Праймовое SEREBRO

Девчонки задержались на студии почти до ночи. Лена прижала ладони к стеклу вокальной будки, глядя, как за окном медленно гасли огни Москвы. Пять часов непрерывной записи, третий день подряд. Горло саднило, в висках пульсировала усталость, а в ушах стоял назойливый звон — отзвук только что пропетой сто пятой по счёту строчки. Из динамиков донесся голос Макса, резкий и безжалостный, как скальпель: — Лен, ещё раз, и проникновенно. Ты звучишь как выжатый лимон. Дай эмоцию! Не ту, что на репетиции, другую. Глубже. Ты же в песне о любви поёшь, а не отчёт сдаёшь. Оля, сидевшая на потёртом кожаном диване с ноутбуком на коленях, резко захлопнула крышку. Звук щелчка прозвучал как выстрел в напряжённой тишине контрольной комнаты. — Макс, у неё уже нет голоса, — сказала она, и её обычно спокойный, бархатный голос был натянут, как струна. — Давай перерыв, а? Полчаса. Она не робот. — Перерыв? — Фадеев вышел из-за пульта, его тень легла на пол, поглотив разбросанные на столе листы с записями. — Клип на «Сладко» только в ротации пошёл, EP-альбом должен быть готов через месяц. Вы думаете, материал запишется сам, пока вы отдыхаете? Пока вы чай с печеньками пьёте? Нет. Он выжимается. По капле. — Небольшой перерыв, думаю, можно сделать, звучание сейчас и правда не совсем то, — вмешался в диалог их звукарь Даня. Лена вышла из будки, не глядя ни на кого. Её движения были механическими, будто её тянули невидимые нити усталости. Она прошла к кулеру в углу, её взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя, в ту темноту, где кончались силы. Руки дрожали, когда она нажимала на кнопку. Оля встала, подошла сзади, тихо, почти неслышно. Она положила руку ей на плечо, и это прикосновение — тёплое, твёрдое, знакомое до боли — было как удар током. И одновременно — как глоток воздуха для утопающего. Лена замерла, почувствовав, как по её спине пробежала волна мурашек, смешанных со стыдом и облегчением. — Всё нормально, — прошептала Оля так, чтобы слышала только Лена. Её губы почти касались её уха. — Сейчас закончим. Ещё чуть-чуть. — Я не могу, — Лена сжала бумажный стаканчик так, что хлипкие стенки поддались, и вода пролилась на пол, оставив тёмное пятно. — Я больше не могу эту строчку. Она пустая. Во мне всё пусто. — Можешь. Ты сильнее. — Ты не понимаешь! — Лена резко обернулась, вырвавшись из-под её руки, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В воздухе повисло то самое напряжение, которое давно перестало быть просто рабочим, давно переросло в нечто большее. — Ты всегда всё понимаешь, всегда спокойная, всегда собранная! А я… я разваливаюсь на части. И эти части… они тянутся к тебе, когда им нельзя. И это сводит меня с ума. Настя, тихо наблюдала из угла, делая вид, что листает текст песни. Она видела, как Оля не отвела взгляд, как её пальцы слегка, почти неуловимо сжали локоть Лены — жест одновременно и поддержки, и обладания. Видела, как Лена замерла, её дыхание участилось, а глаза, полные слёз усталости, вдруг загорелись иным огнём — отчаянным и признающим. Все в команде — звукорежиссёр, хореограф, стилист — уже давно уловили эти взгляды, длящиеся на секунду дольше положенного, эти случайные, слишком осознанные прикосновения, это магнитное поле, которое возникало между ними, стоило им оказаться в одной комнате. Но никто не вмешивался. Это было минное поле, на которое боялись ступить даже те, кто знал их годами. — Девочки, — раздался спокойный, немного робкий голос Насти. Она поднялась, улыбнулась — чуть напряжённо, но искренне, пытаясь разрядить обстановку, в которой воздух, казалось, вот-вот вспыхнет. — Давайте я попробую свою часть сейчас записать? А вы отдохнёте, чаю попьёте. Макс, можно? Я готова. Фадеев, не отрываясь от экрана с волнистыми дорожками, кивнул рассеянно — Да, попробуй. Оля, Лена, идите, десять минут. Но чтобы через десять — огонь в глазах, а не дохлые котята. Они вышли в пустой коридор. Наступила тишина, нарушаемая только низким гудением вентиляции и бешеным стуком сердец в их ушах. Лена прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза. За веками плясали красные пятна от усталости. Она чувствовала, как её тело ноет, каждая мышца кричит о прекращении этой пытки. Но хуже физической боли была боль от этой близости, от этой невозможности. — Прости. Я не хотела на тебя срываться, — выдавила она, и голос её звучал хрипло, разбито. — Знаю, — Оля стояла напротив, скрестив руки на груди. Но поза была не защитной, а скорее такой, чтобы удержать себя на месте. — Мы все на пределе. Но ты… когда ты так смотришь на меня во время записи, из-за стекла, я забываю текст. Каждый раз. Я вижу только тебя. И это страшно. Лена открыла глаза. Слёзы, которые она так старательно сдерживала, наконец вырвались наружу, медленно скатившись по щекам. Они были не только от изнеможения. Они были от этого признания, вырвавшегося наружу, как из раны. — А когда ты поправляешь мне прядь волос, будто случайно, перед выходом на съёмку, у меня сердце останавливается, — тихо, почти шёпотом сказала Лена, глядя прямо на неё. — И я ненавижу себя за это. Потому что мы на работе. Потому что у нас график, клипы, альбом, поклонники, которые видят только блеск. Потому что… — Потому что мы SEREBRO, — закончила Оля. Голос её дрогнул, и она разжала скрещённые руки, опустив их вдоль тела беспомощным жестом. — И между нами не может быть ничего, кроме музыки и дружбы на всеобщем обозрении. Так думают все. Так должно быть. — А ты? Что ты думаешь на самом деле? — спросила Лена, и в её вопросе была вся её накопленная за месяцы тоска, всё смятение. Оля сделала шаг. Потом ещё один, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Теперь между ними не было расстояния. От неё пахло кофе, усталостью и дорогими духами, с нотками танжерина и цедры, которые так будоражили сознание Лены — знакомым, родным запахом их общей жизни. — Я думаю, что устала притворяться, — она прошептала, и её дыхание смешалось с дыханием Лены, тёплое с тёплым. — Что я больше не могу слушать, как ты страдаешь в той будке, и делать вид, что мне всё равно, что это просто работа. Что я ненавижу, когда Макс давит на тебя, и мне хочется встать между вами. И что… что эта «химия», о которой пишут в статьях — не просто красивые слова из интервью для промо. Это яд. И противоядия нет. Лена не дышала. Она чувствовала жар, исходящий от её тела, и дрожь в своих собственных коленях. — Что будет, если мы… — она не договорила, не посмела выговорить это слово вслух. «Если мы сдадимся». — Будет война, — Оля коснулась её руки, всего лишь мизинцем, проведя им по внутренней стороне запястья, где пульсировала жилка. И это лёгкое, почти невесомое прикосновение было сильнее любого поцелуя, любого объятия. Оно жгло кожу. — С прессой, с Максом, с фанатами, с самими собой. Мы разрушим всё, что строили годами. Всю эту хрупкую, блестящую конструкцию под названием SEREBRO. — А если мы уже разрушаемся изнутри? — голос Лены был полон отчаяния. — Если каждый день этой лжи съедает нас по кусочку? Если я уже не знаю, где заканчивается Лена из группы и начинается я, которая… которая хочет этого? Дверь студии с лёгким скрипом приоткрылась, показалась Настя. Её лицо было осторожным, как у человека, который случайно подслушал слишком личное. — Девочки, Макс зовёт. Говорит, нашёл нужный звук для припева. И… торопит. Оля отступила, как будто её оттолкнули. Пространство между ними снова стало холодным, пустым и безнадёжно широким. — Идём, — сказала Лена, вытирая ладонью мокрые щёки, снимая с себя следы слабости, как актриса — грим после спектакля. — Идём записывать хит. Они прошли обратно в контрольную комнату, плечом к плечу, но не касаясь друг друга, синхронизируя шаг по привычке, выработанной годами. Макс, увлечённый экраном и разговором с Даней, лишь кивнул, не оборачиваясь. — Оля, твоя очередь в будку. Дай мне ту боль, что в глазах. И ту нежность. Ту, что никто не должен видеть. Спрячь её в голос. Пусть она будет только в нотах. Девочки переглянулись. На долю секунды. В этом мгновенном, крадущемся взгляде был и страх — перед тем, что они едва не натворили, и обещание — неопределённое, но данное, и бесконечная, изматывающая усталость от этой сладкой, удушающей лжи, в которой им предстояло жить ещё бог знает сколько времени. Они разошлись по своим местам: Оля — в звуконепроницаемую будку, Лена — на диван, чтобы слушать. И снова между ними легло толстое, прозрачное стекло. Позже, уставшие и изнеможённые они ехали домой. Оля была в качестве рулевого. За окном проплывали размытые огни ночного города, превращаясь в золотые и алые полосы. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом Оли. Настя сидела на заднем сиденье, уткнувшись в телефон, свет экрана освещал её уставшее, но спокойное лицо. Она была буфером, живой, дышащей перегородкой между двумя девушками на передних сиденьях. Лена смотрела в боковое окно, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Отражение в нём было призрачным: тёмные круги под глазами, размазанная тушь, губы, сжатые в тонкую, усталую линию. Она чувствовала каждое движение Оли за рулём: лёгкий поворот кисти на рычаге коробки передач, едва заметное движение плеча. Это знание было мучительным и сладким. — Спасибо, что подвезли, — тихо сказала Настя, когда машина остановилась у современного жилого комплекса. — Завтра в десять на студии? — В десять, — кивнула Оля, обернувшись. Её улыбка была профессиональной, тёплой, но до глаз не доходила. — Высыпайся. — Старайтесь и вы, — Настя взглянула на них обеих, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее, почти жалостливое. Оля тронулась с места, не включая музыку. Стрелка спидометра ползла вверх. — Провезти тебя по набережной, мышь? — спросила Оля, и её голос в тишине прозвучал громче, чем обычно. — Давай, — прошептала Лена и улыбнулась. Ей нравилось, когда Оля так называла её, это было их тайное и никому не понятное прозвище друг для друга. Она не хотела, чтобы эта поездка заканчивалась. Пока они в движении, пока город плывёт за окном, можно притворяться, что они просто две подруги, две коллеги, едущие домой после работы. А не два магнита, отчаянно сопротивляющихся притяжению. Машина свернула на широкую, почти пустую набережную. Москва-река лежала чёрной лентой, усыпанной отражениями огней. Оля сбросила скорость. — Макс сегодня опять говорил про промо-тур, — начала она, просто чтобы разбить тишину, которая начинала давить. — После релиза EP. Месяц, может, полтора. — Знаю, — отозвалась Лена. Она закрыла глаза. — Ещё месяц… этого. «Этого» означало всё: съёмки, перелёты, номера в отелях на разных кроватях, улыбки камерам, интервью, где они будут говорить о дружбе и творческом единстве. И вечную, изматывающую необходимость следить за каждым взглядом, каждым жестом. — Лен… — Оля сделала глубокий вдох, её пальцы сжали руль. — Я думала… насчёт квартиры. Лена открыла глаза. Сердце ёкнуло, предчувствуя боль. — Какой квартиры? Той, что Макс снимал? Она же уже не наша. — Не той. Новой. — Оля говорила быстро, срываясь, будто боялась, что её перебьют или что она передумает. — Просто… сейчас мы в разных концах города. Мы вечно опаздываем, потому что пробки. Мы вечно уставшие, потому что дорога выматывает. А если бы… если бы мы снова жили вместе. Не как тогда, втроём с Мариной. А вдвоём. Чтобы было удобнее. Ради работы. Последние два слова она добавила, словно оправдываясь, подкрепляя слабый аргумент. «Ради работы». Как будто всё, что между ними, можно было упаковать в этот удобный, профессиональный термин. — Оляяя, мы же уже проходили это, — голос Лены дрогнул. Она повернулась к ней, и в свете фонарей её лицо казалось хрупким, почти разбитым. — После того как Марина ушла… эти два месяца, что мы жили вдвоём… Это был кошмар. Мы срывались друг на друга из-за всего. Из-за громкой музыки. Из-за взгляда, который был не таким, как надо. Мы чуть не разорвали друг друга в клочья. Потому что это не было просто «удобно для работы». Потому что это было невыносимо близко. И невыносимо далеко одновременно. — Тогда всё было по-другому! — Оля резко притормозила, съехала на обочину и выключила двигатель. Тишина нахлынула, нарушаемая только далёким гулом города. — Тогда только что ушла Марина, пришла Настя, всё рушилось, всё менялось! Мы были в стрессе! А сейчас… Сейчас мы другие. Мы знаем, что между нами. Мы… мы могли бы попробовать снова. С новыми правилами. — Какими правилами, Оля?! — Лена почти кричала, но её крик был сдавленным, полным слёз. — Правило «не смотреть друг на друга по утрам»? Правило «не прикасаться случайно в коридоре»? Правило «делать вид, что мы просто соседки, которые вместе поют»? Мы уже играем в эту игру на студии по двенадцать часов в день! Ты хочешь, чтобы она продолжалась и дома? Чтобы у нас вообще не было места, где можно выдохнуть? — Я хочу, чтобы мы были рядом! — вырвалось у Оли. Она развернулась на сиденье, и её глаза в полумраке горели отчаянной, непоколебимой решимостью. — Да, это будет больно. Да, мы будем ссориться. Но хотя бы я буду знать, что ты рядом. Что ты в безопасности. Что ты не одна в своей пустой квартире в четыре утра, когда не можешь уснуть. Что я могу… я могу просто подойти и обнять тебя, если тебе плохо. Не как коллега. Как… — она запнулась, не в силах произнести слово. — Как кто, Оля? — Лена смотрела на неё, и слёзы наконец потекли по её щекам, оставляя блестящие дорожки. — Скажи. Как кто ты можешь подойти и обнять меня? Как подруга? Мы переросли это. Как любовница? Но мы ими не будем, потому что это разрушит всё. Так кто мы друг другу в этой твоей совместной квартире? Измученные сожительницы, связанные контрактом и невысказанными чувствами? Оля замолчала. Её уверенность, казалось, испарилась, оставив после себя только усталость и горечь. Она потянулась рукой, медленно, давая Лене время отстраниться. Но Лена не отстранилась. Оля коснулась её щеки, пальцами стерев слезу. Прикосновение было таким нежным, таким бережным, что у Лены перехватило дыхание. — Я не знаю, кто мы, — прошептала Оля, и её голос сорвался. — Я знаю только, что когда тебя нет рядом, мир становится серым и беззвучным. Как дорожка, с которой стёрли вокал. А когда ты рядом… даже если мы ругаемся, даже если всё больно — это жизнь. Это громко, ярко, невыносимо… но это жизнь. И я выбираю эту боль с тобой, а не пустоту без тебя. Лена закрыла глаза, прижавшись щекой к её ладони. Это был жест капитуляции, усталости, глубочайшей нежности. Она подняла свою руку, накрыла ею руку Оли, прижала её сильнее к своей коже. — Я тоже выбираю боль, — выдохнула она. — Но я боюсь, что в одной квартире мы сожрём друг друга. Мы не выдержим этого напряжения. Оно разорвёт нас изнутри, и от SEREBRO, и от нас самих ничего не останется. — А если попробовать не как тогда? — голос Оли стал тише, в нём появилась неуверенная, детская надежда. — Если снять не одну большую, а две смежные квартиры? Или двухэтажную? Чтобы было наше общее пространство… и наше личное. Чтобы можно было уйти, когда станет невмоготу. Но чтобы знать, что ты… что ты близко. Лена открыла глаза и посмотрела на неё. В этом безумном, непрактичном, отчаянном предложении была вся их сумасшедшая, сложная реальность. Не «вместе» и не «порознь». А «рядом, но с возможностью отступить». — Это звучит как дорогая психушка для поп-звёзд, — слабо улыбнулась Лена, и в уголках её глаз собрались новые слёзы, но уже другие — от облегчения, от этой призрачной возможности. — Зато наша, — парировала Оля, и её губы тоже дрогнули в улыбке. Она не убирала руку с её щеки. Лена кивнула, едва заметно. Она наклонилась вперёд, пока её лоб не коснулся плеча Оли. Это был не поцелуй, не объятие. Это был жест глубочайшего доверия и истощения. Оля замерла, потом её свободная рука обняла Лену за плечи, притянула ближе. Они сидели так, в тишине тёмного салона, на пустынной набережной, пока за окном медленно плыли огни мостов и небоскрёбов. Две одинокие звезды в одном созвездии, обречённые вращаться вокруг общего центра тяжести, боясь как сблизиться, так и улететь в темноту. — Ладно, — тихо сказала Лена, её голос приглушённо прозвучал у самого её уха. — Давай пока отложим этот вопрос, но мы к нему обязательно вернемся, но чуть позже. А сейчас… вези меня домой, моя родная девочка. — Лена не сдержалась, и нежность внутри взяла верх. Оля кивнула, её губы коснулись макушки Лены, вдыхая аромат ее волос. Потом она осторожно отпустила её, завела машину и тронулась в путь. Они больше не разговаривали. Но между ними на переднем сиденье теперь не было невидимой стены. Было молчаливое перемирие, хрупкое, как первый лёд, и тёплое, как прикосновение руки в темноте.