Праймовое SEREBRO

После того как одежда оказалась на полу, а между ними не осталось ни сантиметра расстояния, Оля резко перевернула Лену на спину, оказавшись сверху. Оля смотрела на неё, лежащую под собой, и её взгляд был одновременно восхищённым и аналитическим. Она видела всё: румянец на щеках, вздымающуюся грудь, тень страха в глубине глаз, перекрытую ярким пламенем желания. — Всё хорошо, — прошептала Оля, и это было не просто утешение, а приказ, данный с нежностью. Её ладони начали своё путешествие. Они скользили по бёдрам Лены, ощущая дрожь под кожей, поднимались к талии, задерживались на рёбрах. Каждое движение было вопросом, на который тело Лены отвечало судорожным вздохом или тихим стоном. Оля наклонилась, и её губы обхватили сосок Лены, а язык закружился вокруг него, то нежно, то с лёгкой, дразнящей силой. Лена шумно выдохнула, закрыв глаза, её пальцы впились в волосы Оли, не отталкивая, а притягивая. Оля не торопилась. Её поцелуи, перемежающиеся лёгкими укусами, проложили путь вниз по трепещущему животу. Она чувствовала, как всё нутро Лены замерло в ожидании, и это её заводило ещё сильнее. Она крепко держала её за бёдра, мягко, но неоспоримо фиксируя её, и на мгновение задержалась, её горячее дыхание обожгло самую сокровенную, влажную кожу. Лена издала звук, средний между стоном и тихой мольбой. И тогда Оля продолжила. Широкий, влажный язык медленно, с наслаждением провёл по всем её складкам, вкушая её. Лена вздрогнула всем телом, как от удара током. Оля работала языком методично и безжалостно в своей нежности. Она ласкала её всю — плоскими, размашистыми движениями, а затем сосредоточилась на маленьком, напряжённом центре наслаждения. Она обхватила его губами, и кончик её языка затанцевал на нём — то быстро и легко, как крыло бабочки, то медленно, с глубоким, интенсивным нажимом. В это же время её пальцы, скользкие от Лениного возбуждения, проникли внутрь. Один палец вошёл глубоко и плавно, позволив той привыкнуть к новому ощущению заполненности. Услышав сдавленное «ещё», Оля добавила второй. Она нашла ритм — глубокий, проникающий толчок пальцами в унисон с виртуозной работой языка. Она чувствовала, как внутри Лены всё сжимается, как нарастает пульсация, и полностью отдалась этому, подчинив свои действия её внутренней, нарастающей буре. Для Лены всё вокруг перестало существовать, она полностью отдалась этим ощущениям. Дыхание превратилось в короткие, хриплые всхлипы. Она забывала дышать, и только шепот Оли «Дыши, малыш…» возвращал её к реальности. Её ноги напряглись до дрожи, живот втянулся, спина выгнулась дугой, отрываясь от постели. Она была на грани, и эта грань была ослепительной. Спустя время, Лена не контролируя себя, начала шептать почти бессвязные слова, попутно зарываясь пальцами в Олины волосы и притягивая её ещё ближе к себе. — Оля… Оля, пожалуйста… — это была её единственная молитва, повторяемая без счёта. Оля наблюдала за этой картиной, и была готова лишиться рассудка в эти моменты, настолько Лена была прекрасна и обожаема ею сейчас. — Я… я сейчас… Боже… — вновь послышался голос Лены, который тут же распался на сбивчивый, хриплый шёпот. Оргазм накатил не волной, а обвалом. Всё внутри неё сжалось вокруг пальцев Оли с такой судорожной силой, что в глазах потемнело. Тело захлестнули спазматические толчки, один сильнее другого. Её бёдра дёргались в такт этим внутренним ударам, а из горла вырвался не крик, а низкий, сдавленный, совершенно первобытный стон. Оля не останавливалась, лишь слегка замедлила движения, мягко продлевая спазмы, выжимая каждую каплю наслаждения. И когда ощущения стали переходить в болезненно-сладкую чувствительность, Лена выдохнула, и в этом выдохе был обрывок смеха, слеза и полное растворение в ощущениях: — Остановись… не могу… слишком… Только тогда Оля прекратила, мягко высвободив пальцы и прильнув губами к вздрагивающему животу Лены, оставляя последний нежный поцелуй. Она поднялась и прижала совершенно обессилевшую, дрожащую Лену к себе, чувствуя, как бешено стучит её сердце, постепенно успокаиваясь в такт с её собственным. Они лежали так несколько минут, сплетённые в тёплом клубке конечностей, под тяжёлым одеялом тишины, которая наступила после бури. Дыхание Лены постепенно выравнивалось, но её тело ещё мелко дрожало, как струна после мощного аккорда. Оля не отпускала её, её ладонь лежала на влажной от пота спине Лены, медленно, гипнотически водя круги от поясницы к лопаткам. — Ты в порядке? — тихо спросила Оля, её губы коснулись виска Лены. Лена не ответила сразу. Она уткнулась лицом в шею Оли, в её запах — теперь смешанный с её собственным. Это было ошеломляюще. Не просто физически, а экзистенциально. Все барьеры, все «правильно» и «неправильно», все страхи о завтрашнем дне — всё это было сметено одной мощной, животной правдой того, что только что произошло. — Я… я не знаю, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, чужим. — Я чувствую всё и ничего одновременно. Как будто меня разобрали на молекулы и собрали заново. И что-то важное… потерялось. Страх, наверное. Оля мягко засмеялась, и смех её вибрировал у Лены в щеке. — Это хорошая потеря. Его место теперь займёт кое-что другое. — Что? — Лена оторвалась, чтобы посмотреть ей в глаза. При свете тусклой лампы они казались бездонными. — Уверенность. В себе. Во мне. В этом, — Оля легонько провела пальцем по её губам. Лена поймала её палец, прижала к губам, потом поцеловала подушечку. Потом ладонь. Потом внутреннюю сторону запястья, где бился пульс. В ней, сквозь сладкую истому, начало зреть новое чувство — не благодарность пассивного получателя, а жадное, любопытствующее желание дарить наслаждение. Отплатить. Узнать, какие звуки она сможет вырвать у этой уверенной в себе девушки. Увидеть её уязвимой. — Я хочу… — начала Лена, но запнулась, ища слова, проводя пальцами по животу Оли, опускаясь ниже. — Говори, — Оля поощрительно сжала её плечо. — Я хочу, чтобы ты тоже так… потеряла контроль. Я хочу знать, что ты чувствуешь то же, что и я. Оля замерла. Её уверенная маска на миг дрогнула, обнажив что-то удивлённое, тронутое и… немного напуганное. Эта просьба была вызовом. Не физическим — эмоциональным. — Ты уверена? — спросила Оля, и в её голосе впервые за вечер прозвучала осторожность. — Ни в чём в жизни я не была так уверена, как сейчас, — ответила Лена, и её голос окреп. Она приподнялась на локте, нависнув над Олей. Её тёмные волосы занавесили их лица, создав интимный шатёр. — Ты показала мне… целую вселенную. Дай мне теперь стать твоим проводником. Доверься мне. Это было магическое слово. «Доверься». Оля, всегда контролирующая, всегда ведущая, закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них было полное согласие и обожание этой взбалмошной особы, которая была так многогранна, что можно было сбиться со счета. — Хорошо, — прошептала она. — Я твоя. Возьми меня, я к тебе, о тебе, для тебя вся. Лена медленно и чувственно поцеловала её, постепенно занимая удобное положение, параллельно с этим изучая её тело наощупь. Её пальцы, всё ещё немного дрожащие, повторили путь Оли, но с иным настроением. Это было не исследование, а скорее поклонение. Она кончиками пальцев обводила контуры её лица — скулы, изгиб бровей, линию упрямого подбородка. — Ты всегда казалась такой… несокрушимой, — тихо говорила Лена, её пальцы спускались к шее, к ключицам. — На сцене, на репетициях. Как скала. А теперь, я чувствую, как ты хочешь меня...в себе. Оля вздохнула под её прикосновением, и её веки задрожали. Лена наклонилась и начала целовать её. Не так жадно, как это делала Оля, а медленно, играясь и дразня, то целуя глубоко и жадно, то отстраняясь и не давая ей углубиться в свои губы. Её руки скользнули вниз, лаская грудь, и Лена почувствовала, как под её ладонями соски Оли набухают и твердеют. Это знание — что она вызывает такую реакцию, придало ей смелости. Она повторила путь на юг, но без спешки. Её губы оставляли влажные следы на животе Оли, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы пресса. Она слышала, как участилось её дыхание. Когда она оказалась между её ног, она снова подняла вопрошающий взгляд. Оля, запрокинув голову на подушку, лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. И Лена погрузилась. Она не обладала техникой Оли, но у неё было что-то иное — безграничное внимание, жажда открытий и та самая нежность, которая теперь была приправлена знанием. Она ласкала её языком, учась по вздрагиваниям и стонам, что нравится Оле больше. Она обнаружила, что та любит более сильное, почти грубое давление в одном месте и лёгкие, прерывистые касания в другом. — Лена… вот так… да, — вырвалось у Оли сквозь стиснутые зубы. Её руки вцепились в простыни. Лена, воодушевлённая, добавила пальцы. Она вошла в неё, и ощущение горячей, влажной, невероятно тесной внутренней поверхности заставило её застонать саму от переизбытка чувств. Она двигалась медленно, глубоко, сфокусировавшись на том, как меняется лицо Оли в полумраке. Как исчезает последняя тень контроля, как губы размыкаются в беззвучном крике, как глаза, полные удивления и восторга, смотрят куда-то в потолок, не видя его. — Я не думала… что ты… — пыталась говорить Оля, но мысль рассыпалась. — Что я? — прошептала Лена, не останавливая движений. — Что ты будешь… такой…неотвратимой. Это слово стало для Лены лучшей похвалой. Она ускорила ритм, найдя его интуитивно, совмещая толчки пальцев с точным давлением языка. Она чувствовала, как тело Оли натягивается, как тетива, вот-вот готовая лопнуть. И когда эта тетива дрогнула, Лена поднялась к её лицу, прижалась к ней всем телом, обняла за бёдра и прошептала ей в такт своим движениям, глядя прямо в её потерянные глаза: — Кончай, Оля. Кончай для меня. Покажи мне. Я хочу это видеть... — страстно и отрывисто шептала Лена ей над ухом. И Оля, её несокрушимая Оля, сломалась. Её оргазм вырвался не стоном, а сдавленным, надрывным криком, который она тут же подавила, прикусив губу. Её тело выгнулось, оторвавшись от кровати, и затряслось в мощных, долгих конвульсиях. Лена чувствовала, как её изнутри захлёстывают волны спазмов, и это было самым интимным, самым доверительным ощущением в мире. Она не отпускала её, пока последние судороги не отступили, ощущая на своих плечах и спине сладко-болезненные следы от её пальцев. Оля обмякла на простынях, беззвучно шевеля губами, с абсолютно пустым, очищенным от всех мыслей взглядом. Лена мягко высвободилась, и легла рядом, притянув Олю, теперь совершенно безвольную, к себе. Она прижалась губами к её мокрому виску. — Вот и встретились, — тихо сказала Лена. — На равных. Оля, всё ещё не в силах говорить, лишь кивнула слабо улыбнувшись, и уткнулась лицом в её плечо. Её рука бессильно упала на грудь Лены, ладонью кверху — в жесте полного доверия и отдачи. Говорить ни о чём не хотелось, хотелось чувствовать тепло родного тела и проваливаться в бездну приятной усталости, которую обе подарили друг другу. Нашёптывая в полудрёме друг другу самые сокровенные слова, они не заметили, как провалились в сон. Утром Лена проснулась первой. Осознание пришло не сразу — сначала тепло уже такого знакомого тела, прижатого к ней спиной. Потом воспоминания — вспышками, обжигающими и сладкими. Она не шевелилась, боясь спугнуть хрупкую реальность этого утра. Но Оля почувствовала её бодрствование. Она потянулась, лениво, как кошка, и её движение заставило простынь скользнуть по их коже. — Утро... — прошептала Оля, её голос был чуть хриплым ото сна. — Утро, — ответила Лена, прижимаясь губами к её плечу, вдыхая её запах, теперь смешанный с запахом постели и вчерашней ночи. Они лежали молча, и тишина была не неловкой, а насыщенной. Насыщенной тем, что произошло. Тем, что изменилось навсегда. Лена провела ладонью по животу Оли, чувствуя под пальцами мышцы пресса, которые тут же напряглись, откликаясь на её прикосновение. — Я теперь знаю каждую твою родинку, — сказала она задумчиво. — Каждый шрам. Это странное чувство. Как будто я украла государственную тайну. Оля тихо рассмеялась, её спина вибрировала у Лены в груди. — Самую главную. Теперь ты в курсе, что несокрушимая Серябкина на самом деле может превратиться в бессвязно лепечущее существо. — Мне понравилось это существо, — Лена обняла её крепче. — Хочу видеть его снова. И снова. Оля перевернулась к ней лицом. Утренний свет падал на её черты, делая их мягче, моложе. Никакого макияжа, никакой защиты. Только она. — И как часто, по-твоему, это должно происходить? — спросила Оля, играя прядью Лениных волос. Лена приподнялась на локте, глядя на неё сверху вниз. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, смешанный теперь с новой, обретённой уверенностью и щепоткой дерзкого сарказма. — О, я составила уже примерный график, — заявила она, делая серьёзное лицо. — Утренний сеанс — обязателен. Для бодрости и тонуса. Дневной — по возможности, в перерывах между репетициями. Например, в гримёрке. Или в туалете клуба. Или в студии, пока никого нет. Ночной… — она наклонилась, чтобы прошептать ей прямо в губы, — ночной — фундаментальный. Для закрепления материала и углублённого изучения программы. Оля фыркнула, но не смогла скрыть улыбку и вспыхнувший в глазах интерес. — В туалете клуба? Амбициозно. А что на счёт гастролей? В купе поезда? В самолёте в туалете? — Видишь, ты уже втягиваешься, — торжествующе сказала Лена, целуя её в уголок рта. — Но самолёт — это перебор. Я не хочу, чтобы нас занесли в реестр воздушных террористов за «подозрительную активность». А вот номер в отеле после концерта, когда адреналин ещё в крови, а тело не помнит своего имени… — она провела языком по мочке уха Оли, чувствуя, как та вздрагивает, — это обязательно. Приговор вступает в силу сейчас, и обжалованию не подлежит. — Ты становишься опасной, Темникова, — прошептала Оля, но её руки уже скользнули по спине Лены, притягивая её ближе. — Опасной? Нет. Просто очень мотивированной, — Лена откинулась, чтобы видеть её лицо. Вся её игривость на миг уступила место глубокой серьёзности. — Вчера… это была не просто близость, Оля. Это было заявление. От меня тебе. От нас — всему миру, который об этом не узнает. Я хочу этого. Тебя. Всегда. Везде, где сможем. И плевать на все «а что если». Оля смотрела на неё, и в её взгляде было восхищение, смешанное с лёгкой тревогой. — А группа? «Не сможем быть вместе»? Ты же сама говорила… — Знаешь, что я поняла вчера, когда ты… когда ты была со мной? — перебила её Лена. — Что мы и так были вместе. Все эти месяцы. Просто между нами был этот невидимый барьер. Теперь его нет. На сцене будет не две солистки, которые опасаются лишнего взгляда, а два человека, которые знают друг друга насквозь, чувствуют на подсознательном уровне, считывают движения друг друга ещё за несколько секунд до. Это сделает нас… непобедимыми. На сцене и за её пределами. Оля молчала, переваривая её слова. Потом её лицо озарила медленная, сияющая улыбка. — Ты права. Чёрт, как же ты права. Страх — это худший советчик. А то, что между нами… — она взяла руку Лены и прижала её к своей груди, к стуку сердца, — это лучший источник энергии из всех возможных. — Значит, договорились? — Лена приподняла бровь, возвращаясь к шутливому тону, но в её глазах горела надежда. — График утверждаем? С правом внеочередных разрядов, если вдруг будет срочная потребность? — Утверждаем, — кивнула Оля, а потом её взгляд стал хищным. — Но с одной поправкой. Утренний сеанс… он просрочен. Пора бы его провести. И прежде чем Лена успела что-то ответить, Оля перевернула её на спину, накрыв собой, и утренний свет окончательно растворился в их смехе, который быстро перешёл в сдавленные стоны, а потом — в глубокое, взаимное, безмолвное понимание, что их мир изменился. Не рухнул, а собрался заново. И собрался идеально.