком громко, чуть слишком слаженно. Людмила Борисовна наблюдала за ними своими спокойными, мудрыми глазами. Она видела, как взгляд Оли на мгновение потянулся к Лене, ища поддержки, и как Лена почти незаметно коснулась края стола пальцами, будто успокаивая саму себя. Она видела эту синхронность, это смущение, прикрытое шутками. Людмила Борисовна знала. Она давно знала про свою дочь. И в её сердце не было ни осуждения, ни тревоги — только тихая надежда, что её Оля будет счастлива. И глядя на них сейчас, на эту их странную, прекрасную гармонию, она понимала больше, чем они могли предположить. — Ну, ладно, ладно, — вздохнула она, с любовью глядя на них. — Шутницы вы мои. Тогда хоть кушайте хорошо, силы берегите. А то и правда, одни кости. Особенно ты, Лена, не смейся — тебе на сцене энергия нужна. Она встала и начала собирать тарелки, давая им пространство, чтобы перевести дух. Её вопрос не был допросом. Это был осторожный зонд, и она получила свой ответ — не в словах, а в том, как две её девочки мгновенно сплотились, создав единый, шутливый фронт. Позже, когда они мыли посуду на кухне, пока Людмила Борисовна вышла на балкон полить цветы, Оля тихо, почти беззвучно сказала: — Спасибо. — За что? — так же тихо отозвалась Лена, передавая ей вымытую тарелку. — За то, что… не растерялась. Лена на мгновение коснулась её мокрой руки своим мизинцем. — Мы же команда, — просто сказала она. И в этом простом слове, в контексте всего, что было между ними, заключалась целая вселенная смыслов. Они провели у Людмилы Борисовны ещё несколько часов, в безопасности этих стен, где их тайна была не тайной, а просто ещё одной гранью близости, которую принимали без условий. Это был редкий, драгоценный день обычной жизни — без камер, без расписаний, просто две девушки и дом, где их понимали. Когда они уже собирались уходить, Людмила Борисовна, вдруг мягко обняла обеих разом. — Берегите друг друга, девочки мои, — сказала она просто и ясно, глядя на них по очереди. И в её взгляде не было вопроса. Было благословение. На улице, когда дверь закрылась, они молча дошли до машины, держась за руки. Тишина в салоне машины после уюта маминой кухни стала другой — более плотной, задумчивой. Лена, глядя в окно на мелькающие улицы, вдруг нарушила её, не поворачивая головы. — Оль… а твоя мама… она догадалась? Её голос прозвучал непривычно тихо, без привычной иронии. Оля на секунду отвела взгляд от дороги, чтобы посмотреть на неё. — О чём? — спросила она, хотя прекрасно поняла. — Ну… о нас. О том, что мы… — Лена замолчала, не находя нужного слова, которое не звучало бы как клише из плохого сериала. — Что мы больше, чем подруги? — мягко закончила за неё Оля. Она вернула взгляд на дорогу, но её рука снова нашла Ленину на центральном подлокотнике. — Возможно. Мама очень проницательная. И она меня знает. Знает… всё. — Всё? — Лена наконец посмотрела на неё, и в её глазах читалась тревога. — Всё, что было до этого. Про мои прошлые моменты. С девушками, — спокойно, без тени стыда сказала Оля. Она почувствовала, как пальцы Лены слегка сжали её ладонь. — Она никогда не осуждала. Никогда. Для неё главное, чтобы я была счастлива. И сегодня… я думаю, она видела, насколько я счастлива. Насколько мы обе счастливы. И этого ей достаточно. Лена выдохнула, и часть напряжения ушла из её плеч. — Повезло тебе с мамой, — в её голосе прозвучала лёгкая, горьковатая зависть. — Мои… они бы не поняли. Для них это было бы как болезнь. Стыд. Позор для семьи. Они до сих пор спрашивают, когда я «найду хорошего мужчину и осяду». — Лен… — Оля хотела что-то сказать, утешить, но Лена перебила её, и её голос снова зазвучал резко, импульсивно: — Не надо. Я знаю, что ты скажешь. «Это твоя жизнь». Я сама это себе говорю каждый день. Но иногда… иногда эта двойная жизнь, эти постоянные уловки, эти взгляды, которые надо скрывать даже от своих… они выматывают. Особенно когда ты рядом. Потому что хочется не скрываться. Хочется… — она снова запнулась, сжимая руку Оли. — Хочется чего, мышка моя? — тихо спросила Оля, припарковав машину на подземной парковке торгового центра. Она выключила двигатель и повернулась к ней полностью. В полумраке парковки её лицо было освещено лишь тусклыми фонарями. — Хочется не притворяться, Олечка! — вырвалось у Лены. Она тоже повернулась, и её глаза горели. — Хочется не делить тебя с камерами, с фанатами, с этим проклятым образом «просто подруг». Хочется… — её голос снова сорвался на шёпот, — хочется, чтобы то, что между нами, было не просто взглядами и поцелуями в пустых гримёрках. Чтобы это было по-настоящему. Во всём. Оля не отвечала. Она просто смотрела на неё, впитывая каждое слово, каждую эмоцию, бьющую через край. Потом медленно подняла руку и провела тыльной стороной пальцев по её щеке. — А что, по-твоему, сейчас не по-настоящему? — спросила она так же тихо. — Эти поцелуи? Эта боль, когда тебя нет рядом? Эта ревность на съёмочной площадке? Разве это ненастоящее? — Настоящее, но… неполное, — прошептала Лена, прикрывая глаза и прижимаясь щекой к её руке. — Мы танцуем вокруг чего-то. Мы говорим о химии, о тайне, о чувствах. Но мы… мы не заходим дальше… — она не договорила, но её смысл был кристально ясен. Оля почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. — Ты думаешь, я об этом не думаю? Каждую секунду, — призналась Оля, и её собственный голос дрогнул. — Когда ты смотришь на меня так, будто хочешь сожрать, когда ты смеёшься, когда ты злишься… Я думаю об этом. Но я также думаю о том, что для тебя это шаг… необратимый. И я боялась давить. Боялась, что ты испугаешься и убежишь. Лена резко открыла глаза. — Даже так? — в её тоне снова зазвучали эмоции. — Я больше боюсь этой неопределённости! Боюсь, что мы так и останемся в этом сладком, но бесконечно душном лимбе! Я хочу тебя, Оля. Не как тайную любовницу между концертами. А как… как всё. Она сказала это. Вслух. И мир не рухнул. Машина не взорвалась. Оля замерла. Потом её губы тронула медленная, облегчённая улыбка, в которой было столько чувств и нежности, что у Лены перехватило дыхание. — Как всё, — повторила Оля, как будто пробуя это сочетание слов. — Это звучит… идеально. Страшно. Но идеально. Она наклонилась и поцеловала Лену. Это был не страстный, а глубокий, утверждающий поцелуй. — Я тоже хочу этого, — прошептала она, касаясь её лба своим. — Но давай не будем торопиться из-за страха или импульса. Давай… давай все будет идти своим чередом. Для нас. Лена кивнула, её первоначальный импульсивный порыв сменился глубоким, спокойным пониманием. — Ты права. Как всегда, чёрт возьми, права, — она вздохнула, но теперь это был вздох облегчения. — Просто… знай, что я хотела бы. Хотела бы больше нас. — Я знаю, — улыбнулась Оля, целуя её на этот раз в уголок губ, смазано по щеке переходя на шею. — И я тоже. А пока… у нас есть целый день, чтобы быть просто двумя девушками, которым кайфово вместе, и они идут тратить деньги на глупые и красивые вещи. Согласна? Лена рассмеялась, и этот смех смыл последние остатки тревоги. — Согласна. Но предупреждаю, если я накуплю кучу каблуков и шмоток, ты потом будешь таскать мои сумки. — Это я с радостью, — сказала Оля, и они вышли из машины. Теперь их связывало не только влечение, а ясная, высказанная вслух договорённость о будущем, которое наконец перестало быть туманным «может быть» и стало твёрдым, пусть и терпеливым, «когда-нибудь скоро»