Праймовое SEREBRO

После нескольких выступлений в разных городах, где казалось бы, уже чувствовалась полноценная весна, организм Лены все же дал сбой. Видимо, где-то обманчивое потепление сыграло злую шутку. Возвращаясь после коротких гастрольных выступлений, ещё в самолёте Лена почувствовала неладное. Оля тоже сразу поняла, что та заболевает, за годы проведенные бок о бок, они изучили повадки друг друга от и до. Но их ждало руководство для планового обсуждения дальнейшего графика, поэтому пришлось присутствовать в продюсерском центре, что бы услышать дальнейшие распоряжения. В кабинете Максима пахло дорогим кофе и лёгкими, едва уловимыми духами Ирмы. Лена, закутанная в огромный тёплый свитер и плед, сидела в углу дивана, прижав к груди термос с лимоном и имбирём. Её обычно яркие, искрящиеся глаза были потухшими, щёки горели нездоровым румянцем. Каждый вздох давался с лёгким свистом. Оля, сидя рядом, то и дело поправляла на ней плед, её взгляд метался между любимой и начальством — в нём читалась тревога, усталость и желание быть сразу в двух местах. — Всё, я сдаюсь, — хрипло произнесла Лена, закрывая глаза. — Ребята, я извиняюсь. Голова раскалывается, горло… будто наждачная бумага. Вчера ещё думала, прорвёмся, а сегодня тело просто сказало «стоп». Ирма, нервно прохаживалась у окна. Её каблуки отбивали резкую, раздражённую дробь. — Лена, я всё понимаю, акклиматизация, перелёты, — её голос звучал как натянутая струна. — Но ротация «НЕ ВРЕМЯ» уже пошла. Промо-план расписан по часам. Клип — это не песня, его нельзя «выпустить и забыть». Это визуал, это история, которая должна захватить сразу! Каждый день задержки — это… — Это здоровье человека, Ирма, — тихо, но твёрдо прервала её Оля, не отводя взгляда. — Мы только с самолёта. Организм не железный. Ты хочешь, чтобы она на съёмках в полуобморочном состоянии была? Какой в этом толк? В кабинет зашла Ксеша, сразу окинув всех изучающим взглядом. Взгляд остановился на Фадееве, сидевшем во главе стола и молча наблюдавшем за разговором. — Максим Александрович, — начала Ксеша, обращаясь напрямую к нему. — У меня на завтра согласованы интервью на МУЗ, НТВ, и MTV, и фотосессия для обложки в среду. Вопрос в лоб: вносим изменения в график? Переносим? Если да, то начинаю договариваться сейчас, пока не начался вечерний аврал. Все взгляды устремились на Фадеева. Он отложил карандаш, которым водил по эскизу раскадровки, и медленно обвёл взглядом комнату. Его спокойствие было разительным контрастом на фоне всеобщей нервозности. — Садись, Ксеш, — сказал он ровным голосом. — Ирма, перестань маршировать, сядь, пожалуйста. Лена, как вообще самочувствие, если по десятибалльной шкале? Честно. Лена приоткрыла глаза, ей было трудно сфокусироваться. — На «три», Макс. Если бы не Оля, я бы, наверное, до машины не дошла. В ушах шумит, в глазах мутно. Я… я очень хочу работать, вы же знаете. Но сегодня я просто физически не готова вообще. Простите. — Тебе не за что извиняться, — отрезал Фадеев. — Здоровье не обсуждается. Ирма, — он повернулся к ней, — промо-план гибкий. Песня уже в эфире, это главное. Клип мы можем снять на неделю позже — мир не рухнет. А вот если загнать артиста и он сляжет на месяц, вот это будет катастрофа. Ирма тяжело вздохнула, сдаваясь, и опустилась в кресло. — Понимаю. Просто столько вложено… и момент такой горячий. — Момент мы не упустим, — уверенно сказал Фадеев. — Ксеша, интервью — переноси на следующую неделю. Объясни, что солистка временно нездорова после гастролей, но вскоре вернётся в строй. Пусть будет немного интриги. Фотосессию — тоже. Сегодняшнюю встречу мы заканчиваем. Лена, Оля, езжайте домой. Ваша задача сейчас восстановиться как можно быстрее. О концепции клипа поговорим, когда Лена будет на ногах. Оля облегчённо выдохнула, её плечи наконец расслабились. Она нежно обняла Лену за плечи. — Поехали, солнце моё. Дома Диана, наверное, заждалась, а наши звери соскучились. Лена кивнула, слабо улыбнувшись Фадееву. — Спасибо, Максим. Я быстро. Обещаю. — Никуда не торопись, — он махнул рукой. — Главное — качественно. Клип будет огонь, я уже кое-что придумал. Но об этом потом. Оля, помогая Лене подняться, уже доставала телефон, чтобы написать Диане: «Выезжаем, готовь градусник». Дома Диана, уже собранная, с сумкой через плечо, встретила их улыбкой, в которой читалась лёгкая усталость и облегчение. — Ну, вот и мои звёздочки, — тихо сказала она, обнимая их обеих, ласково похлопывая по плечу Лену, — Градусник на столе в гостиной. Ключи там же. Не пугайтесь тишины — ваши бандиты наконец-то уснули после трёхчасовой гонки по всем углам. Куско съел всё, что не приколочено, Мишка пытался рыть нору в диване, но в целом — живы-здоровы. Кстати, смешно, но я по запаре позвала кис-кис не кота, а крысёныша, и он прибежал. Может, смените ему имя? Это забавно. Лен, а ты держись, красотка, — сочувственно добавила она, видя её состояние. — Выздоравливай. Не задерживаясь, Диана выскользнула за дверь. Тишина квартиры, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов, накрыла их с головой. Оля первым делом повела Лену к дивану. — Сиди. Не двигайся. Я всё сделаю, — её голос звучал мягко, но в нём была стальная решимость. — Оль, ты тоже сойдёшь с ума от этого графика, — хрипела Лена, позволяя усадить себя. — И заразишься от меня. Тебе не нужно это. Я сама… — Замолчи, — отрезала Оля, не повышая голоса. Она уже ставила на плиту кастрюльку с молоком. — Сама? Ты с трудом до лифта дошла. Даже не начинай. Лена, чувствуя, как озноб пробирается под свитер, угрюмо смотрела ей в спину. Затем откинулась на подлокотник и закрыла глаза. Через несколько минут Оля вернулась. В её руках дымилась кружка. Лена взглянула и её лицо исказилось не просто от отвращения — на нём промелькнул настоящий, животный ужас. — Нет, — выдохнула она, отодвигаясь вглубь дивана. — Нет, Оля, только не это. Ты же знаешь. Я не могу. Молоко с этим… маслом. Меня от одного запаха выворачивает. Ты что, хочешь, чтобы меня тут же вырвало на новый ковёр? — Лена, послушай меня, — голос Оли был спокойным, но в нём звучала непоколебимая воля. Она поставила кружку и села напротив, взяв её холодные руки в свои. — Я знаю. Я помню всё. Помню, как ты зеленела, когда мне было плохо и я просила тебя его приготовить. Ты ненавидела каждый запах, каждую каплю, но делала это для меня. Потому что это помогало. Это очень важно для связок, это помогает в разы быстрее восстановить голос. — Это же лицемерие какое-то! — голос Лены сорвался на шёпот, в глазах блестели слёзы бессилия. — Ты просила меня делать тебе эту… эту жирную бурду, хотя я сдерживала рвотные позывы у плиты! А теперь я сама должна это пить? Это пытка! Я не буду это пить! — Это не пытка. Это забота, — Оля не отпускала её рук, её большие глаза смотрели прямо в душу. — Да, я просила тебя, даже зная, как тебе плохо. Потому что верила в эту «волшебную» смесь. И она работала. Сейчас я верю, что она поможет тебе. Не как солистке SEREBRO, а как моей Лене, которая почти потеряла голос. Выпей. Не для себя. Для меня. Пожалуйста. Дай мне возможность позаботиться о тебе, как ты заботилась обо мне. Даже через эту… «бурду». Лена смотрела на неё, на её серьёзное, уставшее лицо, на твёрдый, но полный любви взгляд. Истерика, подкатывавшая к горлу, схлынула, оставив после себя пустоту и слабость. Она ненавидела эту смесь. Ненавидела её запах, консистенцию, сам факт её существования. Но она любила Олю. Любила так, что даже эта ненавистная кружка становилась символом чего-то большего. — Я тебя ненавижу, — прошептала она беззлобно, и первая слеза скатилась по её щеке. — Знаю, — тихо ответила Оля, стирая эту слезу большим пальцем. — Знаю, солнце. И я тебя люблю. Давай-давай. Она снова поднесла кружку. Лена, зажмурившись, задержав дыхание, сделала первый маленький, жуткий глоток. Лицо её перекосило, тело напряглось в спазме отвращения. Оля крепче обняла её за плечи, поддерживая. — Дыши. Маленькими глотками. Ты справишься. И Лена справлялась. Глоток за глотком, с гримасой настоящего страдания, давясь и сдерживая рвотные позывы, она опустошала кружку. Это было похоже на подвиг. Когда последняя жирная капля была проглочена, она откинулась на подушки, бледная, с мокрыми от слёз глазами, и просто стонала. — Всё… Всё, я выпила… Больше никогда… — Молодец, — Оля целовала её в лоб, в щёки, в уголки губ, с которых она вытерла остатки напитка. — Самая смелая. Теперь в кровать. Наверх. Она почти на руках подняла Лену по лестнице на второй этаж, в их спальню, уложила в прохладную, свежую постель и укутала одеялом так, что осталась только голова. Лена дрожала мелкой дрожью. Измерив температуру, оказалось, что она перевалила за 38. — Постарайся уснуть. Организму нужно перезагрузиться. — мягко сказала Оля, выходя за дверь. Через минуту она вернулась с Куско на руках. Пушистый комок, почуяв хозяйку, тихо заурчал. Оля осторожно положила кота рядом с Леной, под одеяло. — Вот твой личный грелкокот. Приказ: не двигаться, не думать о работе, просто спать и слушать, как он мурлыкает. Это лучшее лекарство. Лена, уткнувшись лицом в шерсть кота, наконец расслабилась. Слёзы беспомощности навернулись на глаза, но теперь они были не от злости, а от облегчения. — Прости… что я такая стерва… — прошептала она в шерсть. — Ты не стерва, — так же тихо ответила Оля, садясь на край кровати и проводя рукой по её спутанным волосам. — Ты просто очень устала и болеешь. Поспи. Я никуда не уйду. Её пальцы медленно, ритмично расчёсывали волосы Лены, пока та, под убаюкивающее мурлыканье кота и эту нежную ласку, наконец не провалилась в тяжёлый, исцеляющий сон. Оля сидела рядом ещё долго, просто глядя на неё, слушая её неровное дыхание, и мысленно отменяя все планы на свете. Всё остальное могло подождать. Ночью Лена проснулась от странного ощущения: горло, ещё недавно будто изрезанное битым стеклом, болело, но уже тупой, терпимой болью. Она сглотнула — и смогла. Голосовые связки, склеенные воспалением, размягчились. Гадкое пойло и правда помогало. Она попыталась прошептать: «Оль…» — и это был не хрип, а слабый, но чистый звук. На миг ей показалось, что кризис миновал. Но она чувствовала, как её дико знобит. Температура, которую днём сбивали, поднялась с новой силой. Лоб, виски, шея — всё пылало сухим, беспощадным огнём. А в носу началась настоящая буря: дышать стало невозможно, голова раскалывалась от давления в пазухах. Болезнь не отступала — она просто сменила фронт атаки. Оля спала чутко, как всегда, когда Лене было плохо. Она мгновенно пришла в себя, рука уже тянулась к светильнику. При тусклом свете она увидела Ленино лицо — раскрасневшееся, с блестящими от жара глазами, дышащее через приоткрытый рот. — Мышь, что случилось? — Температура… — простонала Лена, её голос, чуть более звучный, был полон страдания, — И нос… Оля, я не могу дышать. Всё внутри горит и в то же время заложено. Мне так херово… В её словах не было уже дневной раздражительности, только чистая правда и беспомощность. Оля прикоснулась губами к её лбу и ахнула. — Горишь. Сейчас, подожди... Она встала, и её движения были быстрыми, точными, выверенными заботой. Через минуту она вернулась с мерным стаканчиком сиропа, таблеткой и стаканом воды. Протягивая ей градусник. Лена послушно вставила его подмышку. — 39,3... твою же мать... — прошептала Оля, забирая у Лены градусник через мгновение. — Пей. Это собьёт температуру и снимет отёк. Медленно. Лена покорно проглотила лекарство, скривившись от горьковатого послевкусия. Оля села на край кровати, взяла её руку в свои и начала медленно, ритмично гладить её по спине, как будто помогая лекарству распространиться, растворить жар. — Слушай меня внимательно, — голос Оли был тихим, но в нём звучала непреклонная, стальная решимость. — Утром, как только откроется, я отвезу тебя в поликлинику. Не в аптеку, не «само пройдёт». В поликлинику. К терапевту. — Но завтра же у тебя съёмка… — слабо попыталась возразить Лена, уткнувшись лицом в её плечо. — А у тебя — пневмония, если запустим, — безжалостно, но с огромной тревогой парировала Оля. — Моя съёмка никуда не денется. Я всё успею. А твоё здоровье — невосполнимо. Особенно голос. Ты должна получить нормальный диагноз и правильные лекарства. Не «что-то от простуды», а то, что будет бить именно по твоей заразе. Обещай мне. В её тоне была такая забота и такой страх, что спорить было невозможно. Лена кивнула, чувствуя, как под действием жаропонижающего начинается слабая дрожь. — Хорошо… Просто сейчас… так плохо. Кажется, никогда ещё не болела так сильно. — Я знаю, родная, знаю, — Оля прижала её ближе, обнимая так, чтобы Лена чувствовала каждую линию её тела, каждую частичку поддержки. Её пальцы нежно водили по Лениным волосам, расчёсывая, успокаивая. — Это пик. Организм борется. Лекарство скоро подействует, жар спадет, и ты уснёшь. А утром посмотрим по состоянию. Главное — не геройствовать. — А ты не устала от меня? — тихо, почти шёпотом спросила Лена, закрывая глаза. Её тело постепенно расслаблялось под действием лекарства и этих нежных, уверенных прикосновений, они прилегли на кровать. — От этой тряпки, которая ноет и болеет… — Никогда, — ответила Оля сразу, без тени сомнения, целуя её в висок. — Ты — не тряпка. Ты — моя Лена. И я буду рядом, когда тебе плохо, так же, как ты рядом со мной. Это и есть «вместе». И в гастрольном туре, и в студии, и вот так, в три часа ночи, с температурой и насморком. Лена не ответила. Она просто глубже прижалась к Оле, вдыхая её знакомый, успокаивающий запах. Дрожь потихоньку стихала, жар отступал, сменяясь долгожданной прохладой. Дыхание, хоть и через рот, становилось глубже и ровнее. Оля чувствовала, как напряжение покидает её тело. Она не переставала гладить её по спине, по руке, шепча что-то успокаивающее, бессвязное, просто чтобы Лена слышала её голос. — Засыпай… Я здесь… Я никуда… Всё будет хорошо… Через некоторое время дыхание Лены окончательно выровнялось, став тяжёлым, но спокойным, погружённым в сон. Оля осторожно уложила её на подушку, поправила одеяло, положила рядом Куско, который тут же устроился в ногах. Она ещё несколько минут сидела рядом в темноте, прислушиваясь, положив руку на её лоб, чтобы убедиться, что температура действительно падает. Только тогда она позволила себе закрыть глаза, оставаясь настороже, готовая проснуться от любого шороха. Утро не принесло особых облегчений. Точнее, молоко сделало своё дело, но проблемы начались в другом. Лена проснулась от того, что не могла вдохнуть. Воздух будто застревал где-то в груди, не доходя до лёгких. Пазухи были полностью заблокированы, дышать через рот получалось поверхностно и мучительно. С каждым неудачным вдохом в груди нарастала тяжесть, а в висках застучала паника — тупая, животная. — Оля… — её голос был хриплым, прерывистым от нехватки воздуха. — Оля, я не могу дышать… Мне… кажется, я задыхаюсь… Оля, уже собиравшаяся на съёмки, мгновенно оказалась рядом. Она увидела широко раскрытые, полные ужаса глаза, синеватый оттенок вокруг губ от напряжения. — Лена, слушай меня! — её голос прозвучал резко, почти жёстко. Она крепко взяла Лену за плечи, заставив сфокусироваться на себе. — Это не удушье. Это паника. Ты дышишь. Видишь? Твоя грудь поднимается. Это просто ощущение. Дыши со мной. Медленно. Через рот. Вдох… Выдох… Но Лена не слушала, её охватывала волна истерики. — Я умираю, Оль, правда, помоги… — Лена, хватит! — Оля повысила голос, встряхнув её чуть сильнее. В её окрике не было злости, только отчаянная попытка пробиться сквозь пелену страха. — Ты не умрёшь! Сейчас успокойся, или я вылью на тебя воды из чайника! Дыши! Раз-два-три! Жёсткость сработала. Лена, всхлипывая, уставилась на неё, как утопающий на спасательный круг, и начала пытаться синхронизировать своё дыхание с её командами. Через несколько мучительных минут спазм в груди немного ослаб, воздух пошёл чуть свободнее. — Вот видишь, — выдохнула Оля, уже мягко обнимая её. — Всё в порядке. Это просто очень сильная простуда. А ты та ещё паникёрша. Но сейчас мы едем к врачу. Одевайся тепло. Я тебя отвезу, а потом мне нужно на съёмку, я успею. Ты побудешь в поликлинике, тебя посмотрят, выпишут всё, что нужно. Лена, всё ещё дрожа, молча кивала. Чувство унижения от своей паники смешивалось с остатками страха. Доехав по адресу, Оля крепко сжимала её руку до самых дверей поликлиники. — Ты позвонишь, как только всё узнаешь? — спросила она, выходя. — Да, — хрипло ответила Лена. — И не геройствуй. Всё расскажи врачу. Оля уехала. Лена, оставшись одна на холодном ступенчатом крыльце, почувствовала, как страх возвращается. Она сделала глубокий, свистящий вдох и зашла внутрь. У регистратуры была очередь. Когда подошла её очередь, она, уже собравшись с духом, сказала хрипло: — Мне к терапевту, острое состояние, проблемы с дыханием. — Полис ОМС? — спросила медсестра, не глядя. Лена замерла. Она сунула руку в карман куртки, потом в сумку. Паспорт был. А синяя пластиковая карточки полиса… Её не было. Она вспомнила, что в последний раз брала его для стоматолога и, кажется, положила в другую сумку. — Я… я его забыла. Но я прикреплена здесь. Можно проверить по паспорту? — Без полиса приём невозможен, — безразлично ответила медсестра. — Только платные услуги. Или приносите полис и записывайтесь. Сначала Лену накрыла волна горячей, беспомощной злости. — Вы что, не видите, что человеку плохо? — её голос сорвался на крик, от которого в горле запершило. — Какая разница, какая бумажка?! — Следующий! — медсестра уже смотрела поверх неё. Лена стояла, сжимая паспорт в ладони. Спорить было бесполезно. Это чувство — когда система просто отворачивается — было хуже самой болезни. Она развернулась и вышла на улицу. Прохладный воздух обжёг лёгкие. «Ну и ладно, — с горьким вызовом подумала она. — Сама справлюсь.» Она вызвала такси, но не домой. Попросила остановиться у аптеки. Внутри, под яркими лампами, среди бесконечных стеллажей, её охватила новая, странная решимость. Она ходила вдоль полок, сметая в корзину всё подряд: самые дорогие спреи для носа и горла, три разных сиропа от кашля («от сухого», «от влажного», «комплексный»), шипучие пакетики с витаминами, жаропонижающее в разных формах, пастилки, антисептик. Она не читала составы, она покупала ощущение контроля. Каждая коробка была кирпичиком в стене, которую она строила между собой и беспомощностью. Дома, вывалив покупки на кухонный стол, она почувствовала опустошение. Гора лекарств казалась чужой и бесполезной. Достала телефон. Оля, конечно, была недоступна — съёмки. Она набрала короткое сообщение, стараясь, чтобы его тон не выдавал отчаяния: «Малыш, я дома. В поликлинике не приняли, нет полиса. Купила лекарства. Буду лечиться сама. Не переживай. Удачи на съёмках». Отправила. Тишина квартиры, нарушаемая лишь её свистящим дыханием, сгустилась. Она села на пол, спиной к дивану, и обхватила колени. Она была одна. И её план «лечиться», который минуту назад казался спасением, теперь выглядел как жалкая и опасная импровизация. К ней подошел Куско, осторожно обнюхивая, она машинально почесала его за ухом, думая о своём. Закрыв глаза, она пыталась заглушить нарастающий шум паники в ушах и физическую тяжесть в груди, с которой теперь предстояло бороться в одиночку. Оля вернулась ближе к полуночи, вымотанная до предела. Съёмки были напряжёнными, а мысли всё время возвращались к Лене. Тишина в квартире была звенящей. На кухонном столе её встретило сюрреалистическое зрелище: десятки коробок и флаконов, разбросанные, как после налёта мародёров в аптеке. Сердце упало. Она видела сообщение Лены, но не думала, что всё на столько далеко зайдёт. Она поднялась в спальню. Лена лежала на боку, отвернувшись к стене, но по её напряжённой спине было видно — она не спит. — Лен? — тихо позвала Оля, садясь на край кровати. — Как ты? — Живая, — последовал глухой, хриплый ответ. — Наглоталась таблеток, сделала ингаляции. Вроде, дышать чуть легче. Оля вздохнула, проводя рукой по лицу. Усталость давила на виски. — Слушай, я тут подумала… Может, вызвать платную скорую? Чтобы врач на дом, послушал тебя, всё такое. А то так, наугад, лекарства пить… Я переживаю. Лена резко перевернулась. Её лицо в полумраке было бледным и осунувшимся, но глаза горели упрямым, почти злым огнём. — Нет. Никаких врачей. Ни платных, ни бесплатных. Меня уже один раз сегодня выставили, как последнюю… — она сбилась, сглотнув ком в горле. — Я сама. Я купила лекарства, я прочитала инструкции. Я буду лечиться дома. Всё. — Лена, это не игра! — голос Оли дрогнул от нахлынувших эмоций: усталости, страха, беспомощности. — Ты сегодня чуть не задохнулась у меня на глазах! А теперь сидишь на химической бомбе из того, что набрала наугад! Это не упрямство, это безумие! — А что ты предлагаешь?! — выкрикнула Лена, приподнимаясь на локте. Голос сорвался в сиплый шёпот. — Опять стоять в очереди? Унижаться? Или платить бешеные деньги, чтобы ко мне приехал кто-то, кто посмотрит на меня как на дойную корову из-за того, что я из SEREBRO? Я не хочу! Я хочу просто отлежаться в своём доме! Без посторонних! Почему ты не можешь это понять?! — Потому что ты самое дорогое что у меня есть, и я не хочу рисковать тобой! — вспыхнула Оля, тоже повышая голос. — Потому что твой «простой насморк» уже перешёл во что-то серьёзное! Ты думаешь, мне легко было сегодня улыбаться в камеру, зная, что ты тут одна и тебе плохо?! Они тяжело дышали, смотря друг на друга в темноте — две уставшие, напуганные, любящие до боли и потому ранящие друг друга точнее всего. Лена первой отвела взгляд. Она с силой смахнула непослушную слезу. — Я всё сказала. Я выпила лекарства. Я буду спать. Делай что хочешь. Она грузно опустилась на подушку и натянула одеяло до подбородка, демонстративно повернувшись спиной. Оля сидела ещё несколько секунд, чувствуя, как гнев и обида кипят у неё внутри. Она встала и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Внизу было тихо. Оля опустилась на диван, и почти сразу к ней подкатился пушистый комок — Куско. Чуть позже, шурша в домике-гамаке, проснулся и Мишка, почуяв хозяйку. Она взяла крысёныша на ладонь, а кота устроила на коленях. Механически гладя их, она смотрела в одну точку. Эмоции — этот клубок страха, злости, беспомощности и невероятной нежности — требовали выхода. Она потянулась за тетрадкой, которая всегда лежала на журнальном столике. И начала писать. Не песню ещё, а сгусток чувств, выплеснутый на бумагу. Слова ложились строчка за строчкой, горькие и честные. Возможно, позже, с Максом, из этого родится что-то большее. Но сейчас это была просто попытка не сойти с ума от переживаний. Спустя час, гнев Оли потух, сменившись глухой, ноющей тревогой и… виной. Она вспомнила Ленины широкие от ужаса глаза утром. Вспомнила, как та, прижималась к ней в полном отчаянии утром в машине. «Почему я на неё сорвалась? — подумала она с тоской. — Она же и так на грани». Тихо, на цыпочках, она поднялась наверх. В спальне царил полумрак и слышалось тяжёлое, но ровное дыхание. Лена спала. Оля разделась и осторожно скользнула под одеяло. Она легла на спину, а потом, затаив дыхание, медленно-медленно повернулась на бок и обняла Лену сзади. Притянула к себе, стараясь не потревожить сон. Прижалась лбом к её горячей спине между лопаток, вдыхая знакомый, но чуть лекарственный запах. Лена во сне что-то невнятно пробормотала и инстинктивно прижалась к источнику тепла и безопасности, глубже уткнувшись в подушку. Оля закрыла глаза, чувствуя, как её собственное напряжение наконец начинает таять. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как уговорить Лену показаться врачу. Но здесь и сейчас, в тишине ночи, держа её в объятиях, она могла хотя бы на время отогнать все страхи. Её пальцы нежно легли на Ленину руку, и в этом простом прикосновении было больше слов, чем во всей их ссоре. Утром, когда Оля увидела, что Лене не легче, она молча принесла ей одежду, с намёком, что бы та одевалась. Лена сначала не поняла, зачем ей уличная одежда, но Оля бросила на неё такой взгляд, что Лена смирилась со своей участью. Одевшись и собравшись, даже не позавтракав, они вместе вышли из квартиры, всё так же молча. В машине, Оля взяла её за руку, давая понять, что она в этой ситуации не враг. В поликлинике, взяв на себя роль взрослого, она жестко и выверенно добилась того, что бы Лену немедленно осмотрели, на этот раз полис они взять не забыли. Полтора часа пришлось торчать в этом бюрократическом аду, но, зато приём провели по высшему классу. После того как Темникова прошла обследование, врачи поставили диагноз «трахеит с осложнениями». Причиной болезни, по-видимому, стала простуда, а осложнения возникли на фоне хронического заболевания бронхиальной астмой. Заболевание вскоре могло бы перерасти в воспаление легких. К счастью, все обошлось, благодаря тому, что Оля настояла обратиться к врачу вовремя. Лене назначили домашнее лечение. Через несколько дней лихорадочный блеск в глазах Лены сменился усталой, но уже здоровой ясностью. Горло больше не болело, дышала она свободно, и только лёгкая слабость напоминала о недавней битве. Фадеев, получив радостное известие, тут же включил деловую хватку. — Лена, дорогая, я безмерно рад! — голос его в трубке звучал искренне. — Но слушай, пока ты валялась, пресса уже списала тебя со счетов. «Темникова пропала», «SEREBRO — дуэт» — вот это всё. Нужно мягко вернуть тебя в инфополе. Договорились с каналом МУЗ — приедут к тебе домой. Короткое, душевное интервью: «Как болела, как выздоравливала, скоро вернусь». И, кстати... — тут его голос стал чуть суше, — Оли дома быть не должно. Понимаешь, иначе вместо новости о здоровье будут обсуждать, почему Серябкина дежурит у твоей постели. Тема вашей… близости и так перегрета. Пусть побудет в студии или с Настей. Лена, слушая, смотрела в окно. Она понимала логику. После той ссоры они с Олей осторожно, как по тонкому льду, нашли путь друг к другу. Не было громких разборок — просто тихое «прости» в виде чашки чая, поставленной рядом, или нежного прикосновения к спине, проходя мимо. А вчера Лена вручила Оле маленький, но идеальный букетик васильков. Тех самых, полевых, которые Оля обожала с детства и которых было практически не найти в цветочных. — Где ты их…? — Оля ахнула, принимая хрупкий синий сюрприз. — У одного флориста есть секретная теплица, — улыбнулась Лена, и в этой улыбке было всё: и извинение, и любовь, и обещание мира. Ваза с васильками теперь стояла на обеденном столе, напоминая о хрупком перемирии. Утром в день визита журналистов, Оля, уже одетая, задержалась в дверях. — Ты уверена, что справишься? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но забота всё равно проскальзывала. — Абсолютно, — кивнула Лена, бегло чмокая ее в губы. — Это же максимум на час. Иди, не переживай. Передавай Насте привет. Оля кивнула, бросила прощальный взгляд на васильки и вышла. Квартира затихла. Ровно в назначенное время раздался звонок. Лена открыла дверь. На пороге стояли двое: молодая, улыбчивая корреспондентка Катя с микрофоном в руке и оператор Володя, несущий на плече камеру. Она уже неплохо знала их по многочисленным прошлым интервью на их канале. В руках у Кати болтался пакет, полный ярко-оранжевых апельсинов. — Лена, здравствуйте! Это телеканал МУЗ, — сияя, сказала Катя. — Разрешите войти? И это вам, от канала! Говорят, витамин C — лучшее после болезни. — Она протянула пакет. Лена, слегка удивлённая, приняла неожиданный гостинец. Запах цитрусов сразу наполнил прихожую. — О, спасибо большое! Это очень мило. Проходите, пожалуйста. Только, давайте без обуви, если можно. Пока гости разувались, Лена отнесла апельсины на кухню, мысленно отметив этот жест. Это было по-человечески. — У вас такая уютная квартира, — восхищённо оглядываясь, сказала Катя, пока Володя выбирал ракурс на кухне, на нейтральном фоне. Её взгляд упал на вазу с васильками. — О, какие нежные цветы! Это такая редкость. — Да, — мягко улыбнулась Лена, садясь на стул, который ей указали. — Они как антидепрессант. Катя села напротив, дала знак оператору и включила свой «рабочий» режим: улыбка стала чуть ярче, взгляд — собраннее. — Итак, Лена, мы рады видеть вас в строю! Весь фанатский мир переживал. Расскажите, что это было? Как справлялись? Лена сделала лёгкий вдох. Она решила быть искренней, и старалась отвечать на позитиве, но без лишнего драматизма. — Честно? Жесткая акклиматизация плюс вирус. Организм просто сказал «стоп» после бешеного графика. Было очень неприятно, особенно когда не можешь нормально дышать. Я помню, как я плачу, мне так себя жалко, у меня текут слёзы, я не хочу умирать. Мне было очень страшно, честное слово. Я вообще пару раз в жизни испытывала такое состояние, когда я понимала, что возможно это всё...Но, — она сделала паузу, глядя прямо в камеру, — главное лекарство — это покой и забота близких. Я благодарна всем, кто меня поддерживал. И нашим фанатам за их терпение. — Но вам же успели оказать своевременную помощь? — обеспокоенно спросила Катя. — Когда я наконец оказалась в поликлинике, меня отказались послушать, по той причине, что я забыла дома мед.полис. Но у меня был паспорт, регистрация, я прикреплена к этой поликлинике. И в конце концов, у человека действительно нет дыхания, и его не принимают на осмотр. — поделилась Лена своими переживаниями на камеру. — И что же было дальше? — с замиранием спросила Катя. — Лечилась я сама, но на следующий день, понимая что, улучшений нет, решила вновь связаться с врачами. Конечно, до этого я уже сама себе поставила диагноз. Но врачи были точнее в этом, на то они и врачи. В этот момент в кадр ворвалась жизнь. Из-за угла дивана, словно пушистая торпеда, вынесся Куско с горящими охотничьим азартом глазами. А от него, отчаянно шурша коготками по паркету, удирал Мишка, или Кис-Кис, как посоветовала его переименовать Диана. Лена, выпустившая его побегать чуть раньше, лишь краем глаза заметила движение. Но Мишка, видимо, решил, что лучшая защита — это высота и хозяйка. Спасаясь от кота, он ловко вскарабкался по ножке Лениного стула, затем, не теряя ни секунды, полез по её спине, цепляясь крошечными коготками за ее полосатую кофту. Лена, которая уже собиралась дать заключительную улыбку в камеру, вдруг почувствовала стремительное движение и лёгкое щекотание по спине. Она замерла, её глаза широко раскрылись от полной неожиданности. Это длилось долю секунды. Затем, проворный серый крысёныш, словно альпинист, покоривший Эверест, оказался у неё на плече. Он уселся, гордо выпрямившись. Куско, который остался за кадром, подскочив к стулу, сел внизу, выразительно глядя вверх, будто говоря: «Ну ладно, сегодня твой день». Неожиданность была настолько абсурдной и милой, что Лена не смогла сдержаться. Её удивлённое лицо мгновенно озарилось самой искренней, звонкой улыбкой, которая перешла в смех. Она даже слегка вскрикнула от неожиданности. — Ах ты ж хитрец! — сквозь смех выдохнула она, — Совсем обнаглел, прямо во время съёмки! Катя, сначала удивилась, но, видя, как Володя смеется, не отрывая камеры, успев это заснять, сама рассмеялась. — Ой, вот это сюрприз! Прямо живая иллюстрация к домашнему уюту! — воскликнула она, и её голос тоже был полон веселья. Этот момент — Лена, смеющаяся с крысёнышем на плече, — стал идеальной, неподдельной точкой в интервью. Это было лучше любой подготовленной реплики. — Ну вот, знакомьтесь, моя неофициальная группа поддержки, — уже смеясь вне съёмки, сказала Лена, аккуратно снимая Мишку с плеча и прижимая его к себе. — Они за мной следят строже любого продюсера. — Это прекрасно! — Катя засмеялась. — Такой финал мы точно оставим. Спасибо вам за эту искренность! — Кстати, не для камеры. А как насчёт работы? Девочки появлялись без вас на всех мероприятиях. Каково это — наблюдать со стороны? — Было странно, — призналась Лена. — Я смотрела записи. Оля и Настя — умнички, справились на все сто. Но я очень соскучилась по сцене и по нашей общей энергии. Сейчас я почти в норме, и мы с новыми силами берёмся за клип к «НЕ ВРЕМЯ». Скоро всё будет, как прежде. — Прекрасные новости! А что для вас стало главной опорой в эти дни болезни? Может, какой-то ритуал или простая человеческая забота? — глаза Кати загорелись, видя реакцию Лены на этот вопрос. Лена на мгновение задумалась. Её взгляд снова невольно скользнул к василькам на столе. Она вспомнила и ссору, и молчаливое примирение, и тёплые объятия ночью. — Опорой… — она сказала тише, но увереннее. — Опорой было понимание, что ты не одна. Что даже когда тебе плохо и ты не в духе, тебя не бросят. Что есть люди, которые принесут тебе… ну, например, апельсинов, — она улыбнулась, кивнув в сторону их презента, — или просто будут рядом, даже молча. Это бесценно. — Замечательно! Спасибо вам большое, Лена! Выздоравливайте окончательно и ждём вас на сцене! — Катя дала знак Володе, что им пора. — Правда, всё прошло быстро. Вы — прекрасный собеседник. — Спасибо и вам, — Лена встала. — И ещё раз за апельсины. Неожиданно и очень приятно. Проводив гостей, Лена закрыла дверь и облокотилась на неё спиной. Тишина снова наполнила дом. Она подошла к столу, тронула пальцем нежный лепесток василька, а потом взяла из пакета ещё один апельсин, второй по счету, первый она почистила и успела съесть, пока шло интервью. Почистила и его, и яркий цитрусовый запах смешался с тонким ароматом полевых цветов. Она улыбнулась. Интервью было снято, мир узнает, что она жива-здорова. А вечером домой вернётся Оля, и они будут пить чай, и всё будет хорошо. По-настоящему.