Праймовое SEREBRO

День переезда был хаотичным, как съёмки клипа в трёх локациях одновременно. Между утренней репетицией на студии, где они вместе с Настей оттачивали программу для выступления, и вылетом в Канаду, у них было меньше суток. Репетиция проходила в сумасшедшем темпе. Настя, узнав о переезде, только покачала головой. — Вы с ума сошли. Но, чёрт возьми, я вам завидую. Хоть кто-то в этой группе решается на смелые поступки. — Насть, если мы сегодня собьёмся с ритма, вини недосып и адреналин переезда, — попросила Оля, смотря на неё извиняющимся взглядом. — Буду винить вашу любовь к экстремальному дедлайну, — усмехнулась Настя. Как только репетиция закончилась, они сразу же помчались на новую квартиру. Процесс напоминал армейскую операцию. — Итак, план, — сказала Оля, стоя посреди полупустой гостиной, с телефоном в одной руке и ключами в другой. — Грузчики привезут мои коробки с маркировкой «Хрупкое/Нежное» (это косметика) и «Тяжёлое/Несокрушимое» (это коллекция винила). Лена, твои ребята везут «Актуальное» (нужная одежда) и «Архив» (платья, которые жалко выбросить), ну и так далее. Мы всё заносим, не распаковывая, ставим в ту комнату. Главная цель на сегодня — выжить и найти матрас. — Матрас уже ждёт нас внизу, — с торжеством сообщила Лена, спускаясь по лестнице. — Я заказала его с доставкой на сегодня. Король-матрас размером с наше будущее эго. — Обожаю тебя, — Оля бегло чмокнула Лену в губы, и они поспешили встретить службу доставки. Грузчики таскали коробки, а девчонки метались между дверью и будущей «комнатой-свалкой», давая указания. — Осторожно, это не «Тяжёлое», это «Несокрушимое»! — кричала Оля, указывая на коробку с пластинками. — А это что за коробка «Разное/Срочно»? — спросил один из грузчиков, указывая на лёгкую картонку. — Это срочно необходимое разное! — отрезала Лена, выхватывая её. В коробке были их общие фотоальбомы, памятные вещи и всё то, что могло в любой момент вернуть их в определенное время прошлого. К вечеру основное было занесено. Квартира представляла собой лабиринт из коробок, но в центре гостиной стоял диван, наспех застеленный пледом, а наверху, в спальне, возвышался тот самый огромный матрас, голый, без белья, но уже выглядевший как оазис. — Ну что, капитан, — выдохнула Лена, падая на диван. — Миссия «Нереальное за день» выполнена на… сорок процентов? — На все сто, если считать главной целью — быть здесь сегодня, — поправила Оля, плюхаясь рядом. Она потянулась и поймала руку Лены, прижала её ладонь к своей щеке. — Мы дома. Пусть всё вокруг и выглядит как филиал склада. Они сидели так несколько минут, смотря на весь хаос. Страсть и возбуждение от общего дела сменились глубокой, приятной усталостью и нежностью. — Голодная? — спросила Лена. — Умираю. Но сил идти куда-то — ноль. Закажем какую-нибудь доставку? — предложила Оля. — Гениально. А есть будем… на полу. Давай так? Прочувствуем всю атмосферу. Пока ждали еду, они поднялись на второй этаж. Справились с матрасом, застелив кровать на ночь, она казалась целым континентом. — Знаешь, что мне нравится? — сказала Лена, садясь на край. — Что первое, что мы привели в порядок здесь — это кровать. Правильные приоритеты. — Приоритеты уставших людей, которые завтра в шесть утра вылетают в Канаду, — улыбнулась Оля, ложась рядом. — Но да, символично. Когда доставили еду, они ели сидя на полу в гостиной, как и договаривались, прислонившись спиной к дивану, дурачась и воруя друг у друга из коробочек, что бы распробовать всё и сразу. После того, как они насытились, силы окончательно покинули их. Кое-как почистив зубы перед сном, они поплелись наверх. Разделись, не включая свет, в свете фонарей с улицы, и рухнули на огромный матрас. — Детка... — ласково позвала Лена. — Ммм? — устало, но с улыбкой отреагировала Оля. — Мы сумасшедшие. У нас завтра вылет на такое событие. А мы только что переехали. — усмехнулась Лена. — Мы не сумасшедшие. Мы гении дедлайнов, — пробормотала Оля, вспоминая слова Насти, уже наполовину во сне, притягивая Лену к себе. Их ноги сплелись, Оля прижалась лицом к её шее, вдыхая знакомый и такой родной запах. — Мы сделали это. И завтра… завтра мы полетим уже из своей квартиры. Пусть и временно не обустроенной. — Она всё-равно уютная, — прошептала Лена, обнимая её руку сверху и чувствуя, как сознание уплывает. — Она полна… коробок и нашего будущего. И это самое тёплое, что я чувствовала за долгое время. Последнее, что она помнила перед сном — это лёгкий поцелуй в макушку от Оли и её шёпот: — Спокойной ночи, соседка. — Спокойной ночи, соучастница. Они уснули в объятиях, уставшие до предела, но абсолютно счастливые. За окном горела Москва, а у них под боком горело их общее, только что завоёванное, настоящее. Утром их ждал самолёт, Ванкувер и новые эмоции. Но этот вечер, этот первый сон на их первой общей кровати, был тем фундаментом, который они так старательно выстраивали. Будильник взорвался в тишине , когда за окном ещё было темно, и первым звуком в их новом пространстве стал синтезированный кошмар. Лена, не открывая глаз, попыталась взять телефон и выключить его, но уронила его на Олю. — Чёрт, Темникова... Ты объявила мне войну прямо с утра? — хриплым от сна голосом пробормотала Оля, зарываясь лицом в подушку. — Не я, это техника восстала против нашего безумия, прости... — Лена нежно поцеловала её в нос, и потянулась так, что костяшки хрустнули на весь полупустой этаж. — Господи, мы же вчера переехали. Это не сон. Они лежали, уставившись в потолок, ещё минуту, наслаждаясь последними секундами тепла, а затем Оля с театральным стоном поднялась. — Ладно, мышь. Миссия «Ванкувер» начинается. Кто первый в душ? — Ты. Я пока найду в какой-нибудь коробке хоть что-то приличное, во что можно одеться на скорую руку, — Лена сползла с кровати и направилась к стопке коробок с маркировкой «Лена/Повседневное». Сборы были похожи на комедийный скетч. Они метались между вещами в одних трусах и футболках, подкалывая друг друга. — Оль, ты не видела мою чёрную водолазку? Которая очень важная... — Та, в которой ты выглядишь как готическая поэтесса? Она в коробке «Одежда/Драматичная», — крикнула Оля из душа. — У меня есть коробка «Драматичная»? — удивилась Лена, роясь в картоне. — Теперь есть. Я её вчера подписала специально. Когда Оля вышла из душа в облаке пара, Лена, уже собрав чемодан, сидела на полу и пыталась его застегнуть. — Помоги, он бунтует! — позвала она. Оля, накинув халат, уселась сверху на чемодан, а Лена с хохотом застегнула его. — Идеальная командная работа, — выдохнула Оля. Несмотря на спешку и недосып, между ними было много тихой нежности. Когда Лена вышла из душа, она не смогла удержаться, наблюдая как Оля сушила волосы. Проходя мимо, нежно укусила её за плечо, не совладея с эмоциями. — Эй, я не завтрак! — мягко прошипела Оля. — А мне показалось, очень даже, — усмехнулась Лена, наскоро допивая уже остывший кофе. Оля, в свою очередь, помогая Лене надеть косуху, обняла её сзади и прошептала на ухо: — Какой бы сумасшедшей ни была эта идея… я счастлива, что мы здесь. Лена повернула голову и поймала её губы в быстром, но ёмком поцелуе. — Я тоже. Теперь беги собираться, а то полетим без тебя. В аэропорту Домодедово царила предрассветная суета. Они встретились с командой у стойки бизнес-класса. Настя, увидев их, приставила ладонь козырьком ко лбу. — Дайте-ка взглянуть… Бледные, под глазами синяки, но с идиотскими улыбками до ушей. Ставлю на то, что вы не спали, распаковывая хрусталь. — Мы спали, как убитые, на кровати размером с хоккейную площадку, — парировала Оля, обнимая её. — А хрусталь ещё в коробке «Бьющееся/На удачу». — Я даже боюсь спрашивать про остальные категории, — вздохнула Ксеша, проверяя паспорта. — Всё в порядке с документами? Никто не забыл визу в коробке «Срочно/Забыть»? — Ксеш, не начинай, — засмеялась Лена. — Мы всё собрали. Чемоданы сценические уже отправили? — Всё под контролем. — кивнула Ксеша. Музыканты группы и техники, видя их оживление, тоже улыбались. Атмосфера была по-олимпийски приподнятой. Пока они ждали посадки, присев в лаунже, Настя не унималась. — Итак, новый адрес. Это значит, что все вечеринки после концертов теперь у вас? С условием, что гости помогают распаковывать следующую коробку. — Ровно одна коробка за вход, — серьёзно согласилась Оля. — Иначе не пустим. — А что в коробках-то? — поинтересовался их гитарист. — Наши старые грехи и наброски на будущие хиты, — с мистической интонацией ответила Лена, заставляя всех рассмеяться. Когда объявили посадку, Ксеша, как генерал, построила группу. — Так, идём чинно, спокойно. В самолёте — сон, еда, вода и никакого алкоголя. Завтра у нас первая техническая репетиция на площадке. Лена, Оля, вы особенно постарайтесь уснуть, а не строить планы по расстановке мебели. — Есть! — хором ответили они, но переглянулись с таким видом, что Ксеша только покачала головой. В салоне самолёта они оказались рядом у иллюминатора. Когда гигантская машина оторвалась от земли и Москва осталась внизу, Оля взяла Лену за руку. — Всё. Точка отсчёта. Всё, что было — там и остаётся. Впереди — Ванкувер. А когда вернёмся… — Вернёмся уже домой, — закончила Лена, сжимая её пальцы. Она прислонилась головой к плечу Оли. — Знаешь, что самое безумное? Что я не чувствую страха. Я не боюсь взлетать. Не страшно ни перед выступлением, ни перед всем этим. Только предвкушение. — Потому что теперь у нас есть тыл, но ты же знаешь, если что, у меня найдётся чем перекусить в полёте, — тихо сказала Оля, целуя её в макушку и вдыхая запах её волос, который завораживал на неопределенное время. — И мы взлетаем, взлетаем... и сердце нам дано на двоих... — тихо напела она Лене на ушко, прижав к себе. — И мы взлетаем, взлетаем... всё выше, выше, выше от них, — продолжила Лена строчку песни с их альбома, и улыбнулась, кутаясь в Олю еще сильнее. Они замолчали, наблюдая, как самолёт пробивает облака. Усталость постепенно накрывала их, и в полусне, под монотонный гул двигателей, их руки оставались сплетёнными — простое, тактильное доказательство того, что какой бы безумной ни была гонка, они участвуют в ней вместе. Когда самолет плавно коснулся посадочной полосы аэропорта Ванкувера, они почти синхронно лениво открыли глаза, пытаясь сфокусироваться на происходящем вокруг. За окном плыл серый февральский день, но внутри царило настроение, близкое к предстартовому — смесь азарта и желания поскорее всех здесь покорить своим присутствием. Ксеша, сразу всех предупредила с деловым видом: — Ребята, девчонки, логистика — ад. Город и олимпийская деревня забиты под завязку. Народ со всего мира хочет присутствовать на таком событии, как Олимпиада. Но я вас устрою, потому что я гений. И, похоже, она им была. Минивэн быстро домчал их до уютной, но стильной гостиницы совсем недалеко от Русского дома. Пока Настя с умилением наблюдала за суетой, Ксеша раздавала ключи с видом полководца. — Лена, Оля, ваш ключ. Номер 305, угловой, с видом на прекрасное, — сказала Ксеша, вручая им ключ. Еë подмигивание было таким же быстрым и профессиональным, как её работа. Просьба девочек селиться вместе давно перестала быть просьбой и превратилась в негласный пункт договора. — Ксеш, ты не гений, ты — волшебный логистический единорог, — с восхищением высказалась Оля, забирая у неё ключ. — Единороги не входят в смету, только эффективность, — парировала Темерханова, но уголки её губ дрогнули. — Заселяйтесь, отдыхайте. Завтра важный день. Номер оказался просторным. Лена, бросив сумку на столик, подошла к окну. — Вид и правда потрясающий, только вот количество народа слегка напрягает. — Не ври, тебе нравится, мы ведь привыкли к такой суете, — Оля подошла сзади, обвила руками её талию и прижалась подбородком к её плечу. — Думаю, нам нужно пройтись и немного развлечься, — Лена повернулась в ее объятиях, легонько ткнув её в бок. — Давай разведаем местность. Проверим, где этот Русский дом, чтобы завтра не заблудиться и не спеть наш репертуар для канадских клëнов. Они быстро переоделись в удобную, но тëплую одежду, сменили кроссовки на одинаковые «тимберленды» без шнурков — просто прогулка, но никогда не знаешь, где тебя заметят. На улице царила оживленная олимпийская атмосфера. Пройдя пару кварталов, они вышли к зданию Русского дома, украшенному флагами. Возле входа толпились люди, слышалась русская речь. Они подошли к Музею науки, в котором и располагалась российская делегация. Это была одна из самых заметных и необычных построек в городе, считавшееся достопримечательностью. Красивое шарообразное здание располагалось в самом центре - в бухте Фолс-Крик. Девушки завороженно наблюдали всю эту картину и толпы посетителей. — Боже, да тут пол-Москвы! — усмехнулась Оля, заметив знакомого телеведущего. — Пол-Москвы, которая решила, что -25 в Сочи в горах — это слишком, а +2 в Ванкувере — в самый раз, — парировала Лена, крепче взяв ее за руку и заправив их соединённые ладони в карман своей кожаной куртки. Их узнавали. Кто-то махал рукой, кто-то подходил поздороваться. Они болтали с коллегами-музыкантами, обменивались мнениями о соревнованиях. Атмосфера была удивительно теплой и домашней, несмотря на глобальность события. В какой-то момент Оля, смеясь над чьей-то шуткой, прислонилась спиной к Лене, а та автоматически, почти не задумываясь, обняла её за плечи, продолжая разговор. Это было естественно, как дыхание. Идиллию нарушила быстрая тень с микрофоном. — Лена, Оля! Как настроение? Можно пару слов о вашем визите? — перед ними внезапно возник корреспондент с видеооператором одного из популярных каналов. Девушки обменялись мгновенным взглядом. В их глазах вспыхнул один и тот же огонёк — вызов и веселье. — Только если это будут два разных слова, — тут же откликнулась Лена, отпуская Олю, но их плечи по-прежнему соприкасались. — Ярко и громко, — добавила Оля, делая вид, что в глубокой задумчивости. — Или громко и ярко. Выбирайте. — Шутки шутками, но как вы вообще? Завтрашнее выступление — это поддержка для наших? — Настроение, — Лена положила руку на сердце, — как у биатлониста перед стрельбой стоя: сосредоточенное, но с улыбкой. А поддержка... Мы же не психологи, мы — музыкальный десант. Наша задача — не анализировать, а заряжать. Да так, чтобы энергия до трамплина долетала. — Оля, а вы что привезли спортсменам, кроме песен? — последовал очередной вопрос. — Лично я? Тайное желание, чтобы они все победили, а мы потом пели гимн так громко, что его в Москве будет слышно, — Оля лукаво улыбнулась. — И фирменные SEREBRO-огоньки в глазах. Они бесплатные и поставляются в неограниченном количестве. — Вы всегда такие синхронные? — улыбнулся корреспондент. Лена посмотрела на Олю, та — на неё. Их синхронность в этот момент была нарочито театральной. — Это не синхронность, — сказала Лена. — Это результат многолетних тренировок. Тяжелый труд. — И взаимная любовь к сарказму, — заключила Оля, и обе рассмеялись, уже прощаясь с журналистом. Когда они отошли, Лена снова нашла её руку в своем кармане. — «Музыкальный десант»? Серьезно? — Оля подняла брови вверх и усмехнулась глядя Лене в глаза, которые сейчас принимали цвет морской волны. — А что? Звучит бодро. Патриотично. Ты со своими «огоньками» тоже не подкачала. — Зато про «тяжелый труд» — это гениально. Пусть думают, мы тут над вокалом день и ночь пашем, а не... — А не гуляем по городу, держась за руки? — Оля закончила фразу, прижимаясь к её плечу. — Это и есть самая сложная работа — делать вид, что все легко. Они вернулись в номер уже в сумерках, щеки покраснели от прохладного ветра, а настроение было приподнятым, будто они и правда провели успешную разведку. Вечером, распаковав вещи, Оля, проходя мимо, нежно провела рукой по волосам Лены, поправляя прядь. — Ничего, что мы немного актрисы? — Это наша сверхспособность, — Лена поймала её руку и прижала к своей щеке. — Завтра на сцене это сработает на все сто. На следующее утро они собрались на саундчек, царила сосредоточенная деловая атмосфера. Звучала инструментальная фонограмма, и Ксеша, руководила процессом, хотя, обычно, это не входило в её обязанности. — Стоп! — её голос перекрыл музыку. — Оля, на втором припеве — шаг вперед, на полтакта раньше. Не жди, веди за собой. Лена, в бридже — смотри в зал, а не в пол. Там будут живые глаза, а не ковер. Настя, твой микрофон на выступлении будет чуть тише, я уже сказала звуковику. Не перегружай связки, пытаясь его перекричать. — Да, капитан! — синхронно бросили Лена и Оля, обменявшись улыбкой. Утренняя репетиция была священным ритуалом, и даже их обычный сарказм уступал место профессиональной четкости. Оля, проходя мимо Лены, чтобы занять свою позицию, легонько, будто случайно, провела пальцами по ее запястью. Это было мгновенное, скрытое от всех прикосновение — как перезагрузка, напоминание: «Я здесь, мы команда». Лена в ответ лишь кивнула, улыбнувшись. После двух часов безупречного, по меркам Ксеши, саундчека она наконец дала добро на перерыв. — Ладно, живые. До выступления пять часов. Идём есть. Но не наедаться до отвала. Касается всех, и вас ребята тоже, на сцене нужен драйв, а не вялые музыканты. Салаты, гриль, что-то легкое. — она оглядела всю команду. Обеденный зал гостиницы напоминал филиал московского модного заведения, где можно было встретить всех медийных личностей в одном месте. Казалось, здесь собралась вся русская творческая делегация. Девушки, едва успев взять тарелки у шведского стола, оказались в эпицентре светских пересечений. — Девочки, привет! Вы сегодня жжёте! — к их столику подсела Пелагея с тарелкой. — Пока только репетируем. Жечь будем вечером, — с улыбкой ответила Настя, аккуратно отодвигая свой салат. — Леночка, слышал, вы вчера журналистов очаровали. «Музыкальный десант» — это сильно! — подключился Дробыш с соседнего стола. Лена, оторвавшись от кусочка лосося, вздохнула с игривой драматичностью. — Очаровать — наша скромная обязанность. А десантироваться — прямая. Их постоянно перебивали. То телеведущая подходила обсудить расписание церемоний, то музыкант из группы «Звери» спрашивал про технические моменты сцены. Есть спокойно не получалось. В паузе между такими визитами Оля, наклонившись к Лене, прошептала так, чтобы слышала только она: — Я начинаю понимать животных в зоопарке. Чувствуешь себя на выставке? «И вот перед нами редкие экземпляры группы SEREBRO в естественной среде обитания». — Тише, — Лена под столом нашла её колено и слегка сжала. — Нас сейчас услышат и начнут кидать хлебными шариками. А я этот хлеб еще не попробовала. Их диалог снова прервал подошедший режиссер одного из главных телеканалов. — Девчонки, вопрос! После выступления нужно пару минут на камеру для итогового ролика. С эмоциями, как вы умеете, сможете? — Эмоции, — Лена отложила вилку, — будут ровно такими, какими их сделает зал. Если зал будет эмоциональным, то и в интервью будет огонь. Обещаем. — Договорились! — обрадовался он. Когда он отошел, Настя, сидевшая напротив, тихо улыбнулась. — Вы двое — как живой щит. Ко всем обращениям — лицом, а друг к другу — спиной, чтобы прикрыть. Умилительно. — Мы не щит, Насть, — поправила Оля, наконец-то донося до рта долгожданную вилку с салатом. — Мы — система жизнеобеспечения в условиях повышенного внимания. Ленусь, передай соль, пожалуйста. Лена потянулась за солонкой, и в этот момент её рука снова легла на плечо Оли — на этот раз на виду у всех, как часть бесконечного невербального диалога между ними, которого они ничуть не стеснялись. — Держи. Но помни про связки. Ксеша придёт и конфискует. — Пусть попробует, — буркнула Оля, но солью не злоупотребила. Последним к их столу подкатил нахальный молодой блогер. — Легко ли быть самыми красивыми на этой Олимпиаде? Да ещё и невероятно сексуальными... — он нахально начал пялиться на каждую из них. Лена и Оля синхронно подняли на него глаза. Настя лишь усмехнулась, наоборот опустив глаза в тарелку. Молчание повисло на пару секунд. — Знаешь, — начала Оля с убийственно вежливой улыбкой, — мы тут, вообще-то, за спортсменов болеем. Их форма куда красивее. Особенно когда они на пьедестал поднимаются. — А наша задача — просто сделать фон для этого пьедестала поазартнее, — закончила Лена, делая вид, что смотрит на часы. — Ой, нам пора, извините. Костюмы, макияж... красота, знаете ли, требует жертв. В основном — личного времени блогеров. Когда он, смущенно пробормотав, ретировался, они наконец выдохнули. — Система жизнеобеспечения дала сбой, — констатировала Лена, отпивая воды. — Требуется перезагрузка в виде тишины и двадцати минут наедине перед выступлением. — Согласна, — Оля отодвинула тарелку. Её нога под столом нежно нашла ногу Лены. Это был не флирт, а тактильный якорь, точка спокойствия в водовороте. — Пойдёмте, команда. Пора превращаться из обжор в тот самый музыкальный десант. Ксеша, появившаяся как по волшебству, одобрительно кивнула. — Всем в номера. Час на сборы. Затем сбор у лифта. Выключить нервы, включить боевой настрой. Поднимаясь в лифте, Лена, Оля и Настя молчали. Но это было насыщенное, готовое молчание. В лифте Оля незаметно для всех, кроме Лены, протянула руку и на секунду сцепила их мизинцы — старый детский жест поддержки. Час до выступления был временем тихого сосредоточения, где каждая минута приближала их к тому моменту, когда шутки и сарказм отступят, уступив место чистой, громовой энергии сцены. Час, отведённый Ксешей на сборы, начался не с чемоданов и укладок, а с тишины, наконец опустившейся на номер 305. Напряжение утренней репетиции и светской круговерти за обедом, требовавшее постоянной собранности и улыбки, разрядилось одним щелчком замка. Оля, скинув кроссовки, плюхнулась на огромную кровать спиной и с тихим стоном закрыла глаза. — Боже, я как будто десять раундов отбоксировала. Но с улыбкой. — Не сомневаюсь, — Лена прилегла рядом, повернувшись на бок, чтобы смотреть на неё. Её пальцы сами потянулись к непослушной пряди волос, и она мягко откинула её с лица. — Ты сегодня была великолепна. Настоящий щит. Оля открыла глаза. В них не было ни сарказма, ни усталости — только глубокая, томная нежность, смешанная с чем-то ещё, что всегда тлело между рабочими моментами и посторонними взглядами. — Не щит, — поправила она шёпотом, перекатываясь на бок, чтобы оказаться лицом к лицу. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. — Я сегодня просто очень хотела прикоснуться к тебе. Вот так. Её рука скользнула по боку Лены, ладонь легла на талию, под футболку. Прикосновение было жгучим и соблазняющим. Лена замерла на мгновение, её дыхание стало глубже. — Мы... должны собираться, — выдохнула она, но её тело, казалось, двигалось в противофазе словам. Она сама приблизилась, их лбы соприкоснулись. — Знаю, — прошептала Оля, и её губы скользнули по уголку рта Лены, не целуя, а лишь обжигая кожу обещанием. — Ксеша убьёт. Публика осудит. Пропустим свой выход. Её слова растворялись в пространстве между ними, теряя всякий смысл. Рука Лены поднялась, её пальцы впились в ткань Олиной футболки на спине, притягивая её ещё ближе. Поцелуй, когда он наконец случился, был не нежным, а голодным, долго сдерживаемым. В нём была вся усталость от притворства, вся накопленная за день энергия, которую нельзя было выплеснуть раньше времени. Оля ответила с той же страстью, её руки дерзко потянули волосы Лены вниз, что бы открыть шею для дальнейшего исследования. Одежда стала невыносимой помехой. Лена, отрываясь от её губ, чтобы перевести дух, горячо целовала её шею, линию челюсти, мочку уха, слыша, как Оля глубоко дышит. Её собственные руки уже задирали футболку, готовясь стянуть её с Оли полностью, касаясь обнажившейся кожи живота, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы. — Лена... — имя на губах Оли звучало как молитва и как просьба одновременно. Именно это, собственное имя, произнесённое с такой интонацией, заставило Лену замереть. Её разум, оттеснённый на задворки желанием, сделал отчаянную попытку взять верх. Она оторвалась, её грудь тяжело вздымалась. Глаза, ставшие пронзительно голубыми от страсти, встретились с глазами Оли, такими же потерянными, но каре-зелёными. — Нельзя, — хрипло выдохнула Лена. — Оленька, нельзя сейчас. Мы... мы опоздаем. Мы всё испортим. Оля закрыла глаза, её лицо исказила гримаса почти физической боли от необходимости остановиться. Она прижалась лбом к плечу Лены, её дыхание было горячим и неровным. — Блять, какого чёрта... — выругалась она шёпотом, не в силах найти других слов. Её руки всё ещё сжимали Лену, будто не в силах разжать пальцы. — Я знаю, — Лена прижала губы к её виску, гладила её спину, успокаивая и себя, и её. Внутри всё дрожало и протестовало. — Слушай меня. Слушай. Мы вернёмся в Москву. В нашу квартиру. Туда, где никто не будет стучать в дверь. Где не будет Ксеши, выступлений и журналистов за углом. Оля медленно открыла глаза. В них читалась борьба. — И что тогда? — её голос был хриплым от невыраженного желания. — Тогда, — Лена сказала твёрдо, глядя прямо в её глаза, вкладывая в слова всю мощь обещания, которое было сильнее текущего момента, — мы закроемся на все замки. Выключим телефоны. И я проведу с тобой столько времени, сколько потребуется, чтобы наверстать вот это. Всё. До последней секунды. Я обещаю. Оля глубоко вздохнула, и её тело наконец начало расслабляться в этом объятии. Она кивнула, её губы дрогнули в слабой, вымученной улыбке. — Это жестокое обещание. Я только об этом и буду думать на сцене. — И я, — призналась Лена, наконец отпуская её и садясь на кровати. Она провела дрожащей рукой по лицу. — Но сейчас нам нужно быть серебряными девочками. Самыми лучшими. А для этого... нам нужен душ. По отдельности. Они поднялись с кровати, их движения были немного неуверенными, будто после сильной тряски. Страсть не исчезла — её отложили, как самый ценный, самый сладкий десерт, доставку которого перенесли, но гарантировали. Пока они по очереди принимали душ и собирались, их взгляды иногда встречались — быстрые, горячие, полные понимания и того самого обещания. Каждое прикосновение — передавая фен, поправляя прядь — было осознанным, заряженным, но сдержанным. Это была невероятная, почти болезненная дисциплина. Когда они, уже в концертных образах, безупречные, сияющие, собранные — вышли в коридор, чтобы встретиться с Настей, Ксешей и музыкантами, они были другими. Внутри, под слоем макияжа и сценического образа, тлел тот самый жар, превращаясь не в слабость, а в скрытый источник невероятной энергии. Они были единым целым не только как группа, но и как союз, прошедший через испытание огнём и выбравший долг, потому что у них было будущее, где этому огню предстояло разгореться в полную силу. Зал Русского дома был полон до отказа. Воздух гудел от предвкушения и патриотичного подъема. Когда на сцену под залпы света и первые аккорды «Опиум» вылетели три фигуры в ослепительных нарядах, красном, белом и чёрном пиджаках накинутых сверху на боди, зал взорвался. Энергия была ядерной. Лена пошутила в зал о том, что ради этого выступления они решили выйти на сцену без юбок. Лена, Оля и Настя отдавались выступлению полностью — каждый взгляд, каждый жест был заряжен той самой силой, что копилась весь день, подпитываясь и нервами, и страстью, и профессиональной злостью. Они отыграли «Скажи не молчи» и «Дыши», зал пел хором. Всё шло идеально. И вот первые, узнаваемые с первых нот синтезаторные переливы «Сладко» заполнили пространство. Лена сделала шаг вперед, чтобы взять первую фразу, губы уже приоткрылись... И звук умер. Абсолютная, оглушающая тишина, нарушаемая только гулом аппаратуры, наступила внезапно. Фонограмма заглохла. Свет на сцене замер в недоумении. В зале пронесся недоуменный гул. Лена замерла всего на долю секунды. Адреналин, который и так зашкаливал, ударил в голову с новой силой. Она видела перед собой море растерянных лиц — спортсменов, тренеров, прессу, соотечественников, ждавших праздника. И в эту критическую секунду её взгляд машинально нашел Олю. Та стояла, широко раскрыв глаза, но не в страхе, а в яростном вопросе: «Что делаем?». И Лена сделала шаг к краю сцены, и пошутила, чем разрядила обстановку тут же: — Знаете, я поняла. Тут столько любви и страсти, что у нас аппаратура не заводится. Зато клип шел на экране! В зале прокатился смех облегчения. Магия была разрушена. Пауза превратилась не в провал, а в шоу. Оля, подхватив, подошла к ней вплотную, говоря уже без сильной нервозности: — Пару минут, и всё наладится. Эксклюзивное выступление только для Русского дома! — Да-да, — подключилась Лена, её голос звучал уверенно и тепло, хотя внутри всё дрожало. — Мы просто решили проверить, как вы тут подпевать умеете без музыки! Готовы? Они заставили зал взаимодействовать с ними, отвечать на вопросы, всячески тянуть время. Шутили про канадские розетки, которые не заряжают технику как нужно, и русский «авось». Лена, указывая на хоккеистов в первых рядах, сказала: — Вы там на льду шайбу гоняете, а мы тут со звуком как с клюшкой — вроде бы должна лететь, а она застряла. Но мы-то знаем, что главное — не сдаваться! Оля, не отставая, заметила фигуристов: — У вас там поддержки на льду — раз, два, и готово. А наша техника решила, что мы слишком легкие, нечего нас поддерживать! Все собравшиеся в зале поддерживали и смеялись в ответ. Три минуты импровизации пролетели как одно мгновение. Они были на одной волне, ловя реплики друг друга, как в лучшем стендап-дуэте. И когда, наконец, со стороны звукаря раздался одобрительный жест и знакомые аккорды «Сладко» снова, уже наверняка, полились из динамиков, зал встретил их не просто аплодисментами, а рёвом восторга. И они запели. И в этот раз — в тысячу раз ярче, злее, слаженнее. Каждая нота была выстрадана и выжжена этим маленьким кризисом. Когда последний аккорд отзвучал, в зале была уже не просто публика — была их армия. За кулисы они выбежали не на ногах, а на чистом адреналине. Ксеша, бледная как полотно, уже ждала их. — Девочки, я... — начала она. — Ничего, Ксеш! — перебила её Оля, тяжело дыша, но сияя. — Это было лучше любой запланированной штуки! — Да, — Лена упала на стул, её руки дрожали. — Это... это как экстремальный вид спорта. Но мы же выиграли, да? — Вы были блестящи. Абсолютно. Я даже побоялась встревать, — обняла их Настя. Вскоре их зеленую комнату наполнили гости. Первым зашел Дима Билан, который выступал в тот же вечер с лирической балладой. — Девчонки, я в зале был! Вы — героини! У меня бы сердце остановилось, — сказал он, обнимая их. — Да ладно, Дим, — отмахнулась Лена, но было видно, что похвала от коллеги приятна. — У тебя голос один на миллион, его ничем не заглушишь. А нам пришлось народные кричалки из зала вытаскивать. — Это круто! Это живое! — поддержал его присутствовавший там же продюсер и композитор Виктор Дробыш. — Запомнят не тех, у кого всё идеально, а тех, кто в огне не горит. Подошел и Рома из группы «Звери», чьё выступление было до них. — Я за вас прямо кулаки сжимал там за кулисами! — признался он. — У меня бы паника началась. А вы — шутили! Респект! — Да мы сами от паники шутками лечились, — засмеялась Оля. — Спасибо, Ромка! Были и короткие, дежурные интервью для прессы. На вопрос «Как справились со стрессом?» Лена, уже придя в себя, ответила: — Знаете, когда стоишь перед нашими олимпийцами, которые каждую секунду рискуют всем, стыдно паниковать из-за разрядившегося ноутбука. Мы просто сделали то, что они делают — собрались и пошли дальше. — А что чувствовали в тот момент? — допытывался журналист. Оля, обняв Лену за плечи, ответила с улыбкой: — Чувствовали, что зал с нами. И друг друга. Больше ничего и не нужно. Когда всё окончательно стихло, и они, скинув сценические каблуки, ехали в минивэне в гостиницу, в салоне царила блаженная, вымотанная тишина. Потом Оля, не открывая глаз, прислонившись головой к стеклу, сказала: — Знаешь, а ведь это был самый честный наш концерт. — Потому что нас «раздели» до самого нутра, — тихо согласилась Лена, глядя на её профиль в свете фонарей. — И нутро не подвело. — Не подвело, — повторила Оля и нашла её руку в темноте. Их пальцы сплелись в крепкий, уверенный замок. Усталые, но непобежденные. И с жарким, тлеющим внутри обещанием Москвы, которое теперь казалось не просто наградой, а самой верной, самой необходимой точкой на карте их вселенной. Следующий день был подарком. Выступление, со всем его перенапряжением и триумфом, осталось позади. Утром Фадеев прислал в общий чат указание: «Девочки, отличная работа, даже не смотря на казус с техникой. Теперь официально — день туриста. Игорь с вами. Хочу живых, настоящих кадров. Не постановочных. Чтобы было видно, что вы там были и заряжались духом Олимпиады. И чтоб я видел улыбки!» Они оделись примерно в одном стиле, было видно их единство и непринужденный образ. Игорь, их штатный фотограф, человек с бородой и вечной ухмылкой, который души не чаял в девчонках, уже ждал в лобби с парой камер наперевес. — Итак, план, — объявил он. — Ловлю вас врасплох. Вы не работаете на камеру, вы просто живёте. А я — невидимка с объективом. Всем всё понятно? — То есть, если я захочу раздеться на улице, ты и это будешь снимать? — усмехнулась Оля. — Особенно если ты потом будешь кряхтеть, что замёрзла, — парировал Игорь. — Со мной на всякий случай моя куртка. Ну, или, если что, отберу у Лены её кожанку, — сострила Оля, хитро поглядывая на неё. — А ты продуманная... — подмигнула ей Лена. Они вышли на улицу. Ванкувер, отбросив вчерашнюю деловую суету, предстал перед ними праздничным, но уже более домашним. Они отправились в район Гастаун, к знаменитым паровым часам. — Смотрите, они пыхтят, как Макс, когда мы на репетиции опаздываем, — заметила Лена, указывая на клубы пара. — Только посимпатичнее, — фыркнула Настя. — И время показывают точнее. Игорь щёлкал камерой, ловя их смех, любопытные взгляды на старинную кирпичную кладку, дурацкие позы перед часами. Чуть позже, Оля, присев на ступени, чтобы поправить джинсы внизу, вдруг почувствовала, как Лена садится рядом и, прикрываясь от ветра, закутывает её в свою куртку. Это длилось несколько секунд. — Ты мне всю причёску помнёшь, — прошептала Оля, но не отодвинулась ни на миллиметр, позволив её руке на мгновение коснуться своей щеки. — У тебя всё прекрасно, — так же тихо парировала Лена, её глаза улыбались. — Мы почти как близняшки сегодня, - улыбнулась Оля, посмотрев на их ноги, в расшнурованных «тимберлендах». — Только ли сегодня? — усмехнулась Лена, зарывшись в её волосы, украдкой целуя Олю в висок. Игорь щёлкнул именно этот кадр: две фигуры, слившиеся в одно тёплое пятно, на фоне туристической толчеи. Через мгновение к ним подсела Настя, и он запечатлел их троих, дерзких, красивых и таких свободных. Проголодавшись, они решили перекусить, взяв по хот-догу, которые так и манили к себе. — Я всё жду, когда вы начнёте кормить друг друга с таким видом, будто это секретная миссия. — умилилась Настя, наблюдая за тем, как Оля и Лена сравнивают, чей хот-дог больше. — Насть, не искушай, — серьёзно ответила Оля, откусывая кусок. — А то я и правда начну. — И сама останешься голодной? — подняла бровь Лена, смотря на неё. — Ради того, что бы ты не умерла с голоду, я пойду на любые жертвы, — шутливо кивнула ей Оля. После перекуса их путь лежал в сувенирные лавки. Здесь начался настоящий абсурд. — Мне нужен этот свитер с лосем! — объявила Оля, примеряя нечто огромное и колючее в красно-чёрной гамме цветов. — Ты в нём выглядишь как очень гламурный лесоруб, переживший нервный срыв, — оценила Лена, снимая её на телефон. — Это и есть моя эстетика! — Оля покрутилась перед зеркалом, а Лена, смеясь, поправила ей воротник, позволив своим пальцам на секунду коснуться шеи. Игорь, притаившись за стойкой с кленовым сиропом, запечатлел и это: Олю в дурацком свитере и Лену, смотрящую на неё с такой нежностью, что даже лось на груди казался трогательным. Лена же увлеклась выбором смешных носков с хоккейной атрибутикой. — Вот эти, с медведями, держащими клюшки, — наш идеальный корпоративный дресс-код для следующих сборов, — заявила она, прикладывая носок к Олиной щеке. — Холодно! — взвизгнула Оля, но выхватила второй носок и попыталась натянуть его Лене на руку, как варежку. Настя, покатываясь со смеху, скупала магнитики, а Игорь, покрасневший от сдержанного хохота, снимал эту войну носками в режиме серийной съёмки. На набережной, глядя на воду и Русский дом вдалеке, они на минутку притихли. Лена стояла сзади, обняв Олю за плечи, подбородок на её макушке. — Красиво, — просто сказала Оля, откинув голову назад, на её плечо. — Да, — согласилась Лена, её губы почти касались Олиного виска. — Но знаешь, что красивее? — Что? — То, что мы здесь. Не как артистки на гастролях. А вот так. Просто. И что Игорь, наверное, снимает нас со спины, и это будет самый спокойный и самый личный кадр за весь день. — Пусть снимает, — прошептала Оля, закрыв глаза. — Это наша история. И она настоящая. Вечером, уже в отеле, они скидывали покупки на кровать. Игорь, перелистывая снимки на экране камеры, удовлетворённо кивал. — Фадеев будет доволен. Здесь есть всё: и патриотичный лось, и пищевой разврат с хот-догами, и высокое искусство олимпийских сувениров. И... — он сделал паузу, показав тот самый кадр на набережной, и второй, где они сидели на ступенях, две силуэтные фигуры на фоне заката, и две дерзкие девчонки, которые были застигнуты фотовспышкой в момент нежности. Это, девчонки, не для отчёта. Это для вас. На память. Когда он ушёл, они втроём сидели на кровати, разглядывая дурацкие сувениры. Настя взяла магнит с бобром. — Я сегодня поняла главное, — сказала она задумчиво. — Что? — хором спросили Лена и Оля. — Что наша группа — это не просто работа. Это возможность вот так, втроём, в чужой стране, покупать носки с медведями, магниты с бобрами и чувствовать себя как дома. Потому что дом — это там, где свои. Спасибо вам. — Ой, да ладно, Насть, сейчас расплачемся, — сфальшивила Оля, но обняла её крепко. Лена присоединилась, завершив групповое объятие. После прогулок по окрестностям и вчерашнего концерта, оставалось только поприсутствовать на вечерней сходке в Русском доме. Но, на этот раз они были не на сцене, а в зрителях — или, точнее, в экспонатах на банкетном мероприятии. Зал, пахнущий подогретыми канапе и дорогими напитками, гудел от голосов. К их столику нескончаемой вереницей шли люди: функционеры, спортсмены, журналисты из русскоязычных медиа. Все хотели пожать руки, сфотографироваться, сказать пару слов. — Ваше выступление вчера… это была такая искренность! — восторженно говорил мужчина в спортивном костюме с нашивкой федерации. — Особенно когда музыка остановилась, — Оля отвесила ему сладкую, отточенную улыбку. — Это был особый перформанс. Звук умер, но наши сердца продолжали петь. Правда, Лен? Лена, отхлебнувшая воды, лишь кивнула, едва заметно подкатив глаза. Её нога под столом нечаянно коснулась Олиной. Они не отдернули ноги. Это был их ритуал, их островок в этом море лицемерия. Подошли очередные важные гости. — Оля, Лена, Настя! Вы просто молодцы, держались, как настоящие чемпионки! — женщина в блестящем платье сжала в ладонях сумочку от восторга, глядя на них поочередно. — Спасибо, — хором ответили девчонки. Настя мягко улыбнулась и добавила: — Наши спортсмены вдохновляют. Рядом с ними стыдно пасовать. Когда троица отошла, Оля наклонилась к Лене, делая вид, что поправляет сережку. — Слышала? «Держались». Как будто мы на ринге десять раундов отстояли, а не пели про любовь. — Зато искренне, — парировала Лена, её губы тронула едва заметная усмешка. Она говорила тихо, только для Оли. — Наша искренность теперь в тренде. Особенно когда её внезапно… выключают. — О, да. Мы — ходячий символ стойкости российского духа перед лицом технических неполадок. Должны были медали вручать. Их взгляды встретились. В этих словах был настолько плотный слой сарказма, что его можно было резать. Но в глубине глаз — только усталое понимание и та близость, которая превращала этот фарс в сносное мероприятие. Они обе знали, что через час, когда всё закончится, они смогут уйти в свой номер, сбросить эти маски и наконец перестать играть. Для мира они были SEREBRO: блестящие, единые, недоступные. Для своего круга — Лена, Оля и Настя, чья история тише музыки и громче любого скандала. Настя наблюдала за этим обменом, медленно вращая в руках бокал с красным вином. Она видела, как плечо Лены ненадолго коснулось плеча Оли, когда та откинулась на спинку сидения. Видела, как их смех над очередным комплиментом был синхронным и слишком коротким для искреннего веселья. Когда к столику направился слишком навязчивый поклонник, мужчина средних лет, который уже не раз пытался завладеть их вниманием в этот вечер, именно Настя мягко, но неуклонно встала, приняв удар на себя: — Простите, вы хотели узнать про наш график? Давайте я всё расскажу, девочки немного устали. В этот момент Оля решила подойти чуть ближе к сцене, что бы посмотреть выступление Валерии, которая готовилась выйти на сцену. Лена же чуть отвлекшись на вопросы мужчины, потеряла Олю из вида. Она встала, и, сделав глоток воды из бутылки, поймала на себе взгляд пары фанаток, которые снимали её и Настю на телефон. Она улыбнулась им, и продемонстрировала бутылку с водой, делая акцент на здоровом образе жизни, в отличае от Насти. Пару секунд поискав глазами в толпе Олю, она всё же нашла её, и предупредив Настю на ухо, что отойдет к сцене, направилась к Оле. — Ты чего тут спряталась, мышь моя? — ласково спросила она склоняясь к её уху. — Да что-то устала от бесконечных вопросов от кучи людей, — слабо улыбнулась Оля ей в ответ. — Скоро всё закончится, — с пониманием ответила Лена, и приобняла Олю, отдавая ей своё тепло, тем самым давая понять, что они в одной лодке. Спустя несколько минут, к ним подошла Настя: — Ещё час, держитесь. А потом — свобода. Оля взглянула на неё с безмерной благодарностью, а Лена нежно приобняла её. Никаких слов. Они и не нужны были. Банкетный зал, был идеальной сценой для этой немой пьесы. Под аплодисменты очередному спикеру Оля прошептала Лене, прикрывая рот ладонью: — Представляю, как они ахнули бы, если б узнали. — Они бы сказали, что это пиар, — так же тихо ответила Лена, глядя прямо в зал. — Что это для хайпа. Никому в голову не придет, что это просто… правда. — Самая скучная сенсация в мире, — усмехнулась Оля. — Две девушки устали и хотят домой. Вместе. Когда мероприятие пошло на спад, они втроём попрощались с теми, кто всё ещё хотел их внимания. Последние рукопожатия, последние автографы. Идя по коридору к выходу, где уже ждал автомобиль, Оля вздохнула: — Ну что, героини? — Героини, — подтвердила Лена, её пальцы ненадолго сплелись с Олиными. Оказавшись в своем номере, они без сил рухнули на кровать. — Завтра домой, — сказала Лена мечтательно. — Домой, — повторила Оля, и в её глазах вспыхнул тот самый, обещанный огонь. — В нашу квартиру. Где не будет Игоря с камерой и всех этих людей. — Только мы, — Лена взяла её лицо в ладони, и их лбы соприкоснулись. — И долг, который пора возвращать. Этот день, запечатлённый в десятках искренних кадров, стал идеальной точкой перед возвращением. Даже не смотря на торжественный вечер, который вымотал их окончательно. Они зарядились не только олимпийским духом, но и простым, бесценным счастьем быть собой — дурачиться, ссориться из-за свитера, молчать у воды и знать, что самые важные моменты останутся не только на фотографиях, но и в тепле, которое они пронесли через тысячи километров. Когда они вернулись в Москву, в прихожей и гостиной всё ещё лежали стопки подписанных коробок. Они бросили чемоданы прямо у порога. — Рай, — выдохнула Оля, прислонившись спиной к двери и глядя на хаос. — Абсолютный, наш, неубранный рай. — Рай, в котором мы не будем убираться сегодня, — твёрдо заявила Лена, скидывая куртку. Её взгляд скользнул по лестнице на второй этаж, где угадывался силуэт их новой, огромной кровати. — Сегодня — только еда, вино и… долги. Они заказали паназиатскую еду — роллы, том-ям, вок. Ели прямо с контейнеров, снова сидя на полу в гостиной, на ворсе мягкого ковра, прислонившись спинами к дивану, который ещё не нашёл своё окончательное место. Бутылка прохладного белого вина опустела быстро, снимая последние остатки дорожной усталости и формальностей. Разговор тёк лениво, но под ним уже пульсировало то самое напряжение, которое они копили с Ванкувера. Оля отставила пустую бутылку в сторону, но опьянение исходило не от неё, а от томного воздуха между ними. Оля, играя своим бокалом, смотрела на Лену через стекло. — Знаешь, что самое сложное было в Канаде? — её голос был, чуть хриплым. — Что? — Лена откинула голову на диван, наблюдая за ней. Её рука лежала на собственном колене, в сантиметре от Олиного. — Смотреть, как ты поёшь «Сладко», и знать, что я не могу просто так подойти и снять с тебя этот чёртов пиджак и всё остальное вслед за ним. Это было издевательство над личностью. — Жестокое, — согласилась Лена, усмехнувшись. — А я смотрела, как ты шутишь с журналистами, и думала: «Боже, как же я хочу, чтобы эти её каблуки сейчас были на моей спине, а не на полу сцены». Оля медленно поставила бокал. Её глаза блеснули в полумраке. — Ох, вот это признание. Прямо и без прелюдий. — Надоели прелюдии, — парировала Лена, но не двигалась с места, наслаждаясь Олиной реакцией. — Мы их отыграли с лихвой. Тогда Оля встала. Плавно, как кошка. Она взяла телефон и подключила его к колонке. Несколько раз ткнула в экран, выбирая песню. Из динамиков полился медленный, чувственный бит — что-то между трип-хопом и современным R&B. Ритм был томным и неумолимым. — Если надоели прелюдии, — сказала Оля, начиная медленно раскачивать бедрами в такт музыке, — значит, пора переходить к действиям. Но… я люблю делать всё красиво. И она начала танцевать. Это не был откровенный стриптиз. Это было нечто более опасное. Она двигалась, не снимая одежды — на ней были обтягивающие джинсы и простая чёрная майка. Но каждый поворот бедра, каждое движение руки, скользящей по собственному телу — от шеи вниз, к груди, к талии — был наполнен таким откровенным, вызывающим смыслом, что у Лены перехватило дыхание. Оля смотрела на неё, не отрываясь, её губы были слегка приоткрыты, а глаза прищурены, как у дерзкой кошки. — Нравится шоу? — она прошептала, медленно проводя языком по нижней губе. — Ты сводишь меня с ума, Серябкина — хрипло ответила Лена, её пальцы впились в ковёр. — И ты это прекрасно знаешь. Оля приблизилась. Она опустилась к Лене на колени, но не села, а продолжала двигаться, их лица оказались на одном уровне. Её дыхание, тёплое и винное, касалось губ Лены. — Я знаю. И мне нравится, как ты на меня смотришь. Как будто хочешь съесть. Она наклонилась ещё ближе, их губы почти соприкоснулись, но она отклонилась в самый последний момент, скользнув щекой по её щеке, чтобы прошептать прямо в ухо: — Но ты же не хочешь торопиться, да? После такого долгого ожидания? Затем она снова отплыла назад, поднялась и продолжила танец, уже отходя к центру комнаты. Она закинула руки за голову, выгнув спину, демонстрируя плавную линию тела. Майка приподнялась, обнажив полоску кожи на животе. Лена не выдержала. Она резко встала. — Вот же ты стерва... — её голос прозвучал низко. — Что, сдаёшься? — бросила вызов Оля, не прекращая двигаться. — Нет. Я просто меняю правила. Лена шагнула к ней. Оля попыталась отступить, игриво ускользнуть, но Лена была быстрее. Она поймала её за запястье и с силой притянула к себе. Их тела столкнулись. Музыка продолжала играть, но теперь они стояли неподвижно, грудь к груди, дыхание спуталось. — Ты меня заводила, — прошептала Лена, её руки опустились на Олины бёдра, сжимая их. — Теперь разбирайся с последствиями. — Я только за, — выдохнула Оля, и наконец, наконец, их губы столкнулись. Этот поцелуй был не похож на предыдущие. В нём не было нежности, только голод, ярость и обещание. Лена прикусила её нижнюю губу, Оля ответила тем же, её руки впились в Ленины волосы. Они целовались так, будто пытались поглотить друг друга, прямо здесь, среди коробок и разбросанных контейнеров. Лена разорвала поцелуй, чтобы приникнуть губами к её шее, к тому чувствительному месту под ухом, которое сводило Олю с ума. — Наверх, — задыхаясь, выговорила Оля, её пальцы уже расстёгивали Ленину рубашку. — Если мы останемся здесь… я не уверена, что дойдём до кровати. — Ты права, — Лена с трудом оторвалась от её кожи. Они двинулись к лестнице, не выпуская друг друга из объятий. Они поднимались, спотыкаясь на ступенях, потому что не могли перестать целоваться. Лена прижимала Олю к перилам, её рука уже была под её майкой, ладонь жгла обнажённую кожу спины. Оля тяжело дышала прямо ей в рот. — Быстрее… — умоляла она между поцелуями. — Терпение, — приказывала Лена, но её собственные шаги были такими же нетерпеливыми. Они ввалились в спальню, и дверь захлопнулась за ними, окончательно отрезав их от всего мира. Музыка из гостиной доносилась сюда приглушённо, лишь глухим, чувственным стуком, в такт которому теперь бились их сердца. Игра была окончена. Началось долгожданное, яростное, прекрасное исполнение всех данных в Канаде обещаний. — Я так долго этого хотела, — прошептала Оля, и её голос звучал хрипло от желания. — Не в номере отеля, не украдкой. Здесь. У нас. Лена не отвечала словами. Она ответила действием. Её руки вцепились в подол Олиной майки, с силой стянув её через голову. Их губы встретились в поцелуе, который уже не был исследованием — это было завоевание, давно отложенное и теперь вырвавшееся на свободу. В нём была вся горечь ожидания и вся сладость исполнения. Одежда падала на пол бесшумно, они прерывались лишь срывающимся дыханием и краткими, обрывистыми фразами. — Лена… Боже, как же я по тебе… — Тссс… просто чувствуй… Лена мягко, но неумолимо опустила Олю на край матраса, её губы и язык тут же нашли упругую кожу её груди, скользнули ниже, к животу. Каждое прикосновение было и нежным, и требовательным, будто она заново наносила на карту все те места, которые помнила. Оля вскинула голову, её пальцы впились в простыни, тело выгнулось навстречу. — Ты… ты слишком медлишь… — выдохнула она, но Лена лишь приподняла голову, её глаза в полумраке горели огнём. — Я ждала слишком долго, чтобы сейчас спешить, — её голос был низким, властным. — Ты вся моя сегодня. Вся. И я возьму своё. Медленно. По сантиметру. Она исполнила обещание. Её ладони скользили по внутренней стороне бёдер Оли, заставляя ту вздрагивать, её поцелуи опускались всё ниже, пока Оля не застонала, запрокинув голову, её руки бессильно упали на Ленины волосы, не толкая, а лишь прижимая сильнее. — Да… вот так… не останавливайся… Когда волна первого, долгожданного оргазма накрыла Олю, её крик был глухим, сорвавшимся, и Лена приняла его в себя, целуя её дрожащий живот, бедра, сжимая её в объятиях, чувствуя, как бьётся её сердце. Но это был только пролог. Оля, ещё не оправившись, с силой, которой Лена от неё не ожидала, перевернула её на спину, оказавшись сверху. — Моя очередь, — прошептала она, и в её голосе звучала хриплая, победная нота. — Ты думала, я просто так отдамся? Нет, дорогая. Я тоже копила. Её поцелуи были жгучими, её зубы слегка покусывали Ленину нижнюю губу, ключицу, соски. Её рука уверенно скользнула между ног, и Лена, наконец, потеряла дар речи, лишь глухо застонав, её тело полностью отдалось на волю этих точных, безжалостно-нежных прикосновений. Они потерялись во времени, ведь это всё, что они хотели прямо здесь и именно сейчас. — Малышка… я… — Что? Скажи, — требовательно прошептала Оля, не останавливая движений. — Я не могу… я сейчас… — И не надо сдерживаться. Я хочу это слышать. Всё. И Лена сдалась. Её тело вздрогнуло в мощной судороге наслаждения, её крик, сдавленный в Олино плечо, был необузданным и настоящим. Она дрожала, цепляясь за Олю, царапая ей спину и плечи. Чуть переведя дух, они лежали, сплетённые в горячем, дышащем в одном ритме клубке. Похоть уступила место глубокой, животной нежности. Лена целовала её плечо, висок, мочку уха. — Стоило ждать? — тихо спросила Оля, проводя ладонью по её спине. — Каждую блядскую секунду, — выдохнула Лена. — Но это был не конец. Это только начало. — Начало чего? — Начало нашей жизни здесь. В этой квартире. В этой кровати. Где нам больше не надо останавливаться. Они провели так ещё некоторое время — то засыпая в объятиях, то просыпаясь для новых ласк, более медленных, более исследовательских, наполненных смехом и шёпотом. Они наверстывали всё — каждую невысказанную фразу из Канады, каждое украденное прикосновение, каждый подавленный вздох. Когда за окном начало светать, они, наконец, заснули крепко, завернувшись в одеяло и друг в друга. Внизу стояли коробки, на полу валялись контейнеры от еды, а наверху, было их самое главное, наконец-то обретённое общее пространство — не идеальное, не убранное, но абсолютно своё. И обещание, наконец-то, было исполнено сполна. Они проснулись не сразу, а постепенно, возвращаясь в реальность через слои тепла и близости. Лена лежала на спине, Оля — на боку, прижавшись всем телом к ней, голова на её плече, нога перекинута через Ленины бедра. — Утро, — прошептала Оля, не открывая глаз, её губы коснулись кожи Лены у ключицы. — Наше первое нормальное утро, — поправила Лена, её рука медленно, лениво скользила вверх и вниз по Олиной спине, ощущая каждый позвонок под пальцами. Они лежали так, несколько минут, просто дыша в унисон. Потом Оля приподнялась на локте, чтобы посмотреть на Лену. Её волосы были растрёпаны, губы слегка опухшие от вчерашних поцелуев. Она выглядела потрясающе. — Я всё ещё не верю, что мы здесь, — сказала она тихо. — Я тоже, — Лена улыбнулась, её пальцы запутались в Олиных волосах. — И что мы натворили вчера. Оля наклонилась и поцеловала её. Медленно, сладко, без спешки. Поцелуй был тёплым и липким от сна. Когда она оторвалась, её рука легла Лене на грудь, большой палец начал медленно, почти незаметно водить по коже вокруг соска. — И что мы натворим сегодня, — добавила она, и в её голосе зазвучал знакомый, дразнящий оттенок. Лена зажмурилась от наслаждения, но поймала её руку. — Не так быстро. Давай… растянем удовольствие. И началась новая игра. Медленная, мучительная и восхитительная. Их прикосновения были лёгкими, как перья. — Ты… ты нечестная, — выдохнула Лена, с трудом дыша ровно. — О, да... — лукаво улыбнулась Оля. Лена неожиданно перевернула Олю на спину и нависла над ней, их тела едва соприкасались. — Вчера, когда ты танцевала… — голос Лены стал низким, хриплым. — Я хотела разорвать тебя на части. Прямо на том самом ковре. — Почему не сделала? — прошептала Оля, её зрачки расширились. — Потому что хотелось сделать это правильно. На большой кровати. Где удобно и можно не торопиться. Она опустила голову и взяла сосок Оли в рот, медленно, влажно, чувствуя, как та вздрагивает и глухо стонет. Её рука наконец скользнула между её ног, но не внутрь, а лишь ладонью прижалась, создавая давление, движение, которого было одновременно слишком много и катастрофически мало. — Лена… ради всего святого… — Что такое, милая? — улыбнулась Лена, поднимая голову. Её собственное дыхание было неровным. — Я… я теряю контроль. — И я. И это прекрасно. Они дразнили друг друга еще несколько минут, но остановились. Одновременно. Задыхаясь, лоб лоб. — Душ, — выдохнула Лена. — Мне нужен ледяной душ. Или завтрак. — И то, и другое, — застонала Оля, откатываясь от неё. — Но по очереди, иначе мы рискуем умереть от переизбытка ощущений за одни сутки. Лена, всё ещё в нирване, сползла с кровати и, накинув на голое тело халат, который валялся на стуле, поплелась в ванную. Оля лежала, прикрыв глаза, глупо улыбаясь и слушая, как включается вода. Потом встала и, завернувшись в простыню, пошла вниз. На кухне царил хаос переезда, но она нашла сковороду, яйца, кусочек бекона, остатки вчерашнего авокадо и пакет замороженных овощей. Кофемашина, к счастью, была распакована. Пока жарился омлет и делался кофе, она стояла у окна, закутанная в простыню, и улыбалась своему едва уловимому отражению в стекле. Лена вернулась, её волосы были мокрыми, она пахла её гелем для душа и шампунем. Она молча подошла сзади, обняла Олю за талию и прижалась лицом к её шее. — Пахнешь моим шампунем. Это сбивает с толку. Соблазнительно. — На это я и рассчитывала, — томно прошептала ей на ухо Лена, пуская волну мурашек по всему телу. — Забирай свою сковороду, шеф-повар, — фыркнула Оля, но прижалась к ней ближе. — А то омлет подгорит, и наш романтический завтрак превратится в трагедию. Лена ловко закончила готовку, пока Оля пошла в душ. Когда они снова встретились на кухне за барной стойкой, на тарелках дымился омлет с беконом и овощами, и стояли две кружки кофе, те самые дурацкие, которые они привезли из Мадрида. Они ели молча, но их ноги переплелись под столом. Лена протянула руку и смахнула крошку с уголка Олиного рта большим пальцем, а затем медленно облизала его. Оля замерла, глядя на неё. — Ты невыносима, Темникова, — сказала она беззлобно. — Ты обожаешь это, — игриво ответила Лена. — Да. Чёрт возьми... Они допили кофе. Тишина была тёплой и насыщенной. Потом Оля поставила кружку и взяла Лену за руку. — Слушай. Всё это… Канада, эти безумные дни, вчерашняя ночь… это было не просто «наконец-то». Это было… подтверждение. — Подтверждение чего? — тихо спросила Лена, поглаживая её костяшки пальцев. — Того, что это — правда. Что это не просто страсть или тайный роман. Это… фундамент. Наш. — Оля посмотрела прямо в её глаза, в которых осталась только уязвимость и абсолютная искренность. — Я безумно люблю тебя, Темникова, как девушку, без которой мой мир теряет цвета. Даже когда он полон огней Олимпиады. Лена не ответила сразу. Она встала, обошла стол и встала перед Олей, взяв её лицо в свои ладони. — Я любила тебя, — сказала она медленно, вкладывая в каждое слово весь свой вес, — когда мы молчали в номере в Ванкувере. Любила, когда шутили на сцене без музыки. Любила, когда ты злилась на меня за мои дурацкие шутки. Люблю сейчас, когда ты пахнешь мной и сидишь среди коробок в нашем бардаке. Я просто люблю тебя. Всю. Пей меня до дна, до бесконечности. Они прижались лбами, закрыв глаза, дыша одним воздухом, чувствуя, как эти слова, сказанные вслух в свете дня, вплетаются в самое сердце их нового дома. Это и был тот самый прочный, нерушимый фундамент, на котором теперь стояло всё остальное.