Глава 18
19 февраля 2026 г., 22:21
Последующие недели пролетели в вихре событий. График, составленный Ксешей, был почти бесчеловечным: города, съёмки, интервью, репетиции. Они спали урывками в самолётах, такси и гримёрках. Денис метался между редакциями и телеканалами, пытаясь успеть везде. Ирма периодически вставала горой, отменяя или перенося что-то, хрипло крича в трубку: «Вы что, девочек убить хотите? Им петь надо, а не в обморок падать!»
Но были и светлые моменты, которые держали их на плаву. Как та самая студийная запись — живой, немного хриплый кавер на «Smells like teen spirit» группы Nirvana. Три голоса, сплетенные в идеальном, сыром, эмоциональном звучании. Или совместный выход на шоу «Крокодил» на МУЗ, где они от души смеялись, забыв о статусах и обязательствах.
Однако, Макс, наблюдал за этим всем, и чувствовал, что чего-то не хватает. Его зоркий глаз, выхватывающий драму из воздуха, заметил то, что его одновременно раздражало и вдохновляло. Несмотря на адский график, Настя, Оля и Лена держались вместе. Их взгляды, их тихие шутки, их способность молча поддержать друг друга уставшим прикосновением — все это было слишком... цельно. А цельное — это скучно для прессы.
Он собрал их в своем кабинете после одной из репетиций, когда они уже делали наброски для будущего сингла «ДАВАЙ ДЕРЖАТЬСЯ ЗА РУКИ», который по плану собирались выпустить в ноябре. В воздухе витала усталость и непонимание, по поводу чего собрание.
— Девочки, запись — огонь, — начал Максим, откинувшись в кресле. — Но вас как группу начинают воспринимать как милых, талантливых и... предсказуемых. Три феи. Нужна изюминка. Вернее, перчинка.
— Мы что, должны начать материться в прямом эфире? — устало пошутила Настя, попивая воду.
— Хуже, — Фадеев улыбнулся своей фирменной, чуть отстраненной улыбкой. — Нужен внутренний конфликт. Зрители обожают, когда в красивых картинках есть трещинка. Особенно между девушками. Ревность, соперничество, пренебрежение... Это продаёт.
Воцарилось неловкое молчание.
— Какой конфликт? — осторожно спросила Лена, приподнимая бровь, в её голове сразу пронёсся вихрь их предыдущего дерьма, через что приходилось проходить: история на Евровидении с приставанием участницы из Сербии, её пиар-романы с Эдгаром Запашным и Артёмом Фадеевым, постоянный пиздёж в интервью про поиск идеального мужчины, и так далее.
— Самый классический. Две устоявшиеся солистки группы, — он кивнул на Олю и Лену, — против новой, которая за полтора года не сумела влиться в коллектив. Вы — звёзды, которые не принимают новенькую до сих пор. Мол, она не вашего поля ягода, портит ваш звук, имидж и картинку на экране. В интервью можете несколько раз пренебрежительно о ней отозваться. Настя, ты будешь жертвой, молчаливой и страдающей, но профессионалкой, которая тянет лямку. Сможешь высказаться о них, какие они стервы и как с ними сложно работать. Публика будет разрываться: кто прав? Обсуждения, хейт, внимание — всë наше.
Настя медленно поставила бутылку на стол. Она не удивилась, скорее, на её лице появилось выражение глубокой, уставшей покорности. Она взглянула на Олю и Лену, потом на Фадеева.
— То есть, мне теперь в каждом интервью нужно будет делать грустные глаза и намекать, что меня не любят в коллективе? — спросила она ровным голосом. — А они, — кивок в сторону девчонок, — будут говорить, что я «не дотягиваю»?
— В общих чертах — да, — подтвердил Фадеев. — Но не в каждом. Дозированно. Чтобы была интрига.
— Макс, это же грязно, — тихо, но с протестом сказала Лена. — Мы же команда. Мы дружим. Это может всё испортить.
— Это бизнес, Лена. Игра. Никто не заставляет вас реально ссориться. Просто создаем нарратив. Для прессы. Через какое-то время, когда шумиха достигнет пика, мы устроим примирение. Рейтинги взлетят до небес.
— Я не хочу, чтобы про меня думали, что я какая-то стерва, которая травит коллегу, — резко вставила Оля, сверкнув темнотой глаз прямо в Макса, но в её голосе была не только праведная злость, а знакомая усталость от постоянного притворства, от жизни в декорациях.
Тут вмешалась Настя. Она выдохнула, и её плечи опустились — не от слабости, а от принятия неизбежного.
— Слушайте, — тихо начала она. — Если это правда поможет группе... если это нужно... то я в игре. Я не маленькая, я понимаю, как всё работает. Меня расстраивает не сама идея. — Она посмотрела на Олю и Лену. — Меня расстраивает, что теперь и мне придется врать. Врать про вас. В каждом втором интервью. Я привыкла вас хвалить, рассказывать, как вы меня поддержали, когда я пришла в группу. А теперь мне нужно будет говорить намёками, что вы меня «притесняете»? Это... противно. Противно на душе. Но если надо... то надо.
Её слова, спокойные и лишенные истерики, прозвучали как приговор. Это был не детский обиженный протест, а взрослая, горькая констатация правил игры, в которую теперь придется играть всем.
Этот спокойный, жертвенный тон Насти будто капля, переполнила чашу терпения Оли. В ней вспыхнуло все: усталость, злость на Фадеева, на всю эту систему, где искренность была слабостью. И в этом всплеске идея показалась не просто приемлемой, а какой-то язвительной справедливостью. Если уж все — актёры, то пусть спектакль будет с блеском.
— А знаешь что, Макс? — сказала Оля, и её голос зазвучал холодно и отточено. — Это по-своему гениально. Почему бы и нет? Мы ведь все здесь на сцене, даже когда микрофоны выключены. Так давайте сыграем эту пьесу. Я даже реплики придумала уже заранее. Для ближайшего интервью. Можно «случайно» заметить, что в группе, как в хорошем коктейле, важна мера. И если один ингредиент не подходит, вкус может испортиться. И все поймут, ведь я так понимаю, мы будем давать интервью с Леной отдельно от Насти?
— Да, ты догадливая девочка, схватываешь налету, за это тебя и ценю, — не стал опровергать Фадеев её слова.
Настя смотря на них, медленно кивнула, глядя в стол, как будто изучала узор на столешнице. Но её губы плотно сжались.
— Олечкааа, — тихо произнесла Лена, растягивая её имя, глядя на неё с неподдельным изумлением. — Ты же сама всегда говорила, что Настя — наш секретный ингредиент. Что её тембр, её энергия — это то, что нас выделяет и держит на плаву всех вместе.
— В теории — да, — невозмутимо ответила Оля, не глядя на Лену, только на Фадеева. — Но сейчас мы говорим о практике пиара. Нужен конфликт — получите конфликт. Со всеми вытекающими. Чтобы поверили.
Фадеев с интересом наблюдал за этой внезапной трансформацией.
— Вот видите, — сказал он, удовлетворенно. — Оля влилась в роль. Лена?
Лена чувствовала, как почва уходит из-под ног. С одной стороны — Настя, которая согласилась, но которой больно. С другой — Оля, которая вдруг стала циничным режиссером этого фарса. Протестовать — значит, слить идею, на которую уже молча согласились. Согласиться — значит, стать соучастником этого очередного пиздеца.
— Я... — голос Лены сорвался. Она закрыла глаза на секунду, затем открыла. — Я играю. По вашим правилам. Но, Макс, это временно. Четко оговоренный срок. Сколько нам нужно будет играть в это?
— Месяца два-три, но это только на интервью, на концертах вы — сплоченный коллектив и ведёте себя как обычно. — ответил Фадеев, и дал понять, что на этом указания окончены.
Выйдя из кабинета, они молча стали собираться на выход. Настя первая нарушила тишину. Её лицо было спокойным, лишь в уголках глаз читалась усталость.
— Ну что ж, девочки, — сказала она, собирая свою сумку. — Теперь я ваша официальная жертва для буллинга. Потерплю вашу травлю в прессе. Только, пожалуйста, — она посмотрела на Олю, — когда будете говорить эти свои колкости, старайтесь хоть немного не верить в них сами. А то я потом могу и обидеться по-настоящему.
Оля хотела что-то ответить, отшутиться, но слова застряли в горле. Настя вышла за дверь студии. Лена повернулась к Оле, и пронзила её испепеляющим взглядом.
— «Если один ингредиент не подходит, вкус может испортиться»? — процитировала она голосом, в котором смешались боль и сарказм. — Блестяще, Оль. Просто шекспировский монолог. Ты слышала себя? Ты слышала, что она сказала? Ей противно врать про нас. А тебе что, приятно?
Оля выдержала её взгляд. В её глазах по-прежнему горел тот холодный, саркастичный огонь.
— Нам всем время от времени неприятно, Лен. Тебе напомнить, сколько раз я терпела херню навязанную нашей командой? А мне разве было приятно стоять и улыбаться в стороне, пока ты в машине с той журналисткой изображала «личную историю»? А с Артёмом, а со всеми остальными? Ты уже забыла? — бросила она, и это прозвучало как удар ниже пояса, нанесенный со знанием дела. — Мне омерзительно. Но раз уж мы все здесь заложники этого цирка, давайте хотя бы играть свои роли убедительно. Ты — страдалица, которая молча терпит ради искусства. Но язвит на камеру так, что любая актриса позавидовала бы. Я — стерва, которая ревнует к успеху и поддакивает тебе в кадре. Отличный сюжет, правда? Прямо сериал можно снимать.
Лена отвернулась от неё. Это было больше, чем просто согласие на игру. Это было принятие маски с какой-то пугающей внутренней озлобленностью.
— Хорошо, — тихо сказала Лена, и в её голосе не осталось ничего, кроме ледяной решимости. — Будем играть. Но помни, Оля, даже в самом грязном спектакле есть риск, что актеры начинают верить в свои роли. И тогда обратной дороги нет.
Оля ничего не ответила. Она лишь взяла свою сумку и вышла на улицу, оставив Лену одну в опустевшем холле. Правила игры были приняты. Занавес поднялся. И первый акт лжи уже начался.
Началась череда острых и коротких интервью после разных событий, тусовок и концертов, где журналисты разных СМИ будто сговорились, спрашивая у них про одну и ту же тему. В очередной раз щурясь от яркого света в лицо, которым их освещали в темноте модного клуба, что бы снять хорошие кадры, Лена и Оля готовились ответить на каверзные вопросы. Лена прижалась к Оле плечом, их пальцы сплелись за кадром. Ведущий ухмыльнулся, запуская механизм.
— Итак, девочки, ходят слухи, что в SEREBRO не все гладко. Темникова и Серябкина… съели Карпову? Каннибализм в девичьих коллективах? Почему вы вдвоем?
Лена почувствовала, как ладонь Оли на мгновение сжала её ладонь. Игра началась.
Оля первой вскинула подбородок, её голос был сладким и острым одновременно:
— Мы очень друг друга любим. Мы не можем друг без друга. Вообще, на интервью обычно ходит кто-то один, но мы… не можем отлепиться. Вот и идём парой. Она бросила взгляд на Лену, и в её глазах вспыхнула смесь вызова и нежности. Лена ответила легкой улыбкой, проводя большим пальцем по её костяшкам, принимая вызов.
— А как же Настя? — не отставал ведущий.
— Настя? — Лена усмехнулась, демонстративно обвивая рукой талию Оли, будто ища опоры. — Настя ходит с Джигурдой. Она выдержала паузу, наслаждаясь моментом. «Джигурдаааа…» — протянула она, прикалываясь на камеру. — Он занимается с ней вокалом. У нас тембры похожие, а Насте захотелось… отличаться. Ну, выбрала такого преподавателя. Её право.
Камера ловила каждое их движение: Оля, прильнувшая к Лене, как будто та была её личным защитником от всего мира. Их близость была настолько плотной, настолько демонстративной, что это само по себе становилось манифестом.
Съёмка от RU.TV была другой — они только что вышли после церемонии вручения премии, и журналисты поймали их на красной дорожке. Вопрос о «дурацких привычках» прозвучал как невинная шутка.
Лена ответила мгновенно, её глаза сузились.
— О да, у нас есть одна дурацкая привычка в группе. Это — Настя. — В её голосе звенела холодная сталь, прикрытая улыбкой.
Оля подхватила, играя в откровенность, но её рука обвивала талию Лены, предательски тёплая.
— Мы привыкли её брать с собой на концерты. Но она такая… дурацкая. — продолжила Лена играть свою роль.
Она сказала это с такой сладкой интонацией, что яд в словах ощущался физически.
— Слава богу, на интервью мы отучились её брать, — бросила Оля, и они переглянулись — быстрый, молниеносный взгляд сообщников. В этом взгляде была вся их общая боль, вся злость от этой подставной игры, где они были марионетками, дергающими ниточки ненависти к той, с кем когда-то делились самым сокровенным.
Журналист, уловив волну, копнул глубже:
— Почему Настя так мало поет?
Лена наклонилась к микрофону. Её голос стал тише, интимнее, отчего слова прозвучали еще более мерзко.
— Настя очень много пьёт, поэтому мало поет. Чувствуете? Пьёт — поет. Она чуть отклонилась назад, позволяя Оле нанести финальный удар.
Оля улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла.
— Настя как начнет вот так вот драться… — она легонько начала махать на Лену руками, изображая потасовку, — …и всю песню пробьёт.
Когда камеры выключились, они всё так же обнявшись последовали туда, где доступ репортерам был запрещён. Лена прижалась лбом к виску Оли, выдыхая.
— Ненавижу это, — прошептала она так тихо, что услышала только Оля.
— Я знаю. Я тоже. Но мы держимся вместе. Всегда, — ответила Оля, целуя её в висок. Их объятия были уже не для публики. Они знали, что Насте сейчас гораздо сложнее, ведь она одна. И это знание обжигало стыдом, но выбора не было — только играть, выживать и держаться за руки, даже когда эти руки были вымазаны грязью по сценарию.
Когда они вновь посетили своего давнего друга Макса Привалова на Love радио, эфир прошел хорошо, но на прощании на камеру, сидя на диване втроем, Лена не удержалась от очередного выпада в сторону Насти. Произнося свою речь, Лена закончила её словами:
— А Настя... Настя просто дура. — и засмеялась, пытаясь перевести всё в шутку.
Оля, с трудом подхватила этот порыв, через силу поддерживая весёлое настроение. Настя же, не ожидавшая такой резкости в лицо перед камерой, тяжело вздохнула, посмотрев на них, и ответила:
— Люблю вас, девчонки...
От этого обеим стало не по себе после того, как съёмка была завершена. После этого они уточнили у Насти, всё ли в порядке, та заверила, что держится, что бы не переживали за неё, что всё это скоро закончится.
Следующий виток фарса произошёл через неделю. Вечеринка MTV была оглушительным каскадом света, музыки и фальшивых улыбок. Всюду мелькали знакомые лица, но для Лены и Оли пространство вызывало приступ тошноты. Они держались вместе, как всегда, но сегодня их близость была похожа на сцепление двух солдат перед атакой. Они заметили, что репортеры выловили Настю, что бы та дала интервью о том, как она видит ситуацию в группе. Они издалека наблюдали за тем, получится ли у Насти сыграть так же, как и они.
Её увели в угол под предлогом «быстрого блица». Камеры нацелились, как дула. Настя стояла одна, в глазах — смесь вызова и усталой горечи. Она знала, что это её единственный шанс высказаться нормально.
— Знаете, — начала она, голос дрогнул, но она выпрямилась, — работать с ними… невыносимо сложно. Они — стервы. Настоящие. С первого дня я была для них чужой. Они даже не пытались принять меня.
Она посмотрела прямо в объектив, и её слова стали острыми и четкими, будто отрепетированными в бессонные ночи.
— Они говорили за моей спиной, что я не дотягиваю. Что мой голос, моя энергия — не для SEREBRO. Что я — ошибка. Она сделала паузу, глотая ком в горле. Но я здесь. Я работаю, чтобы стать лучше, а они просто играют в свои грязные игры вдвоем.
В её взгляде вспыхнула последняя, отчаянная надежда.
— Я очень надеюсь, что Максим Фадеев увидит это. Увидит правду. И… примет меры. Потому что так больше нельзя.
Она закончила нести эту чушь, и ушла за свой столик, тяжело вздохнув, боковым зрением наблюдая, как СМИ подбираются к девочкам.
Их нашли через десять минут. Они стояли у бара, Лена гладила Олю по волосам, а Оля шептала ей что-то на ухо, гладя ладонью по спине, но в позе Лены читалась готовность к взрыву.
Когда репортеры подошли к ним, и камеры включились, Оля мгновенно надела маску легкой, снисходительной улыбки. Лена же выглядела как натянутая струна.
— Всё, что вы могли услышать от Насти, — полнейшая чушь, — ответила Лена на вопрос журналиста о том, что они с Олей вытесняют Настю из коллектива. Её голос был низким, контролируемым, но в каждом слове чувствовалась ледяная ярость. Она не смотрела в камеру, а смотрела куда-то в пространство, будто там стояла Настя. — Абсолютная, беспросветная чушь. Мы работаем. Мы — команда. А все эти сказки о непринятии… — она резко махнула рукой, давая понять, что это всё выдумки.
Оля мягко, но властно вступила, положив руку на предплечье Лены, чувствуя, как та дрожит.
— Макс — уважаемый человек и продюсер. Он не будет вмешиваться в какие-то… — она слегка презрительно усмехнулась, — …в бабские разборки. У него есть дела поважнее, чем слушать выдумки.
Но Лена уже не сдерживалась. Её взгляд, обычно такой живой и ироничный, стал ярким, полным чистой, неприкрытой ненависти и такого глубокого презрения, что от него стало физически холодно. Она перевела его на ведущего.
— Знаете что? Я лучше промолчу. Потому что если я начну высказываться дальше… — она закусила губу, резко вдохнула, и всем вокруг стало ясно: она едва сдерживается, чтобы не разразиться отборным, хлестким матом на камеру. Это была не игра. Это была граница, за которой — настоящая буря.
— Лучше промолчу, — выдавила она наконец, отворачиваясь.
Журналисты отстали от них и двинулись дальше, вылавливать звёзд для интервью. В этот момент Оля притянула её к себе, обняла крепко, по-хозяйски, закрывая её собой ото всех. Они стояли, сплетясь, — единый фронт, живое доказательство их «дуэта». Оля прижалась губами к её виску, шепча что-то успокаивающее.
Их объятия на экране выглядели как проявление любви и поддержки подруг. Но для тех, кто видел Ленины глаза, это было едва сдерживаемое цунами. Она перевыполнила свою роль притворства, и из-под маски прорвалось нечто настоящее, уродливое и опасное. Они ушли с площадки, неразлучные, оставив после себя тяжелый осадок скандала и один невысказанный, но висящий в воздухе вопрос: что страшнее в этой войне — спланированная ложь или вот такая неподдельная, сжигающая ненависть?
Так как они ездили теперь на разных машинах, это стало рутиной, еще одной пунктирной линией, разделявшей их публичную жизнь от частной. Уезжать раздельно из студии или офиса, где конечным пунктом будет одинаковый адрес — было одним из требований Ксеши, которая отвечала за эту часть работы. Оля часто уезжала первой, погруженная в телефонные разговоры связанные с работой, ведь она во многом согласовывала детали с Максом, Ирмой и командой, была вовлечена во все внутренние дела лейбла, старалась держать группу на плаву вне сцены. Лена задерживалась, будто оттягивала момент, когда придется садиться в свою машину и оставаться наедине с мыслями.
Так было и в этот напряженный вечер, когда нахождение на студии не принесло плодов, да еще и напряжение между всеми ощущалось знатно. Оля даже всерьёз повздорила с Настей. Лена вышла к своей машине. Оля ещё не уехала.
— Поедешь домой? — спросила Лена, уже открывая дверь своего родстера. Голос звучал ровно, почти механически.
— Да. Надо прослушать нашу демку спокойно, Даня прислал на почту, и возможно доработать текст, — ответила Оля, не глядя на неё, уткнувшись в экран телефона, где горели куча сообщений по рабочим моментам.
— Оль... — Лена посмотрела на неё выжидающе.
— Что, Лен? — Оля подняла глаза. В них не было тепла, только ожидание деловой реплики, обсуждения следующего хода.
— Ничего. Увидимся дома. — качнула Лена головой и села в свой мерс, хлопнув дверью.
Оля же резко газанула с места, и скрылась из вида на повороте.
Лена тоже тронулась с места, от эмоций сжимая руль до предела. Громкая, агрессивная музыка заполнила салон, заглушая мысли. Но не чувства. Они вырвались наружу в такт бешеному ритму. Мысли летали в её голове с неимоверной скоростью:
«Кто ты? — билось в висках в унисон басам. — Где та Оля, которая плакала от обиды, что наша любовь в клетке? Она теперь сама выстраивает стены этой клетки. Это уже не игра. Игра — это когда ты помнишь, где заканчивается роль. А она... она забывает. Ей нравится эта новая власть — быть не жертвой обстоятельств, а их режиссером. Она смотрит на Настю, на меня, на всю эту машину шоу-бизнеса — и видит инструменты. А самое страшное... я начинаю её бояться. Бояться, что однажды проснусь рядом с циничной незнакомкой, для которой наши ночные поездки, наши слёзы у окна, наша настоящая любовь — всего лишь наивный сюжет из прошлого, который мешает эффективно работать в настоящем. Что, если маска уже не снимается? Что, если ей уже все равно?»
Она вырулила на набережную и притормозила, глядя на черную воду, в которой отражались огни. Музыка всё гремела. Лена ударила ладонью по рулю.
— Да что со мной не так?! — крикнула она в пустой салон, и её голос сорвался. — Почему я молчала? Почему не встала тогда и не сказала всем, включая её, чтобы шли к чëрту?
Мысли снова захватили её разум:
— Потому что я «профессионал»? Или потому что я трусиха? Трусливая дурочка, которая до смерти боится, что этот хрупкий мир, который мы построили вопреки всему, развалится на куски от одного неверного слова?
Она откинулась на сиденье и выключила музыку. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только её неровным дыханием. На телефоне горели уведомления в том числе от Оли: «Скоро домой?». Лена проигнорировала. Чувство горечи и предательства — не столько Олей, сколько самой собой, своей молчаливой покорностью — душило сильнее выхлопных газов.
Тем временем, Оля уже как час была дома. Квартира, их общее убежище, в этот раз давила тишиной. Она пыталась слушать демку и искать в ней моменты которые нужно доработать, но звук расплывался. Внутри бушевал свой, не менее страшный шторм. Куско, который требовал внимания, сейчас скорее раздражал, чем радовал. Но Оля всё же взяла его на руки, вдумчиво посмотрев на морду уже не подростка-котёнка которого они нашли, а взрослого молодого кота.
— Ну, скажи мне, твои хозяйки повёрнутые на всю голову, да? Тебе сложно с нами, я знаю...нам и самим друг с другом сложно... Прости малыш, — поцеловала она его между ушек, и отпустила на пол, краем глаза проследив, что Кис-Кис в клетке тоже требовал внимания, но она сейчас не могла его дать. Её захлестнули внутренние метания:
«Зачем я была настолько груба с Настей? Я видела, как ей неприятно. Не от злости, а от боли. И что я почувствовала? Мерзкое, гадкое удовлетворение. Потому что я была убедительна. Потому что я контролировала ситуацию. Я стала тем, кого презираю — холодной манипуляторшей, которая ранит самых близких ради сомнительной «цели». А Лена... Боже, я видела, как она на меня смотрела. В её глазах был не просто шок. Был страх. Она испугалась меня. И в этот миг я... почувствовала себя сильной. Какая же я отвратительная».
Она посмотрела на часы. Был одиннадцатый час вечера. Лены всё не было. Чувство вины, острое и тошнотворное, скрутило желудок. Она взяла телефон.
[22:15] Оля: Лен, ты где?
[22:18] Оля: Все в порядке? Прости за сегодня... за всё.
[22:22] Оля: Пожалуйста, ответь. Я волнуюсь.
Ответ пришел только через десять минут, сухой и безжизненный.
[22:32] Лена: Всё ок. Катаюсь. Через полчаса буду.
Олю сковало изнутри. Это были не они. Не так обычно решались разногласия. Она прилегла на диван в гостиной, в ожидании её появления, пытаясь отвлечься на телефон.
Ровно через полчаса Лена припарковалась рядом с машиной Оли в паркинге, медленно вышла, и так же медленно пошла к лифту. Наверное, впервые она не спешила домой, потому что знала, что там будет гнетущая атмосфера. Оля слышала каждый звук: щелчок замка, шуршание вещей, снятие кроссовок. Лена вошла в гостиную и, увидев Олю у окна, остановилась на пороге, как будто входя в чужую квартиру.
— Привет, — выдохнула Оля, обернувшись, её голос прозвучал хрипло от сдерживаемых слез.
— Привет. — Лена прошла на кухню, налила себе воды. Оля последовала за ней, чувствуя, как дрожат колени.
— Лен, нам нужно поговорить. — сказала Оля, едва сдерживая эмоции.
— О чем? — спросила Лена не оборачиваясь, смотря в окно на тëмный двор. — Об успехе нашей пиар-кампании? Денис звонил, рейтинги интервью зашкаливают. Поздравляю, твой ход был безупречен. Как у настоящего профессионала.
— Перестань, — голос Оли сломался. — Пожалуйста, не говори так. Я... я не знаю, что на меня нашло. Тогда в кабинете у Макса... когда Настя так спокойно согласилась... меня просто затопило. Вся злость, вся усталость от этой вечной лжи. И я подумала: раз уж мы обречены на этот фарс, пусть я буду в нём лучшей. Пусть я хоть что-то контролирую. Но я не контролировала ничего. Я просто ранила тебя и Настю. Я видела твой взгляд, когда я ругалась с Настей. Ты меня испугалась сегодня.
Лена наконец повернулась. Её лицо было бледным, глаза уставшими и сухими, но в них бушевала буря.
— Да, испугалась, — тихо, но чётко сказала она. — Пока я сейчас каталась, я думала: а что, если тебе это нравится? Нравится быть той, кто всех режет острыми фразами. Кто смотрит свысока. Ты так мастерски это делаешь, Оль. Я начала бояться, что ты уже не притворяешься. Что эта холодная, расчетливая сука — и есть ты. И тогда... тогда кто ты? И кто я тебе? Просто еще один персонаж в твоем успешном проекте под названием «Жизнь»?
— Нет! — вырвалось у Оли, и слёзы хлынули наконец потоком. — Нет, дурочка, это не так! Не смей даже сравнивать то что между нами, с чем-то ещё. Я сегодня пыталась работать и ничего не получалось, потому что перед глазами было лицо Насти. И твоё. Мне противно от себя. Я так испугалась, что ты не вернешься. Что ты решишь, что я и правда стала монстром.
Она сделала шаг, но не решалась прикоснуться, будто боялась обжечься.
— Я не монстр. Я просто запуталась и озлобилась на весь этот мир. И сорвала это на вас. На самых близких. Прости меня, пожалуйста. Я завтра же пойду к Фадееву и откажусь. Скажу, что не могу больше. Пусть лучше расторгает контракт.
Лена смотрела на неё, на её дрожащие плечи, на искреннее, животное отчаяние в глазах. Та стена льда, что наросла за это время в груди, с треском дала трещину. Она увидела не холодную актрису, не расчетливую пиарщицу, а свою Олю — испуганную, виноватую, потерянную и такую же заложницу этих обстоятельств, как и она сама.
— Не пойдешь ты к Фадееву, — тихо, но твердо сказала Лена, и в её голосе появилась первая нота нежности, пробившаяся сквозь лёд. — Потому что тогда Настя зря терпела эту боль. Мы ввязались. Надо доигрывать. Но... — она сделала шаг сама и взяла Олю за руки. — Но мы играем вместе. Не друг против друга. И не против Насти. Мы — одна команда и здесь, и там, за кулисами. Мы предупреждаем друг друга. Если я вижу, что ты заходишь слишком далеко, что в твоих глазах появляется не игра, а настоящий холод, я тебе скажу. Сразу. Резко. И ты меня услышишь. Не как соперницу по сценарию, а как ту, кто любит тебя больше всего на свете. Договорились?
Оля кивнула, не в силах вымолвить слово, и прижалась лбом к их сплетенным рукам.
Тишина на кухне, наступившая после слов Лены, была хрупкой. Оля всё ещё держалась за еë руки, как за спасительную нить, но в её глазах, помимо облегчения, мелькнула тень новой, горькой мысли. Слова Лены о предупреждении звучали как упрек, как напоминание о том, кто здесь зашел слишком далеко. И эта тень, это чувство несправедливости, прорвалось наружу.
— «Если я вижу, что ты заходишь слишком далеко»... — тихо, но отчетливо повторила Оля, медленно отпуская еë руки. — А кто определяет эту грань, Лен? Ты? Потому что ты — образец правильности в этой нашей грязной игре?
Лена нахмурилась, отступив на шаг.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что я не одна тут оттачиваю когти! — голос Оли сорвался, в нем снова зазвучали те самые колкие, едкие нотки, но теперь они были направлены не на Настю, а на Лену. — Ты помнишь интервью «Русскому радио» на прошлой неделе? Когда тебя спросили о гармонии в группе? Твой ответ, такой мягкий, такой грустный: «Гармония — это когда все голоса слышны. А иногда... иногда один голос так старается быть солирующим, что заглушает мелодию». Все охренели, и даже не сразу нашлись что ответить на это! Какая тонкая, какая художественная метафора! Настя потом полдня молчала, а ты даже не заметила! Ты думаешь, твои удары, потому что они завуалированы, менее болезненны? Они, может, даже больнее! Потому что в них есть претензия на какую-то... праведную грусть! Ты не играешь стерву, как я. Ты играешь уставшую от непонимания творческую душу. И это — лицемерие высшей пробы!
Ленины глаза цвета пасмурного неба впились в Олины, цвета чёрного кофе, при тусклом освещении кухни. Её собственная вина, которую она тщательно прятала даже от себя, была вытащена на свет и брошена ей в лицо. И это было невыносимо больно.
— Ах, вот как? — её голос зазвучал низко и опасно. — Так я — лицемерка? Отлично. Давай тогда начистоту. Ты обвиняешь меня в тонких намеках? А сама что делала вчера на съемках утреннего шоу? Когда ведущий спросил о распределении партий, ты сказала: «У нас демократия. Но, знаете, как в оркестре: можно пустить скрипку первой, но если у неё фальшивая струна, весь концерт насмарку». Все в студии засмеялись! Думали, ты пошутила! А Настя сидела и улыбалась, а я видела, как у неё слёзы на глазах выступили! Ты не просто бьёшь, Оля. Ты бьёшь и наслаждаешься реакцией зала. Ты превратила это в свое личное ток-шоу! Так кто из нас зашел дальше? Я пытаюсь сохранить хоть каплю приличия, а ты... упиваешься своей ролью!
— Приличия? — Оля наигранно засмеялась, и в этом звуке было столько сарказма, что он обжег. — О, да! В чём твои приличия? Ты можешь едко ткнуть Настю, но так, чтобы все подумали, какая ты глубокая и ранимая. Несравненная Темникова! А я — прямолинейная стерва. Удобная позиция, не правда ли? И при этом ты ещё имеешь моральное право судить меня! «Я начну тебя бояться»... Да может, это я должна тебя бояться, Лена? Потому что твои уколы ядовитее, они не заживают! Ты не играешь в конфликт, ты играешь в мученицу, которую вынудили терпеть рядом с бездарностью! И знаешь что? Это — подло.
— Подло? — Лена засмеялась, и это был сухой, безрадостный звук. — А твоя игра не подло? Ты сделала Настю мишенью для хейтеров даже в интернете! Под твоими постами уже пишут: «Верните старый состав!», «Карпова — лишняя!». Ты думаешь, она этого не видит? Она видит! И молчит! Потому что она, в отличие от нас, действительно профессионал и действительно переживает за группу! А мы тут... мы тут устроили соревнование, кто больнее ударит по тому, кто нам доверяет! И ты ещё смеешь меня обвинять? Мы обе виноваты, Оля! До самых корней волос! Я — в своем сладком лицемерии, ты — в своем циничном садизме! Мы — две стороны одной грязной монеты, которую подбросил Макс!
В глазах Лены не было лжи — только та же самая горечь, самоотвращение и ужас от того, во что они обе превратились.
Слово «садизм», вырвавшееся у Лены, повисло в воздухе, болезненное и резкое. Оля на секунду замерла. Вместо этого в её глазах, помимо боли, мелькнуло что-то вроде горького понимания. Они зашли слишком далеко в своих обвинениях, и обе это знали.
— Да, — тихо согласилась Оля, её голос потерял едкие нотки, став просто уставшим — Мы обе стали теми, кого сами бы возненавидели в другом. Я — со своим циничным сарказмом. Ты — со своей... едкой прямотой. Мы как два клоуна на арене, которые вместо того, чтобы смешить, режут друг друга бритвами, притворяясь, что это часть шоу.
Лена, всё ещё сидя на стуле, смотрела на неё. Гнев угас, оставив после себя изнеможение и ту же самую горечь.
— Самые страшные качели, — прошептала она, глядя куда-то мимо Оли. — Вверх — мы команда, мы любовь, мы дом. Вниз — мы конкуренты, мы обиды, мы эти... монстры в гриме. И качаемся так быстро, что голова кружится. И непонятно, где верх, где низ.
Оля медленно подошла и опустилась на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Осторожно положив ладони ей на колени, она заглянула Лене прямо в глубину её пасмурного неба.
— А что, если это не качели? — тихо спросила Оля. — Что, если это просто... шторм. И мы в одной лодке. И ты сегодня гребец, который устал и злится на ветер. А завтра — я. И мы мечемся, кричим друг на друга, потому что боимся утонуть, а не потому что ненавидим.
Лена наконец перевела на неё взгляд. В её глазах стояли слезы, но она не давала им упасть.
— Я так испугалась сегодня, — призналась она, голос дрогнул. — Не тебя. А того, что мы можем в этом шторме... разминуться. Что ты поплывешь своим курсом, а я — своим. И тогда эта лодка... наш дом... он просто...
— Он не развалится, — перебила её Оля, крепче сжимая её колени. — Потому что я тебя слишком безумно люблю, чтобы дать нам разминуться. Да, я злая, едкая, я впадаю в эту роль с головой, и мне за это стыдно. Но я люблю тебя даже тогда, когда злюсь на тебя. Особенно тогда.
Лена едва заметно улыбнулась, сверкнув глазами.
— Особенно тогда? — переспросила она, и в голосе послышался слабый, едва уловимый оттенок старого, привычного флирта.
— Да. Потому что даже когда ты говоришь эти свои убийственно-красивые фразы про «фальшивые струны», — Оля прищурилась, — ты невыносимо сексуальна. И это бесит ещё сильнее.
Лена наконец рассмеялась — коротко, сдавленно, но это был живой звук.
— О, Боже... Мы же с тобой ненормальные. Пятнадцать минут назад мы чуть не разорвали друг друга в клочья, а теперь ты говоришь мне комплименты.
— Не комплименты, — Оля покачала головой, её пальцы начали медленно, почти невесомо водить по джинсам на Лениных коленях. — Констатация факта. Ты — невыносима. Я — невыносима. Мы — идеально невыносимая катастрофа друг для друга. И я ни за что не променяю эту катастрофу на тихую, спокойную гавань с кем-то другим.
Лена наклонилась вперед. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. Дыхание смешалось.
— Даже если в этой гавани не придется играть в мерзкие игры и ранить Настю? — спросила она шепотом.
— Не обсуждается, — так же тихо ответила Оля, и её взгляд упал на губы Лены. — Потому что в тихой гавани не было бы тебя. А без тебя... без этих качелей, без этого шторма... мне было бы скучно до смерти.
Их губы встретились в медленном, осторожном, исследовательском прикосновении. В нём была горечь от сказанного, усталость от прожитого дня и та самая нежная, не убиваемая страсть, которая всегда тлела под пеплом любых размолвок.
Лена обвила пальцами шею Оли, втягивая её ближе, углубляя поцелуй. Оля потеряла равновесие и опустилась с корточек на колени, обвив руками её ягодицы, придвинув к себе вплотную, не отрываясь от её губ. Они целовались среди остывших чашек и тяжелых слов, и этот поцелуй был лучше любых разговоров. Он стирал границы между «виновата» и «не виновата», между «актрисой» и «настоящей». Оставлял только тепло, вкус, знакомый запах и те самые бабочки в животе, которые никуда не улетали на протяжении многих лет.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы их по-прежнему соприкасались.
— Завтра, — выдохнула Лена, проводя большим пальцем по влажной от поцелуя нижней губе Оли. — Завтра мы идем к Насте. Вместе. И говорим всё как есть. Без игр. Просим прощения. И придумываем, как выкрутиться из этой авантюры Фадеева, не растеряв себя по дороге.
— Завтра, — кивнула Оля, целуя её в уголок рта, потом в щеку, потом в шею, нащупывая пульс под кожей. — А сегодня...
— А сегодня, — перебила её Лена, вставая и легко, почти игриво, притягивая Олю за собой, — сегодня мы забудем про Фадеева, про интервью и про всё на свете. Качели качнулись вверх. И я намерена этим воспользоваться.
Оля позволила себя вести, улыбаясь впервые за весь вечер — по-настоящему, без сарказма и защитных масок.
— Воспользоваться? Это звучит многообещающе.
— Так и есть, — Лена обернулась в дверном проеме, и в её взгляде заиграл тот самый огонёк, который сводил Олю с ума с самого начала. — Потому что если уж играть роли, то давай сыграем в наши. Без сценаристов и режиссеров.
В спальне их не ждал мягкий, примиряющий полумрак. Лена резко щелкнула выключателем, и свет от лампы упал тусклыми тенями. Воздух, только что наполненный обещаниями, снова наэлектризовался. Слова, сказанные на кухне, не испарились. Они превратились в плотную, горячую субстанцию между ними — смесь нерастраченного гнева, стыда и дикого, животного желания всё это перекрыть, сжечь в огне прикосновений.
Оля остановилась посреди комнаты, смотря на Лену. В её глазах не было прежней едкой насмешки, но был вызов. Голый, прямой.
— Ты сказала «сыграем в наши роли», — произнесла Оля, медленно стягивая с себя футболку через голову. Движение было не соблазняющим, а почти что боевым. — А кто мы в наших ролях сейчас? Две злые, уставшие стервы, которые до смерти хотят друг друга?
Лена не отвечала. Она подошла вплотную, так близко, что Оля почувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань её футболки. Лена взяла её за подбородок, крепко, почти больно.
— Сейчас мы — те, кто слишком долго носил маски, — тихо, но с металлом в голосе сказала Лена. Её дыхание обожгло губы Оли. — И сейчас мы их сорвем. С корнем. Любой ценой.
Их следующий поцелуй не имел ничего общего с нежным примирением на кухне. Это было нападение. Губы, зубы, язык — всё было оружием, захватом, попыткой поглотить, подчинить, стереть границы. В этом поцелуе была вся накопленная за недели ложь, вся ревность к несуществующим мужчинам из интервью, вся ложь про Настю, вся ненависть к системе, вся ярость от того, что они заставили друг друга почувствовать сегодня. Оля ответила с той же силой, жестко притягивая Лену к себе за волосы, дергая, откидывая её голову назад, чтобы оставить свой след, в этот момент было наплевать на то, как Лена будет скрывать это на интервью. Она прижалась губами к тому месту, где пульсировала жилка, и укусила — не сильно, но достаточно, что бы остался след. Затем, сладко и томно втянула нежную кожу в свой глубокий поцелуй, прекрасно осознавая последствия. На что Лена резко вдохнула и прошептала сквозь зубы:
— Да, злая. Обожаю тебя на эмоциях... Но, блять...я буду ненавидеть тебя с утра за эти отметки.
— Ненавидь. А ты? Твоя сладкая грусть куда делась? Спряталась? — Оля оторвалась от её шеи, её глаза горели.
— Она никуда не делась, — ответила Лена, цепким взглядом следя за каждым её движением. — Просто сейчас она требует другого выхода.
Лена резко развернула Олю и прижала её спиной к себе, одной рукой обхватив за талию, а другой запустив пальцы под резинку её спортивных штанов и нижнего белья. Её ладонь была горячей, движения — уверенными и требовательными. Оля шумно выдохнула, больше от неожиданности, чем от протеста, и запрокинула голову ей на плечо.
— Вот видишь, — прошептала Лена ей прямо в ухо, касаясь мочки, — никаких метафор. Только так.
Её пальцы нашли то, что искали, и Оля едва сдержала стон, впиваясь ногтями в её руку на своем животе. Это не было лаской. Это было заявлением, вторжением, способом стереть все лишнее. Каждое движение Лены было ответом на её сегодняшние колкости, на её холодную убедительность перед камерой. «Ты думаешь, ты все контролируешь? Смотри, как я тебя контролирую сейчас».
— Темникова, я ненавижу тебя... — вырвалось у Оли, через стон, полный ярости и нежности.
— Молчи, — приказала она, но голос её дрогнул, выдавая, что эта игра стоила ей не меньше. — Просто чувствуй.
Оля вырвалась из её объятий, развернулась. Её лицо было раскрасневшимся, дыхание сбившимся. В её глазах читался тот же дикий, неконтролируемый огонь.
— Нет, — выдохнула она. — Не только я.
Она толкнула Лену на кровать. Та упала на спину, не сопротивляясь, смотря снизу вверх горящим, вызывающим взглядом. Оля нависла над ней, зажав её бедра между своих коленей, и начала срывать с неё футболку. Ткань порвалась у горловины с тихим треском. Лена лишь усмехнулась, помогая ей избавиться от одежды.
— Жёстко, — констатировала она, глядя на Олю снизу вверх.
— Ты начала, — бросила Оля, наклоняясь и прикусывая её нижнюю губу, прежде чем снова поцеловать.
Их тела, наконец свободные от тканей, слились в жарком, влажном соприкосновении. Здесь не было места осторожности. Были руки, хватающие, оставляющие следы на коже. Были губы, кусающие плечи, шею, ключицы, грудь. Было грубое, почти болезненное трение бедер, попытки найти точку максимального давления, максимального контакта, чтобы вытеснить боль душевную — физической.
Оля прижала ладонь ко рту Лены, заглушая её стон, когда пальцы её другой руки нашли свою цель. Лена в ответ впилась зубами в её ладонь, её бедра резко дернулись навстречу. Это был не любовный акт, а поединок. Борьба за доминирование, за право быть той, кто причиняет последнюю, решающую боль, за которой последует катарсис.
— Скажи, что ненавидишь меня, — прохрипела Оля, глядя ей прямо в глаза, её пальцы двигались жестко, без утайки.
— Нет, — выдохнула Лена, её тело откликалось само, без её участия. — Я... боже... я ненавижу то, во что мы превращаемся. Но тебя... тебя я хочу. Всегда. Даже сейчас. Именно сейчас.
Это признание, вырванное на пике страсти, обезоружило Олю. Её движения потеряли долю агрессии, стали глубже, целенаправленнее, ища уже не победы, а отклика. Лена почувствовала это изменение и ответила на него, обвив ногами её спину, притягивая ближе, глубже.
— Оля... перестань... контролировать... — она говорила обрывочно, между стонами. — Просто... будь со мной.
И Оля сдалась. Она легла на Лену всем телом, спрятав лицо в её шее, и её движения стали не столько порывистыми, сколько отчаянными, исповедальными. Каждое прикосновение теперь было словом извинения, каждое движение бедер — обещанием. Лена обняла её, крепко прижала к себе, царапая спину не жалея, и её собственное тело начало содрогаться в спазмах, настигаемых волной, которую они создали вместе — из гнева, боли и этой неистребимой, дикой любви.
Крышу снесло обеим, и им понадобилось какое-то время, что бы вернуться в реальность. Когда волна отступила, они лежали, тяжело дыша, в полной тишине, нарушаемой только стуком сердец. Оля всё ещё лежала на Лене, не в силах пошевелиться.
— Ты на мне, я это так люблю... Мы сошли с ума, — наконец прошептала Лена, проводя ладонью по её влажной, идеально исцарапанной спине.
— Это наш вид сумасшествия, — ответила Оля.
Она приподнялась, чтобы посмотреть на неё. Маски действительно были сорваны. На лицах осталась только усталость, опустошение и странное, хрупкое спокойствие. Гнев выгорел, оставив после себя пепел и чистый, незамутненный контакт.
— Я все равно люблю тебя, — сказала Оля, и это прозвучало как самый простой и самый сложный факт во вселенной.
— Я знаю, — Лена потянулась и поцеловала еë, нежно, в контрасте со всем, что было несколько минут назад. — Я тоже. Безумно. До одури. Даже когда ты бесишь меня больше всех на свете.
Оля перекатилась на бок, притянув Лену к себе. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как дыхание выравнивается.
— Завтра... — начала Оля.
— Завтра, — перебила еë Лена, прижимаясь губами к еë плечу. — Мы всё исправим. С Настей. Со всем. А сейчас... просто молчи. И оставайся здесь.
И Оля осталась. В тишине, в тепле их переплетенных тел, под тяжестью прошедшего дня и легкостью этого странного, жестокого и необходимого примирения. Шторм утих. Качели замерли в равновесии. На время.
