Глава 26
19 марта 2026 г., 11:10
Гастрольная жизнь снова поглотила их с головой. Это был уже не яркий, оглушительный мир больших площадок, а что-то более камерное, изматывающее своей постоянной сменой декораций. Самолёт — минивэн — гримёрка — сцена — отель. И снова по кругу.
— Ванёк, если ты ещё раз заснёшь на моём синтезаторе, я тебя сам разберу на клавиши, — Витя, поправляя наушник, бросил это через плечо, пока Гриша настраивал гитару в тесной комнате за кулисами клуба в Нижнем Новгороде.
— Это не сон, это медитация перед творческим процессом, — не открывая глаз, бормотал Ваня, развалившись на единственном диване.
Оля, стоя у зеркала и подводя глаза карандашом, ловила в отражении взгляд Лены. Их глаза встречались, и в уголках губ появлялись тёплые, понимающие улыбки. Все те неловкие паузы, сомнения и недосказанности, что витали между ними после возвращения, растаяли как дым. Не в громких разговорах, а в этих молчаливых взглядах, в чашке кофе, подставленной вовремя, в шарфе, небрежно накинутом на плечи другой, когда в машине дуло из окна.
Ксеша, теперь неразлучная со своей энергичной подмогой Настей, была вездесуща. Они вдвоём превращались в инженеров гастрольного быта: «Девочки, у нас через сорок минут вылет, здесь бутерброды, там Настя ведёт вас к стойке регистрации, у меня билеты». «Гриша, не теряй медиатор, это последний!» «Ваня, твои палочки уже в багаже, не переживай».
— Макарушка, ты у нас как швейцарский армейский нож, — с притворной серьёзностью заметила Оля, когда та, зажав в зубах пропуска, в одной руке несла кофе, а другой тащила чемодан с костюмами.
— Да-да, только открывашки у меня нет, — сквозь зубы отвечала Макарова. — И если вы сейчас не построитесь в колонну по два, я использую мою функцию шила.
Шутки и сарказм были их кислородом, спасавшим от выхлопной гастрольной рутины.
После выступления в ресторане на частном мероприятии какого-то нефтяного магната, где они пели под аккомпанемент тихого звона бокалов, они ввалились в минивэн.
— Мама звонила, — сказала Оля, прислонившись к стеклу. — Спрашивала, не соскучились ли мы по нормальной домашней еде, а не по нашим беглым перекусам на ходу.
— Передай, что мы тут в условиях экстремального кабаре закаляем характер. И что очень хотим её домашней еды, лично я душу бы отдала. Надеюсь, удастся выбиться из графика, который составила Ксе, и исчезнуть на мгновение. — хитро улыбнулась Лена.
— Я всё слышу! — спереди раздался голос Ксеши. — И если будут ещё подобные заявления, то я на вас маячки надену, что бы отчитываться перед Фадеевым вовремя, куда подевались эти две. Пожалуйста, не доводите до седых волос...
Все засмеялись. Это был их мир — уставший, но свой. В перелёте между Екатеринбургом и Казанью, когда все дремали в креслах, Лена тихонько взяла руку Оли, лежавшую на подлокотнике. Не говоря ни слова, переплела их пальцы. Оля не открыла глаз, только сжала ладонь в ответ и улыбнулась, будто во сне. Никаких слов не нужно было. Усталость была общей, дорога — общей, и тепло между ними — таким же общим и несомненным, как гул самолётных двигателей.
Их нежность прорывалась в мелочах: в том, как Лена поправляла волосы Оле перед выходом на сцену, приговаривая: «Не загораживай свои лучшие активы, Серябкина». В том, как Оля, смеясь, вытирала салфеткой следы грима с шеи Лены после концерта: «Сиди смирно, Темникова, а то измажешься».
Они выдыхались. Но выдыхались вместе. И в этой совместной усталости, в этих шутках над Настей, в бесконечных перелётах и душных клубах снова, крепче прежнего, сплеталась та самая невидимая нить, которая связывала их давно и — как теперь казалось — навсегда. Не как коллег по проекту, а как людей, прошедших через многое и нашедших друг в друге силу. Группа и правда блистала всё ярче и ярче.
Зал ресторана в Самаре был шикарен и безвкусен одновременно: хрустальные люстры, бордовый бархат и начищенные до зеркального блеска полы. Публика — солидные мужчины в дорогих костюмах и девушки в вечерних платьях, которые больше смотрели в телефоны, чем на сцену. Воздух гудел от приглушённых разговоров и звона ножей о фарфор.
За кулисами, команда готовилась выйти на сцену.
— Гриша, ты уверен, что твой звук не будет резать уши как в прошлый раз? — спросила Оля, поправляя короткое чёрное платье. — Здесь не рок-клуб, тут могут и вилкой запустить.
— Оль, расслабься, я тут как тихий ангел с дисторшном, — ухмыльнулся он в ответ, но сам нервно перебирал струны.
Лена стояла у стены, закрыв глаза. Ещё с обеда её мучила тупая, давящая боль в висках, которая к моменту выхода на сцену превратилась в настоящую бурю. Таблетка, которую она приняла час назад, будто растворилась, не оставив и следа. Каждый смех из зала, каждый звук настройки гитары отдавался в её черепе резким ударом.
— Мышь, ты как? — тихо спросила Оля, подойдя ближе и положив руку ей на лоб. — Ты вся бледная и холодная.
— Ничего, прорвёмся, — сквозь зубы улыбнулась Лена, не открывая глаз. — Просто голова раскалывается. Не обращай внимания.
— Как это не обращай… — начала было Оля, но её перебил голос Ксеши, которая резко распахнула дверь:
— Девочки, на выход через две минуты. Публика ждёт. Не подведите.
С первых же аккордов «Не время» что-то щёлкнуло. Боль отступила на второй план, уступив место адреналину. Их энергия, отточенная годами, была как лезвие — оно разрезало равнодушную атмосферу зала. Подвыпившие бизнесмены у барной стойки сначала снисходительно ухмылялись, но к середине второго трека уже притоптывали в такт. Девушки отложили телефоны.
Лена пела, и каждый её взгляд в сторону Оли был полон такой нежности и поддержки, что казалось, это их личный, сокровенный диалог посреди шумного зала. Оля, ловя эти взгляды, отвечала лёгкими, едва заметными прикосновениями — касалась её плеча, спины, будто проверяя, держится ли она. Это был их танец на лезвии: между профессиональным шоу и искренней заботой. Настя старалась поддерживать эту атмосферу и зажигать зал.
Но когда она запели «Дыши», к самой сцене начали подбираться двое крепких мужчин в дорогих костюмах, явно перебравших коньяка. Один из них, с наглой улыбкой, попытался поставить на край сцены бутылку шампанского.
— Девчонки, для вас! За вашу… красоту! — прокричал он, перекрикивая музыку.
— Темникова, ты — чистый секс! — не постеснялся второй, ухмыльнувшись.
В ту же секунду, будто из ниоткуда, возникли два крупных охранника в чёрном. Молча, но с таким видом, что не оставалось сомнений в их намерениях, они взяли «поклонников» под локти и мягко, но неумолимо увели вглубь зала. Музыка не прервалась ни на секунду. Лена и Оля переглянулись — в их глазах мелькнуло облегчение и лёгкая ирония. «Работают отлично», — будто сказал этот взгляд.
Они отыграли на ура. Финальная песня «Давай держаться за руки» взорвала зал танцами и аплодисментами. Но когда они ушли со сцены, Лена почти рухнула на стул в гримёрке, схватившись за голову. Боль вернулась, удвоенная, яростная.
— Всё, концерт окончен, теперь ты — моя пациентка, — твёрдо заявила Оля, опускаясь перед ней на корточки и снимая с Лены туфли на высоком каблуке. — Никаких геройств.
— Да я вроде и не собиралась геройствовать, — тихо ответила Лена, с умилением следя за действиями Оли.
В минивэне, по пути в отель, царила смесь эйфории и полного истощения. Настя бушевала на сидении рядом с ними:
— Вы видели этого типа с бутылкой? Я думала, Гриша сейчас спустится и сыграет на его голове соло гитарой! А охрана — просто боги! Молчаливые, суровые!
— Главное, что не пришлось самой идти и объяснять, что мы не девочки по вызову, — со слабой улыбкой пробормотала Лена, её голова лежала на плече у Оли. Та нежно перебирала её волосы, время от времени касаясь прохладными пальцами её висков.
— Эмоционально сегодня было, как на минном поле, — вздохнула Оля. — Каждая улыбка — через силу, каждый взгляд — проверка. Но зажгли, да. Зажгли так, что, кажется, у того толстосума от эмоций портмоне вспотело.
— А у меня от страха за вас, — сказала Ксеша. — Лен, как только приедем, у меня есть всё: от цитрамона до серьёзных штук. Или лучше врача вызвать? В отель должны быстро доехать.
— Нет, не надо врача, — тихо, но чётко сказала Лена, прижимаясь к Оле. — Просто тишина, темнота и... — она посмотрела на Олю, — твои руки. Посмотрим, как завтра. Если не пройдёт… тогда решим.
Оля прижала губы к её волосам, и это было красноречивее любых слов. В её прикосновениях была вся тревога, вся нежность и обещание, что она никуда не денется. Настя, наблюдая за ними, едва заметно улыбнулась и отвернулась к окну, давая им эту минуту тихого, тактильного разговора без слов.
Машина мчала их по ночному городу к отелю, где ждали номера, таблетки и, наконец, возможность просто быть рядом, не превозмогая боль и усталость ради сцены.
Как только они зашли в свой номер, Лена, не снимая пальто, опустилась на край кровати, снова схватившись за виски. К боли добавилось легкое головокружение.
— Всё, мышь, — приказала Оля, уже роясь в своей косметичке. — Сначала таблетка, которую дала Ксеша, потом горизонтальное положение.
— Ты прямо как Ирма, только добрее, — слабо пошутила Лена, покорно приняв таблетку, запивая её водой из пластиковой бутылки.
— Наша Ирма, совсем не такая, — Оля аккуратно сняла с Лены пальто и помогла ей лечь, — если бы она увидела, как ты сегодня чуть не упала в обморок за кулисами, устроила бы разбор полётов с презентацией в PowerPoint. Слава богу, и она и Макс не знают подробностей, благодаря Макару.
Оля села рядом, прикоснувшись губами к её лбу. Она водила пальцами по её вискам, лёгкими, гипнотическими кругами. Лена закрыла глаза, и под этим прикосновением боль начала медленно, нехотя отступать, превращаясь в тупую, фоновую тяжесть.
— Хочу в душ и спать, — спустя пару минут тихо сказала Лена.
— Ты уверена, что в порядке? — внимательно заглянула ей в глаза Оля. — Не хотелось бы, что бы ты рухнула там от упадка сил.
— Да, мне получше, — кивнула Лена, и медленно поднялась с кровати.
В дверь тихо постучали. Лена с Олей переглянулись.
— Это я, не стреляйте, — послышался голос Насти.
Оля впустила её, в то время как Лена ушла в душ. Настя, уже в пижаме с большим термосом в руках, и коробочкой с пирожными выглядела как посланница нормальной жизни.
— Принесла подкрепление. Было велено передать вам, ну я и подумала, что перед сном самое то. Ксеша сказала, что отчиталась Ирме и Максу об успешном мероприятии. Никаких лишних вопросов не было. — мягко улыбнулась она.
— Это классно. Спасибо большое, что заглянула. Как думаешь, сколько ещё так выдержим? — усмехнулась Оля, усаживаясь на кровать.
— Мне кажется, всему есть предел. И они все должны понимать, что мы не роботы. Иначе, это ведь в первую очередь ударит по их планам и сорванным концертам, если одна из нас снова сляжет. — резонно заметила Настя, усаживаясь в кресло напротив.
В этот момент из душа вышла Лена, закутанная в мягкий белый халат, с влажными волосами, которые не было сил высушить. Расслабленная, еле державшаяся на ногах, она доползла до кровати и мягко упала рядом с Олей, прикрыв на мгновение глаза.
— Сколько там у нас ещё выступлений? — пробормотала Оля, как будто бы про себя, разливая чай из термоса по чашкам, и передавая каждой.
— По сути, мы на финишной прямой. До вашего перерыва, который вы выпросили, совсем чуть-чуть. И на самом деле, это лучшее, что могло быть. Потому что если бы не вы... — запнулась Настя, смотря то на Олю, то на Лену.
— Спасибо, Насть, за чай с вкусняшками, и за всё... — Лена приоткрыла глаза и попыталась сесть, но Оля мягко, но настойчиво придержала её за плечо.
— Лежи. Разговаривать можно и лёжа. — с напускной строгостью посмотрела на неё Оля.
Настя ничего не ответила, лишь улыбнулась и отвела взгляд в окно. За окном Самара светилась редкими огнями.
— Вы сегодня… — она сделала паузу, подбирая слова, — вы сегодня были такими живыми не смотря ни на что. Я каждый раз на сцене рядом с вами ловлю тот же кайф, что и вы друг от друга. Но сегодня было жарко. Особенно когда те двое козлов полезли. У меня сердце в пятки ушло. А вы — даже бровью не повели. Профессионализм растëт с каждым разом.
— Тут охрана четко сработала, они молодцы, — улыбнулась Оля, не переставая гладить Лену по волосам.
— Это да. Но дело не только в этом. — Настя пристально посмотрела на них. — После всего, что было… эти ваши немые сцены, натянутые улыбки на репетициях… Я боялась, что трещина так и останется. А сегодня между вами снова было то самое. Та самая искра, из-за которой SEREBRO и взлетело. Вы держались друг за друга не только на сцене. Это было видно.
В комнате повисла тихая, тёплая пауза. Лена протянула руку, и Оля взяла её в свою, сплетя пальцы.
— Мы и сами испугались тогда, — тихо призналась Лена, глядя в потолок. — Казалось, всё разваливается на куски. И не из-за работы. Из-за…
— Из-за всего, что не сказано, — закончила за неё Оля. Её голос был мягким. — Мы слишком многое держали в себе, думая, что так надо. Ради группы, ради имиджа.
— А оказалось, что ради группы надо как раз наоборот — не молчать, — сказала Настя. — Вы же не просто коллеги. Вы… основа. Если между вами холод, то и всё вокруг замерзает. А Фадеев с Ирмой… — она сделала презрительную гримасу, — они видят только графики и цифры. Им главное, чтобы концерт отыграли и незапланированных скандалов не было. Они ваши личные метания переживут не заморачиваясь. Хорошо, что сейчас хоть не лезут.
— И хорошо, что Макарова теперь с Ксешей, — добавила Оля. — Она как буфер. Всю нужную информацию передаст, а всю лишнюю — отфильтрует. Нам бы её выносливость.
— Да уж, — засмеялась Настя. — Я сегодня видела, как она одним взглядом уложила владельца площадки, который пытался спорить. Наша Ксеша теперь не просто директор, она — командир с первоклассным офицером связи.
Они помолчали, наслаждаясь тишиной и безопасностью этого маленького мира в номере отеля, наслаждаясь теплом чая, который согревал не только изнутри. Сплетничали о музыкантах: о том, как Витя вечно всё теряет, а Гриша влюбляется в каждую вторую официантку, о том, как Ваня, храпит так, что в соседнем номере жалуются.
Но разговор снова и снова возвращался к ним самим.
— Вы знаете, — задумчиво сказала Настя, — я вам завидую. Не по-чёрному. А по-хорошему. У вас есть это… пространство между вами обеими, которое вы сумели заполнить. Не все так могут. После ссоры чаще разбегаются в разные стороны. А вы будто стали ещё ближе. Это читается в каждом жесте. Честно, на Бали я тогда с вас знатно охренела. А вот сегодня, Ольк, ты за ней так ухаживала. Это не сиделка. Это… любовь. Самой чистой пробы.
Лена сжала руку Оли. Глаза её блестели в полумраке — уже не от боли, а от нахлынувших чувств.
— Она у меня одна такая, — просто сказала Лена. И этим всё было сказано.
Настя посидела ещё немного, допила чай и поднялась.
— Ладно, я пойду. Больной нужен покой и спокойствие, которых, увы, тут нет. — Она подошла к кровати, наклонилась и по-сестрински поцеловала Лену в щёку. — Выздоравливай, Ленок. А ты, — она кивнула Оле, — береги её. И себя. Завтра опять адский перелёт.
Они нежно поблагодарили Настю за всё, и Оля поднялась, что бы закрыть за ней дверь номера. Они вновь остались вдвоём.
— Как голова? — шёпотом спросила Оля, снова касаясь её виска.
— Отступает. Твои руки лучше любых таблеток. — тихо отозвалась Лена, чуть улыбнувшись.
— Тогда устраивайся для сна, я скоро, — тоже улыбнулась ей Оля, и неспешно раздеваясь на ходу, и скрываясь за дверью ванной.
Лена уже почти уснула, когда Оля вернулась и мягко приземлилась на кровать. Оставшись в простой футболке, она легла рядом, обняв Лену сзади, прижавшись к её спине.
— Ты такая вкусная, обожаю, как ты пахнешь... — почти сквозь сон пробормотала Лена, прижимаясь к ней спиной.
— Засыпай, я рядом. — Оля улыбнулась, выдержав паузу.
— Олечка..? — слабо потянулась к ней Лена, что бы чмокнуть её в губы.
— Что такое? — ответила на её порыв Оля, обменявшись этой нежностью.
— Спасибо. За всё. За сегодня. За то, что терпишь мою упрямую голову. — ответила Лена.
— Перестань, — ласково приказала Оля, прижимаясь губами к её шее. — Ты моя упрямая голова. И я никуда не денусь.
Лена расслабилась в её объятиях. Боль окончательно отпустила, сменившись глубочайшей, всепоглощающей усталостью и чувством абсолютной защищённости. За окном горел город, где они только что взорвали зал, где их пытались склеить подвыпившие незнакомцы, где они выложились на все сто. Лена пыталась провалиться в сон, её глаза были закрыты, но её сознание, перевозбуждённое адреналином, никак не могло погрузиться в темноту. Тело было тяжёлым, как свинцовое одеяло, но внутри всё трепетало — от выступления, от взглядов, от этого тихого уюта после бури.
Оля чувствовала это напряжение. Её пальцы слегка поглаживали и успокаивали Лену, но она понимала, что это не помогает.
— Ты вся вибрируешь, как струна, — прошептала Оля. — Отпусти уже. Концерт окончен. Мы дома.
— Это не дом, это номер 312, — слабо улыбнулась Лена, не открывая глаз. — Но у тебя… талант делать домом любое место.
Она помолчала, прислушиваясь к тишине, нарушаемой только их дыханием и далёким гулом города.
— Знаешь, Оль… несмотря на эту адскую усталость, на головную боль, на этих идиотов у сцены… мне нравится. Вот это вот всё. Наше. Сейчас. Даже так. Я чувствую, что мы на пороге чего-то. Не концертного. А… внутреннего. Как будто скоро будет прорыв. Не в карьере, а в нас. Станет легче дышать.
Оля мягко провела костяшками пальцев по её щеке.
— Он уже есть. Этот прорыв. Мы же уже дышим. Вместе. А не каждая сама по себе, как было совсем недавно.
— Да… — выдохнула Лена. И вдруг, словно поймав мысль, которая давно крутилась на периферии, спросила тихо, почти робко: — А тот текст… Тот, над которым ты работала, потом согласовывала с Максом, а потом вы с Даней втроём колдовали? Когда уже… когда мы услышим? Когда будем пробовать?
В её голосе была та самая, неугасимая жажда творчества, нового звука, вершины, которую нужно покорить. Даже когда тело молило о пощаде, её дух рвался в бой.
Оля улыбнулась в темноте. Её голос стал тихим, убаюкивающим рассказом, полным тепла и доверия.
— Почти готово. Макс присылал последние правки по аранжировке буквально вчера. Ты знаешь его, он перфекционист до мозга костей. Но это того стоит. Текст… Лен, это, наверное, самое дерзкое и забавное. Не про любовь-морковь. А про… вызов. И саунд совсем не в нашем стиле, но это будет бомба, я чувствую.
Лена открыла глаза. В тусклом свете ночника её глаза блестели, как два озера, бездонных, но этого не менее красивых.
— Там есть хоть что-то наше? Или просто коммерция? — уточнила Лена, заглядывая Оле в глаза.
— В каждом тексте, что я пишу, есть хоть что-то о нас. Запомни это. Даже если там написано к мужскому роду, даже если ты уловишь хоть малейший намек на совпадение — знай, тебе не показалось. Про всё. И про нас, и про наше окружение. Данька уловил эту ноту сразу. Он сказал: «Оль, это будет не хит, это будет хирургический разрез по душе. Но смешной и зажигательный». Мы уже набросали демо. Оно сырое, но… в нём есть этот драйв. Я так хотела тебе показать, но ждала, когда всё чуть осядет, обретет форму.
Оля перевела руку с виска Лены на её плечо, крепко, уверенно сжала его.
— Скоро услышишь, любимая. Очень скоро. Как только вернёмся в Москву и выкроим день в студии. Мы все вместе: ты, я, Настя, наши мальчишки. Будем пробовать, ломать, собирать заново. Это будет наше. И ты… — она на секунду перевела дух от переполняющей нежности, — ты споёшь это так, что у всех мурашки по телу пойдут. Я знаю это.
Лена повернулась на бок, лицом к Оле, уткнувшись лбом в её плечо. Это было движение одновременно и детское, и бесконечно доверительное.
— Прости, что я иногда такая… вымотанная. Что это тело моё иногда говорит «стоп», когда душа кричит «давай!» Ты со мной мучаешься, тебе очень сложно, я знаю...
— Тихо, — прошептала Оля, обвивая её руками и прижимая к себе. Её губы коснулись макушки Лены. — Твоё тело — это часть тебя. И оно сегодня совершило подвиг. Оно имеет право устать. А душа… мы её покормим новой музыкой. Обещаю. Скоро.
Она начала говорить. Тихим, монотонным, убаюкивающим голосом она описывала детали: какой тембр гитары хочет попробовать Гриша, какую синтезаторную партию выстроил Витя, какую безумную ритмическую схему предлагал Даниил. Это был не отчёт, а колыбельная о творчестве. Словно она брала огромную, яркую, пугающую своей новизной идею и превращала её в тёплое, мягкое одеяло, которым можно укрыться. Лена слушала, и её дыхание становилось всё глубже, ровнее.
— Я так люблю тебя, — выдохнула Лена в пространство между ними, слова, потерявшие чёткие границы, слившиеся с дыханием. — Не только за это. За всё. За то, что ты есть.
— Я знаю, — ответила Оля, и её голос прозвучал как клятва. — Я тоже люблю тебя, моя ты катастрофа. Теперь спи. Я никуда не денусь. И музыка наша никуда не денется. Она подождёт.
И она продолжила гладить её по спине, медленными, бесконечно нежными кругами. Каждое прикосновение говорило: «Я здесь. Ты в безопасности. Ты любима. Всё будет». Тактильность была их языком, более честным, чем любые слова. В этих прикосновениях было и восхищение, и защита, и глубокая, выстраданная нежность, которая сильнее любой усталости и любой головной боли.
Лена наконец погрузилась в сон — не обморок от изнеможения, а глубокий, исцеляющий покой. Оля ещё долго не спала, чувствуя под ладонью ритм её дыхания, слушая, как стихает вибрация усталого тела. Она охраняла этот покой, как самое большое сокровище. Завтра будет новый день, новый перелёт, новые вызовы. Но этот разговор в темноте, эти признания, эти планы на новую музыку — это и был тот самый прорыв. Тихий, внутренний, настоящий.
Месяц пролетел в вихре, который уже не делился на дни, а лишь на «до концерта» и «после». Перелёты слились в один длинный туннель с иллюминаторами, города — в калейдоскоп гостиничных номеров и тёмных закулисных лабиринтов. Они выдыхались, но держались — на шутках, на сарказме, на той самой невидимой нити, что стала только прочнее. Иногда они успевали погулять по городам, в которых задерживались не больше, чем на сутки. Посмотреть достопримечательности, пофоткаться и подурачиться все вместе. Для Лены было ритуалом, запечатлеть их с Олей в каждом городе, на фоне чего-нибудь нелепого, счастливых и безумных.
И вот наступила та самая неделя. Неделя-мираж, о которой они ещё два месяца назад умоляли Максима и Ирму. «Хотим хотя бы раз по-человечески отпраздновать дни рождения, — говорила тогда Лена, — Без внезапных собраний, без звонков посреди ночи». Фадеев, скрепя сердце, дал добро. Ирма, всегда более прагматичная, выговорила себе право на последний контрольный выстрел.
Этот «выстрел» прозвучал за три дня до заветного отпуска, в студии, где они только что… взорвали тишину.
Тот самый трек, над которым колдовали Оля, Макс и Даниил, наконец обрёл плоть. Это была не баллада, а взрывная, танцевальная, ироничная бомба. Звучание было другим — более дерзким, современным, но с той самой узнаваемой «серебряной» кислотностью в голосах. Даже название говорило само за себя «Mama Lover», что являлось смягченным вариантом «Motherfucker». Всё-таки с этим решили не перебарщивать. Последний аккорд отзвучал, и в контрольной комнате повисла ошеломлённая тишина, которую через секунду взорвал восторженный рёв Вити:
— Да вы что, сучки, это же… это же просто космос! Это хит! Я уже вижу клип!
Гриша, не говоря ни слова, просто поднял руку для «дай пять» Оле, и тот громкий хлопок стал точкой.
Дверь студии распахнулась. На пороге стояла Ирма — безупречная, собранная, с двумя телефонами в руках. Её лицо не выражало восторга.
— Прекратите орать, я за километр слышала. Поздравляю с сырым демо, — её голос был как ледяной душ. Все затихли. — Но прежде чем вы все радостно выключите мозги и исчезнете на неделю, чтобы, не дай бог, «по-человечески» отдохнуть, у меня есть несколько напутствий.
Она вошла, и её взгляд, как лазер, выцепил Лену и Олю.
— Во-первых, этот трек — не повод расслабляться. Максу будет отправлено ещё десять правок. Потом вы их получите и ознакомитесь. Не для обсуждения, а для сведения.
— Мусечка, отдых же, — тихо, но настойчиво начала Оля.
— Отдых — не кома, — парировала Ирма. — Я вам не враг, но не смотря ни на что, я остаюсь вашим директором. Вы не смеете полностью выключаться из рабочего процесса. Особенно ты, Лена. Она перевела взгляд на Темникову.
— Опять чуть что, сразу Темникова... — притворно вздохнула Лена, закатив глаза.
— Напоминаю, что сразу после возвращения у тебя начинаются съёмки. Ты в качестве ведущей в ток-шоу «Реальная любовь». Контракт на целый сезон. Это не разовое гостевое появление. Это долгосрочная, серьёзная работа. Ты должна быть в форме — и в физической, и в ментальной. Никаких историй в прессе за эту неделю. Никаких сомнительных мест и неадекватных состояний. Понятно?
Лена, ещё на взводе от удачной записи, слегка надула губы, но кивнула:
— Понятно, мама Ирма.
— Не «мама», а человек, который не хочет, чтобы твоя карьера ведущей закончилась, не успев начаться, из-за твоего же пофигизма, — отрезала Ирма, но в её глазах мелькнула искорка. Она действительно волновалась.
В этот момент один из её телефонов завибрировал. Ирма взглянула на экран и закатила глаза с таким выражением, будто ей звонил самый нежелательный собеседник.
— О боже, опять этот инфантил с вопросами про гонорар… — она выдохнула, поднесла телефон к уху и рявкнула: «Я же сказала, что перезвоню! Не сейчас!» — и отключила вызов.
Этот маленький взрыв нервов разрядил обстановку. Ксеша, стоявшая у окна, усмехнулась:
— Ирм, дай им уже отсюда сбежать. Они и так как загнанные лошади. А ты их ещё шпорами.
— Я их не шпорами, я напоминаю, что за ними бегут волки с телевизионными контрактами, — смягчившись, сказала Ирма. Она подошла ближе, её взгляд скользнул между Леной и Олей. — Ладно. Записали хорошо. Правда. Чувствуется энергия. Отдыхайте. Но, — она пригрозила пальцем, — с телефонами на связи. Мои звонки берут все, без исключения.
— Всем добрый вечер, я на пару слов. — к ним заглянула глава их пресс-службы Катя Дзергун. — Денис пока на больничном, поэтому я к вам собственной персоной. — усмехнулась она. — Я настоятельно прошу всех, кто так или иначе связан с группой, не важно музыкант или солистка, не давать никаких комментариев, если вы столкнетесь с представителями прессы за это время. Как только вернемся к работе, я сообщу о дальнейших шагах.
Все утвердительно кивнули, понимая серьёзность просьбы. Команда начала расходиться. Музыканты, перебрасываясь шутками: «Гриш, слышал, Ирма и на отдыхе будет слать нам правки по сновидениям?» — «Да, будем во сне аккорды разучивать», потянулись к выходу. Ксеша с Настей что-то быстро обсуждали с Даней. Макарова задержала Катю в дверях и уточняла у нее нюансы по обратной связи.
В студии, в наступившей внезапной тишине, остались только Оля с Леной. Воздух ещё вибрировал от только что рождённой музыки и от нервной энергии Ирмы.
Лена плюхнулась на диван, запрокинув голову.
— Ведущая ток-шоу… Это жесть, я даже представить не могу. Буду как та пантера в клетке, туда-сюда. Тупить и заикаться.
— Ты будешь блестящей, мы же уже вели несколько музыкальных чартов на телеканалах в качестве ведущих, ты справишься и с этим, — твёрдо сказала Оля, садясь рядом. Она взяла её руку, разминая пальцы, уставшие от микрофона. — Ты всех этих «реальных любовников» за пояс заткнёшь. Просто потому что ты — реальнее всех.
— А трек-то… — Лена повернула к ней сияющее лицо. — Он же правда бомба, да? Я не ошибаюсь?
— Он — новая эра, — улыбнулась Оля. — И он подождёт. Релиз еще не скоро. Там правда нужны доработки. Макс хочет выстрелить им не только в России. А сейчас… у нас семь дней. Никаких съёмок. Никаких гримёрок. Только море, солнце и тишина. И время на отдых вдвоём.
Лена рассмеялась, лёгкий, счастливый смех, которого не было слышно уже несколько недель. Она притянула Олю и прижалась лбом к её плечу.
— Семь дней. Как маленькая вечность.
— Да, — прошептала Оля, целуя её в висок. — Наша маленькая, украденная у всего мира вечность.
Впереди была передышка, о которой они мечтали. А после — новая музыка, новые вершины и ток-шоу, о котором Лена переживала больше всего.
Дни перед отъездом были суматошными. На огромном диване в гостиной были разбросаны брошюры, а на экране телевизора мелькали тревел-каналы. Лена, скрестив ноги, листала каталог с отелями в Греции, а Оля, уткнувшись в ноутбук, бормотала:
— На Мальдивах сейчас не угадаешь, можем попасть в сезон дождей. Красиво, но мы можем просидеть неделю под пальмой, слушая, как льёт по крыше. Не очень-то и «по-человечески».
— А в Тае… — начала Лена, но её перебил звонок домофона.
Оля сорвалась с дивана, чтобы ответить, и с удивлением открыла дверь.
— Это мама... — посмотрела она на Лену, словив её вопросительный взгляд.
— Оу, неожиданно, но ничего страшного, это даже к лучшему, — поднялась Лена с дивана.
Через несколько минут в квартире пахло духами «Chanel №5» и домашним пирогом. Людмила Борисовна, как всегда элегантна и с той же, что у Оли, лёгкой насмешливостью в глазах, ставила на стол ещё тёплую шарлотку, и несколько контейнеров с домашней едой.
— Проезжала мимо, думаю, заскочу к беглым дочерям. Слышала, вы на неделю в никуда сбегаете от начальства. Решила провести инструктаж по технике безопасности отдыха.
— Ма, ну ты чего, — засмеялась Оля, обнимая её, — мы ведь не голодаем, и я и Лена прекрасно умеем готовить...
— Да вот только когда вам этим заниматься, с вашей бешеной жизнью? — резонно заметила Людмила Борисовна, обнимая её в ответ.
Лена, всегда немного робевшая перед матерью Оли, засуетилась:
— Людмила Борисовна, да вы бы хоть предупредили! Мы тут как после урагана…
— Леночка, перестань, — махнула рукой Олина мама, снимая пальто. — Я на пять минут. Хочу только знать, куда моих девочек унесёт ветер перемен. Чтобы в случае чего знать, в каком посольстве спрашивать.
Они уселись за стол с чаем. Разговор зашёл о вариантах.
— Греция — культура, божественная еда, — рассуждала вслух Оля. — Но много туристов.
— Таиланд — экзотика, массажи, — добавила Лена. — Но долго лететь после всех наших перелётов. Их и так было слишком много.
— Мальдивы — просто красивая картинка, где нечего делать, кроме как смотреть друг на друга, — подвела итог Оля, и Лена усмехнулась, отводя взгляд.
Людмила Борисовна наблюдала за ними с мягкой улыбкой, попивая чай. Она продолжала наблюдать за их взаимодействием. Видела, как Лена невольно поправляет на Оле футболку, как их ноги под столом касаются друг друга, как взгляды находят друг друга без слов. Она всё глубже убеждалась в том, что ничего себе не придумала. Но для неё главным было не «что», а «как». А «как» было очевидно: её дочь светилась, а Лена смотрела на неё так, как не смотрел ни один парень или девушка за всю жизнь Оли.
— А почему бы не Сочи? — с притворной серьёзностью спросила она.
— Мааам, — застонала Оля. — Мы же хотим сменить обстановку кардинально. Чтобы даже воздух пах по-другому.
— Понимаю. Хотите, чтобы пахло свободой, — многозначительно сказала Людмила Борисовна. И добавила, уже серьёзно: — Выбирайте то место, где сможете быть просто собой. Без масок. Это самое главное в любом отпуске.
Разговор пошёл живее. Вспомнили про бутылку хорошего односолодового виски, которую им вручили на одном из корпоративов. «На случай великой усталости», — как сказал тогда организатор.
— А что, идея! — воскликнула Оля. — Мам, оставайся! Поможешь нам выбрать и провести дегустацию. У нас же два этажа, тебе целая спальня наверху достанется. Как в отеле!
Людмила Борисовна сначала отнекивалась: «Не буду вам мешать», «Утром рано вставать». Но взгляд дочери — тёплый, умоляющий — и радостное «Останьтесь!» от Лены сделали своё дело.
— Ладно, уговорили. Но только на одну ночь. И чтобы без церемоний. Я сама себе хозяйка.
Оля с Леной за считаные минуты решили все вопросы со спальными местами и вернулись на кухню. Людмила Борисовна как раз заканчивала разговаривать по телефону с Олиной бабушкой.
— Как Вера Алексеевна? Больше ничего не тревожит? — поинтересовалась Лена.
— Слава богу, пока всё хорошо. Справляемся, Леночка, — улыбнулась она в ответ. — Твои то как?
И потянулись длинные личные рассказы про всех и вся. Вечер растянулся. Виски, золотистый и благородный, разливали по тяжелым бокалам. Не спеша ужинали принесенной едой. Людмила Борисовна, слегка розовевшая, стала рассказывать забавные истории из Олиного детства.
— А помнишь, Оль, как ты в семь лет решила, что станешь певицей, и неделю репетировала перед зеркалом с расчёской вместо микрофона, изводя соседей сверху? А потом резко сменила амплуа, и заставляла нас с папой верить, что ты танцовщица мирового уровня?
— Ну мааам, не надо! — хохотала Оля, а Лена смотрела на неё с таким обожанием, что Людмиле Борисовне пришлось отвести взгляд, чтобы не выдать своих чувств по поводу всего, что она видит.
Шутки лились рекой, сдобренные лёгким сарказмом.
— Лена, а ты кем в детстве мечтала быть? Кроме, конечно, самой обаятельной и привлекательной? — поддразнила Людмила Борисовна.
— Я мечтала быть… свободной, — задумчиво ответила Лена, и её взгляд встретился с Олиным. — И, кажется, я на правильном пути.
— Ну, свободными вы сейчас будете ровно неделю, если эта ваша Ирма не пришлет за вами дроны для наблюдения, — сарказничала Олина мама.
Они старались не выдавать себя. Но иногда это было невыносимо трудно. Когда Оля вставала, чтобы принести ещё льда, её рука на мгновение ложилась на плечо Лены — жест, полный привычной нежности. Когда Лена смеялась, она инстинктивно искала глаза Олю, чтобы разделить с ней этот смех. Людмила Борисовна всё замечала, но лишь улыбалась в бокал.
Когда виски закончился, а глаза начали слипаться, Оля твёрдо заявила:
— Всё, мамуль, тебе на второй этаж, там всё готово. А мы тут, внизу, на диване перекантуемся. Мы тут иногда так спим, когда смотрим кино.
Она сказала это так естественно, что недоверчивой нотки и возникнуть не могло. Да, они действительно часто засыпали на этом диване — слишком уставшие, чтобы подняться наверх, или слишком увлечённые разговором, или… слишком поглощённые друг другом. Но это, конечно, никто не озвучивал вслух.
Людмила Борисовна обняла обеих перед сном крепко, по-матерински. Оля показала маме все нюансы, и только потом вернулась вниз к Лене. Они остались в полумраке гостиной, освещённой только светом ночника. Интимность, приправленная алкоголем, сдерживаемая весь вечер, хлынула на них волной. Они стояли, обнявшись посреди комнаты, прислушиваясь к шагам наверху.
— Она всё знает, — смущенно прошептала Лена, уткнувшись лицом в шею Оле.
— Знает, — так же тихо ответила Оля, целуя её в лоб. — И ей нормально от этого. Видишь, какая она была спокойная?
— Это самое страшное и самое прекрасное одновременно, — выдохнула Лена.
Они повалились на огромный диван, в привычное, насиженное гнездо, застеленное заранее. Лена включила телек на беззвучном и выключила свет. Мелькающая картинка неровно освещала силуэты обеих. Здесь они могли быть собой — без масок, без осторожности. Их прикосновения, сдержанные весь вечер, теперь говорили всё. Тихие поцелуи, переплетённые пальцы, губы прижатые к шее.
— Завтра, — шептала Оля между поцелуями, — завтра мы выберем допустим Грецию. Море, белые стены, тишина. И только мы.
— Только мы, — эхом отозвалась Лена, соглашаясь на всё. — Но Греция… — задумчиво начала она, и провела пальцем по контуру губ Оли. — Всё-таки нет. Слишком много нужно будет делать: осматривать, ходить, выбирать маршруты. А я… я хочу просто быть. Лежать. Ничего не решать.
— Ты хочешь лениво, — уловила Оля улыбнувшись, её голос был низким, бархатным от виски и желания.
— Да. Просто и спокойно. Как на картинке. Пальма, шезлонг, ты. Больше ничего. Мальдивы.
— Мальдивы, — как эхо, согласилась Оля, и в этом слове был обет. — Только море, только небо, только мы. Никаких исследований.
Она притянула Лену ближе, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось, пахнущее виски и чем-то своим, сокровенным.
— Я так хочу тебя, что, кажется, сойду с ума, — прошептала Лена, и её слова были не жалобой, а констатацией факта, горячего и влажного, прямо в губы Оле. — Каждый твой взгляд сегодня за ужином… каждое прикосновение, которое мы прятали… это была пытка.
— Знаю, — голос Оли сорвался на шёпот. Её рука скользнула под футболку Лены, ладонь нежно, но с напором сжала её левую грудь. — Я считала секунды, пока мама говорила о всяком. Мечтала о том, как сорву с тебя всё это и буду пить тебя, а не этот виски.
Их разговор больше не был диалогом. Это был обмен искрами, высекаемыми в темноте.
— Я хочу, чтобы ты взяла меня здесь, на этом диване, так, чтобы я забыла, как меня зовут, — сказала Лена, кусая её нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы было больно, и достаточно нежно, чтобы было сладко.
— Это я могу устроить...как в тот самый раз? — прищурилась Оля, её руки уже стягивали с Лены футболку. — Я займу тебя так, что ты будешь чувствовать меня в себе ещё неделю. Я заставлю тебя кричать так громко, что все услышат.
Но именно эта мысль о всех, в том числе о матери наверху — стала тем самым ледяным ожогом, который остановил их на самом краю. Оля замерла, её пальцы остановились в сантиметре от желаемого места, но не двигались дальше.
— Чёрт, — выдохнула она, и в этом слове была вся ярость и фрустрация вселенной. — Мама чутко спит.
— И она обязательно заглянет сюда, если что-то услышит, — со стоном добавила Лена, её тело выгнулось, всё ещё ища контакта, но разум уже цеплялся за остатки логики. — И увидит всё на наших лицах.
Это было невыносимо. Желание, разогретое словами, похотливыми и похабными, кипело в них, требуя выхода. Но реальность в лице Людмилы Борисовны останавливала.
— Значит, не сейчас, — прошептала Оля, и её голос звучал хрипло от борьбы с собой.
— Но я не могу просто остановиться. — Лена забралась ей сверху на колени, прижавшись всем телом, обнимая за шею.
— И я нет, — Оля почувствовала, как Лена притянула её руку к себе, между ног, где ткань была уже влажной от желания.
— Говори мне. Говори, что ты сделаешь со мной на Мальдивах. На том самом шезлонге. Под солнцем. Или в бунгало, или на пляже, мне неважно где... — Лена начала медленно двигаться на ней, находя контакт.
И Оля заговорила. Шёпотом, губами прямо в её ухо, она рисовала картины такой откровенной, такой сладостной похоти, что Лена стонала, прикусывая кулак, чтобы не быть громкой. Слова текли, как лава: подробные, грязные, прекрасные. Она описывала каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый момент будущего наслаждения, которое они откладывали на потом. А её руки тем временем работали — не внутри, а снаружи. Лёгкий, изматывающе медленный петтинг через ткань, прерывистые, точные касания ладонью, от которых всё тело Лены содрогалось в немом крике. Они доводили друг друга до дрожи, до прерывистого дыхания, до грани, но не переступали её. Это была самая жестокая и самая сладкая пытка — знать, что можешь взять всё, но сознательно остановиться, растягивая момент, превращая его в невыносимое желание.
— Я кончаю… почти… — прерывисто прошептала Лена, её ноги сжали бедро Оли.
— Нет, — властно сказала Оля, убирая руку. — Не сейчас. Основная награда потом. Ты выдержишь?
— Как же я ненавижу тебя, когда ты так делаешь, — выдохнула Лена, вся дрожа от неудовлетворённого напряжения.
— Врушка, — усмехнулась Оля, целуя её в шею, в ключицу, в уголок губ. — Ты обожаешь меня. И ты будешь ждать. И это будет в тысячу раз слаще.
Они улеглись, всё ещё дрожа, прижавшись друг к другу так плотно, что, казалось, одно сердце бьётся в обеих сразу. Страсть медленно отступала, превращаясь в глубокую, утомительную нежность. Их руки были всё так же переплетены, ноги — запутаны.
— Мальдивы, — ещё раз сказала Лена уже засыпающим голосом. — Только шезлонг и ты.
— Обещаю, — прошептала Оля в её волосы. — А сейчас… спим. Завтра нужно быть вменяемыми, чтобы проводить маму и не выдать себя с головой.
Они заснули, как выброшенные на берег после шторма — измотанные, опустошённые, но невероятно счастливые от этой бури, которую они вместе переждали. Агония нереализованного желания смешалась с блаженством предвкушения и с безопасностью этих объятий. Завтра будет новый день, когда они вздохнут полной грудью. А потом — море, солнце и та самая свобода, где словам больше не придётся быть просто словами.
Утро выдалось серым, прохладным, и первым его почувствовала Оля. Незакрытое на ночь окно дало о себе знать. Она открыла глаза, и первое, что увидела — лицо спящей Лены в сантиметре от своего. Ресницы, тени под глазами от усталости, расслабленные губы. Сердце сжалось от приступа такой нежности, что оно тут же переросло в знакомый, тлеющий всю ночь жар.
Она начала будить её нежно: поцелуи в закрытые веки, в кончик носа, в уголки губ, со словами: «Лен… просыпайся… уже утро…». Лена мычала что-то невнятное и прижималась ближе, ещё глубже зарываясь в объятия.
Но терпение Оли было на исходе. Воспоминания о вчерашней ночи, о словах, о неудовлетворённом желании, вспыхнули с новой силой. Её поцелуи стали настойчивее, губы — требовательнее. Рука скользнула под футболку Лены, ладонь прижалась к плоскому животу, а затем поползла ниже. Лена проснулась не сразу, а как будто вынырнула из глубины сна прямо в пучину страсти. Её глаза открылись, затуманенные сном и мгновенно вспыхнувшим ответным огнём.
— Оля… — это было не вопрос, а стон, хриплый ото сна.
— Тише, — прошептала Оля, уже сбрасывая с неё одеяло и залезая сверху, прижимая её к дивану всем весом. — Мама ещё спит. У нас есть время. А я очень замерзла, и хочу согреться.
Это было безумие. Рискованное, опьяняющее. Сонливость придавала всему сюрреалистичный, замедленный оттенок. Каждое прикосновение было обострённым, каждое движение — вязким и бесконечно сладким. Они не говорили, их диалог состоял из прерывистого дыхания, прикушенных губ и влажных, жадных поцелуев.
Они уже не стеснялись. Тяжёлые, громкие вздохи рвали тишину квартиры. Диван скрипел под их весом. Они всё ещё сдерживали стоны, превращая их в хриплые выдохи прямо в открытый рот друг другу. Стало жарко, душно, и всё остальное вокруг перестало существовать.
Именно в этот момент, в самый разгар, когда сдерживаться было уже почти невозможно, они услышали скрип ступеньки на лестнице.
Одновременно замерли, как два охотничьих зверя, уловивших чужой запах. Скрип повторился. Потом шаги. Неспешные, тяжёлые.
Оля рванулась с дивана, на ходу натягивая на себя футболку. Лена, вся разгоряченная, с растрёпанными волосами и диким взглядом, юркнула под одеяло, натянув его с головой, как ребёнок, надеясь стать невидимой.
Людмила Борисовна появилась в дверном проёме кухни, уже одетая. Она не смотрела на них. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство над диваном. На её лице играла сложная гамма эмоций: шок, смущение, ирония и материнское раздражение. Она сделала паузу, явно выбирая слова, и наконец произнесла тихо, с сухим, убийственным сарказмом, обращаясь, казалось, к воздуху:
— Девочки, ну и блядство… Подождали бы хоть, пока я уеду.
Сказав это, она, не глядя на них, проследовала на кухню. Слышно было, как она включает воду, ставит чайник.
Под одеялом Лена задохнулась от смеха, истерического, беззвучного, сотрясающего всё её тело. Оля, стоя посреди комнаты в абсолютном ахуе, закрыла лицо ладонями, но её плечи тоже затряслись. Это был смех стыда, ужаса и невероятного облегчения одновременно.
— Всё, я мёртва, — прошипела Лена из-под одеяла. — Хорони меня здесь, под этим диваном.
— Молчи, — сквозь смех прошептала Оля. — Я пойду… сделаю вид, что ничего не было.
Она натянула домашние шорты, сгребла свои и Ленины разбросанные вещи и, сделав глубокий вдох, проследовала на кухню.
Людмила Борисовна стояла у окна и смотрела во двор. На столе уже стояли чашки.
— Мам… — начала Оля, голос её был неуверенным.
— Не начинай, — прервала её мать, не оборачиваясь. Голос той был ровным, но напряжённым. — Чай будет через пять минут. Я доем пирог, и уеду. Кот, наверное, уже обои сдирает от голода, нужно домой, я его только днём кормила.
Оля молча принялась накрывать на стол. Повисло неловкое молчание. Каждый звук — звон ложки, скрип стула — отдавался гулко.
— Ты… ты не… не сердишься? — наконец выдавила Оля, не в силах вынести молчание.
Людмила Борисовна обернулась. Её лицо было уставшим.
— Сердиться? Нет. Смущена до чёртиков — да. Шокирована — ещё как. Я же не идиотка, Оль. Я всё понимала. Но понимать абстрактно и… слышать конкретные звуки, спускаясь по лестнице в семь утра — это две большие разницы.
— Мы думали, ты ещё спишь… — Оля покраснела до корней волос.
— Очевидно, — сухо парировала мать. Потом её взгляд смягчился. Она вздохнула. — Ладно. Вы взрослые. Вы… наверное, очень… увлечены друг другом. Просто в следующий раз, когда я в гостях, давайте установим правило о паузе в таких моментах. Ради моего покоя и вашего же достоинства.
В эту секунду в дверном проёме, робко, как школьница, пойманная за курением, появилась Лена. Она была одета, волосы кое-как собраны в небрежный пучок, но её смущённое лицо выдавало всё с головой.
— Доброе утро, Людмила Борисовна, — проскрипела она.
— А, и ты ожила, — сказала Олина мама, и в её голосе наконец пробилась знакомая, чуть насмешливая нота. — Садись, героиня. Чай остывает.
Завтрак прошёл в сюрреалистичной атмосфере всеобщего, но тщательно скрываемого смущения. Они говорили о погоде, о коте, о пробках. Избегали смотреть друг на друга. Людмила Борисовна была вежлива, но отстранённа. Когда она, наконец, собралась уходить, уже в дверях, она обернулась. Взгляд её скользнул от дочери к Лене и обратно.
— Отдыхайте хорошо. На этих ваших Мальдивах. — Она сделала паузу. — И… будьте осторожны. Во всех смыслах.
Дверь закрылась. Они стояли посреди прихожей, слушая, как затихает звук лифта. Потом медленно повернулись друг к другу.
Их лица исказились от сдерживаемого смеха, который через секунду вырвался наружу — громкого, истерического, очищающего. Они смеялись, держась за животы, сползая по стене на пол.
— «Ну и блядство»! — сквозь слёзы выкрикнула Лена, передразнивая. — Оля, я умру!
— Я умру первее! — хохотала Оля. — Ты слышала её интонацию? Это был шедевр! Шедевр материнского сарказма!
Они смеялись до слёз, до боли в животе, пока страх и неловкость не растворились в этом катарсисе. Это было ужасно, неловко, невероятно стыдно. Но это было также и смешно до беспредела. И самое главное — прозвучал не крик, не осуждение, а лишь сухое, смущённое замечание. И дверь в их отношения для Людмилы Борисовны, кажется, не захлопнулась, а лишь приоткрылась ещё на один, пусть и очень пикантный, сантиметр.
День перед вылетом был похож на слаженный, но нервный танец. Пока Лена дома методично складывала вещи в чемоданы, Оля куда-то смылась, бросив на прощание: «Мне нужно в студию на полчаса, максимум! Доделать одно дело».
Это «дело» оказалось видеозвонком. Сидя в пустой, прохладной студии, Оля набрала Макса. Тот ответил почти сразу — его удивлëнное лицо, заполнило экран. За его спиной виднелись бассейн и тропическая зелень Бали.
— Оль! Внезапно! — он улыбнулся. — Готовы к неделе забвения?
— Почти, Макс. Хотела кое-что утрясти до отъезда, пока в голове свежо.
Они говорили о технических деталях, о правках к «Mama Lover». Разговор был лёгким, почти семейным. Оля расслабилась, она чувствовала, что их творческий альянс перерастал в нечто большее, в глубокое взаимопонимание двух перфекционистов. Она ловила себя на том, что говорит с ним так же свободно, как с Леной, только о другом — о музыке, о смыслах, о безумных идеях.
И вот, обсуждая одну из строчек, Оля не удержалась. Смех, который они с Леной давили в себе весь день, прорвался наружу в виде истории.
— Ты чего это? Странная и загадочная сегодня, — заметил Фадеев.
— Представляешь, сегодня утром был эпик фейл, — фыркнула она, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Мама застала нас… ну, в самом разгаре утренних нежностей. И выдала такую фразу… «Девочки, ну и блядство, подождали бы, пока я уеду».
На экране лицо Фадеева замерло на секунду. Потом его брови поползли вверх, а в глазах зажглись те самые знакомые огоньки — огоньки охотника за гениальной провокацией.
— Повтори, — тихо сказал он, усмехнувшись. — Дословно.
Оля повторила. Макс откинулся в кресле, задумчиво потирая подбородок.
— «Ну и блядство»… — он прочувствовал каждую букву. — Оля, это же… это же чистое золото. Свежо. Грубо. Реально. Провокационно до мурашек.
— Макс, о чём ты? — Оля насторожилась.
— О новом тексте! — он оживился, его голос зазвучал с той самой гипнотической убедительностью, которая двигала горами. — Русскоязычная версия трека. Мы вписываем туда эту ситуацию! Завуалированно, конечно, но так, чтобы каждый понял. Два любовника, страсть, мама заходит… и эта фраза, как припев, как ударная волна! «Ну и блядство!» Ну или возможно немного переделаем, я еще подумаю. Это будет гимн всем, кого ловили на горячем! Это гениально!
— Ты с ума сошёл?! Лена меня убьёт. И мама… о господи, даже думать не хочу. — Оля засмеялась, но в смехе была нотка тревоги.
— Всё не будет настолько очевидно! — усмехнулся Фадеев, — Мы зашифруем. Позже скажешь мне некие подробности, не ваших грязных делишек, конечно, а самой атмосферы. Сделаем так, что только самые продвинутые поймут отсылку. Оля, это же свежий воздух! Это не про любовь-страдание, это про любовь-страсть, которую прерывают обстоятельства! Это смешно, дерзко, современно!
Он горел идеей. Оля чувствовала, как её собственное творческое начало отзывается на этот вызов. Это было рискованно, безумно… и чертовски заманчиво.
— Ладно… — осторожно сказала она. — Обдумаем. Но это потом. Сейчас у нас отпуск.
— Конечно, конечно! — Фадеев сделал успокаивающий жест. — Отдыхайте. Набирайтесь впечатлений. Отмечайте свои дни, как вы и хотели. А потом мы сделаем взрыв. Клип… о, клип на это будет просто атомной бомбой. Но об этом тоже позже.
Перед тем как попрощаться, его лицо снова стало серьёзным, деловым.
— И помните правила, девочки. Никаких скандалов. Никаких сливов в прессу. Телефоны на связи. Вы — лицо лейбла даже на отдыхе. Привозите мне отдохнувшие головы, полные идей. И… берегите друг друга.
— Спасибо, Макс, — растрогалась Оля, — обязательно будем на связи.
Направившись обратно домой, Оля вела машину, глядя на мокрый асфальт, подсвеченный фонарями. Утренний разговор с мамой висел в воздухе невысказанным вопросом, и теперь, в тишине салона, напряжение вернулось. На студии всё было просто: Макс по видео кивал, говорил про график, про работу после отпуска. Простота всё же была обманчивой.
Зазвонил телефон. «Мамулечка» на экране. Оля вздохнула и нажала «громкая связь».
— Оль, ты не за рулём? — голос матери был спокойным, но в нём чувствовалась натянутая нить.
— За рулём мам, но всё хорошо, я на громкой. Ездила по делам. — Оля старалась быть спокойной.
— Я... я понимаю, что утро было странным. И я уехала, так поспешно... — осторожно начала Людмила Борисовна.
— Мы же все попили чай, посмеялись, — Оля попыталась вставить лёгкости, но голос выдал её.
— Посмеялись, — мама повторила без смеха. — Оленька, я же видела. Я не слепая. И я знаю... давно знаю. Просто думала, вы сами... когда-нибудь... Но сейчас вы улетаете. А это такой риск.
— Мам, мы просто хотим отдохнуть. Вдвоём. — вздохнула Оля.
— «Просто отдохнуть», — Людмила Борисовна произнесла с лёгким, но болезненным сарказмом. — Две взрослые яркие девушки, медийные персоны, летят на другой конец света «просто отдохнуть». В стране, где за такое... Оля, ты вообще смотрела новости? Читала что-нибудь? Или вы обе живёте в своей розовой капсуле, где есть только студия, сцена и ваша квартира?
— Мы всё продумали, — голос Оли стал жёстче. — Всё будет тихо. Мы не будем светиться. Это частный остров.
— Частный остров, — мама повторила, и её сарказм сменился усталой тревогой. — А персонал? А другие гости? Один неверный взгляд, один пост в соцсетях от какого-нибудь «счастливчика», который вас узнает... И всё. Скандал. Статья. Обсуждения. Разрушенная карьера. Ты готова к этому? Готова ли Лена... она же более ранимая, по-другому, по-своему. Она может не выдержать такого давления.
Оля стиснула руль. В горле встал ком.
— Мама, что ты хочешь услышать? Что мы отменим поездку? Что мы будем встречаться только в четырёх стенах, приглушив свет? Мы устали прятаться. Хотя бы там, на краю земли, мы хотим быть просто собой. Ходить, держась за руки. Завтракать, глядя на один океан. Хотя бы неделю.
— Я хочу услышать, что ты отдаёшь себе отчёт! — голос матери дрогнул, в нём прорвалась вся накопленная годами тревога. — Это не игра, Оля! Это не какой-то твой бунт против системы. Это твоя жизнь. Ваши жизни. И я... я буду сходить с ума здесь от беспокойства. Каждый день. Потому что знаю, какое это общество. Какие там могут быть законы. Один донос, один гневный фанатик... Ты уверена? Уверена ли ты в этом всем? Не в своих чувствах — в них-то я почти не сомневаюсь, вы смотрите друг на друга как... — она запнулась, — а в том, что это стоит того риска, на который вы идёте?
Оля подъехала к дому. Подняв глаза на их окна, она увидела в них мягкий свет. Ленино присутствие дома успокаивало даже не находясь с ней рядом. Оля непроизвольно улыбнулась. Та самая «ранимая», которая сейчас, наверное, аккуратно складывала в чемодан её любимую панаму и смеялась про себя над чем-то, даже не подозревала о маленькой драме внизу в машине.
— Мама, — Оля сказала тихо, но очень чётко. — Я уверена в ней. А она — во мне. Это единственное, в чём я уверена на все сто. А насчёт опасности... Мы живём в опасности каждый день. Просто потому, что мы есть. Так что да, это стоит того. Стоит каждой секунды страха. Потому что иначе мы просто перестаём жить. Мы просто существуем.
Людмила Борисовна хотела что-то сказать, но так и не решилась, замолчав на несколько секунд. Потом раздался тяжёлый вздох.
— Ладно. Летите. Только... будьте осторожнее, ради всего святого. И... позвони, как прилетите. Не для отчёта. Просто чтобы я знала.
— Обязательно. Спасибо, мам.
— Я тебя люблю. И её... тоже, наверное, уже люблю. Хотя иногда хочется её придушить за то, что втянула тебя в это.
— Это я её втянула, — Оля невольно улыбнулась.
— Не важно. Отдохните хорошо, и отметьте эти дни так, что бы они запомнились вам на всю жизнь, — уже с привычной теплотой напоследок сказала Людмила Борисовна.
Оля выключила двигатель, но не выходила из машины. Прохладный полумрак салона и разговор с мамой создавали странное ощущение временной приостановки жизни. В голове всё смешалось. Когда мама спросила про опасность, Оля невольно задумалась про брата.
— Ты знаешь, мам, Олег вот свой бизнес строит. Рискует каждый день. Кредиты, конкуренты, договоры. И ты поддерживаешь его. Говоришь: «Мужик, должен рисковать». А мы? Наш риск — просто быть собой. И он почему-то страшнее.
— Не сравнивай, — голос матери стал резче, но тут же смягчился. — Олег рискует деньгами. А вы... вы рискуете всем. Репутацией, карьерой, душевным покоем. И, прости, но его дела общественность не обсуждает на первых полосах в журналах или на каждом канале. А вас — обсуждает. Каждый шаг. Особенно сейчас, с этими... пиар-ходами вашего Фадеева. Он же нарочно может спровоцировать историю для очередной выдумки. Ты забыла как вы переживали из-за прошлых моментов? Ты думала об этом?
Оля стиснула зубы. Думала. Каждый день. Она помнила каждый ебучий момент этого фарса, когда им с Леной приходилось играть на публику.
— Думала. Но мы не пешки. У нас тоже есть голос на крайний случай.
— Голос, — мама произнесла с горьким сарказмом. — Голос, который заглушат первым же скандалом. Оля, я не хочу пугать. Я просто... я вижу, как ты устала. И как Лена закрывается временами. И мне страшно за вас обеих.
Тут Оля не выдержала. Тихим, срывающимся голосом, глядя в темноту за лобовым стеклом, она проговорила:
— Мы так живём уже несколько лет. Не год. Не полтора. Несколько лет! Мы через всё прошли. Через эти ужасные ссоры, когда казалось, что всё рушится, через панические страхи перед вылетами на гастроли, когда боялись, что в отеле будут смежные номера и кто-то что-то услышит. Через то, что молчали, когда хотелось кричать о своих чувствах на весь мир. Мы справлялись. Как-то справлялись.
На той стороне наступила долгая, оглушительная пауза. Оля почти слышала, как в голове у матери перестраиваются все её прежние представления.
— Несколько... лет? — наконец выдавила мама, и её голос звучал потерянно. — Но... я думала... я заметила только... Господи, Оля. А я-то думала, что это что-то... новое, проявляющееся временами. Неустойчивое между вами.
— Это самое устойчивое, что есть в моей жизни, — твёрдо сказала Оля. Потом, мягче, добавила: — А папа... Как ты думаешь… он бы принял такую реальность?
Мама снова замолчала. Когда она заговорила, в её голосе была странная смесь печали и нежности.
— Твой отец... Он был суровым, да. Консервативным. Ну ты и сама помнишь. Но с тобой он был абсолютно другим. Он любил тебя безумно. Больше всего на свете. Сначала он бы, наверное, бушевал. Пытался бы вразумить. Потом долго бы молчал и хмурился. А потом... увидел бы, как ты смотришь на Лену. Как светишься. И как она заботится о тебе. И он бы сдался. Потому что твоё счастье для него было важнее любых принципов. Он бы, наверное, ворчал, но... принял. Потому что любил тебя очень сильно.
У Оли перехватило дыхание. Она не ожидала таких слов. Слёзы подступили к глазам, но она смахнула их тыльной стороной ладони.
— Спасибо, что сказала это. — только и смогла она выдавить из себя, сдерживаясь, что бы не расплакаться сильнее.
Тема отца для неё была очень болезненная до сих пор. Она никогда и ни с кем не говорила про это. Но сейчас почувствовала, что должна была спросить у мамы про этот момент.
— Я говорю это, потому что это правда, — вздохнула Людмила Борисовна. — И потому что я тоже тебя люблю. И хочу, чтобы ты была счастлива. Просто... будьте, ради Бога, осторожны. И... поддерживайте друг друга. Вы же... партнёры, во всех смыслах этого слова.
После окончания разговора, Оля еще минут пять посидела в машине, успокаиваясь и переводя дух. Там наверху её ждала любовь всей жизни, которая небось уже злилась, что приходится в одиночку собирать чемоданы. Но Оля уже заранее была готова к Лениным недовольствам, и уже заранее любила ещё сильнее эту ворчливую бестию с глазами цвета неба. Оля вошла в квартиру и тут же вдохнула родной аромат — чай, который обожала Лена вперемешку с её духами. Из комнаты доносился мягкий стук — это она закрывала чемоданы.
— Лен? — позвала Оля.
Лена вышла в прихожую, в мягком домашнем халате, с ещё влажными от принятия ванны волосами.
— Ну, где пропадала? — спросила она, оглядываясь на стопки одежды, при этом четко изучая и настроение Оли.
— В студии. Связывалась с Максом, — честно ответила Оля, наблюдая за её реакцией.
Лена слегка поморщилась. Эта близость Оли и Фадеева всё ещё вызывала у неё лёгкую, иррациональную ревность — не как к мужчине, а как к творческому сопернику, который отнимал часть Олиного внимания.
— И что наш гений пожелал? — постаралась спросить она как можно спокойнее.
— Хорошего отдыха. И… — Оля не удержалась, её губы растянулись в улыбке. — Он в восторге от истории с мамой.
— Ты что, ему рассказала?! Зачем? — Лена подняла на неё глаза, полные ужаса.
— Ну… в общих чертах. Про фразу. Макс… он загорелся. Хочет вшить это в русскоязычную версию. Завуалированно.
Сначала на лице Лены было написано полное охуевание от новостей. Потом оно стало медленно меняться. Она представила себе картину: их личная, нелепая, постыдная ситуация, превращённая в поп-хит. Это было чудовищно. Это было гениально. Уголки её губ растянулись в её фирменной ухмылке.
— Он… он совсем ебанутый, — выдавила она наконец, и в её голосе пробился смех. — Твоя мама убьёт нас. Дважды.
— Он сказал, зашифруем так, что только свои поймут, — уже смеясь, сказала Оля, подходя ближе и обнимая её за талию. — А клип, пообещал, будет атомной бомбой.
— Это просто пиздец… — Лена закатила глаза, но уже не сердилась. — Ладно. Обсудим после отпуска. Если, конечно, после сегодняшнего утра я вообще смогу смотреть твоей маме в глаза.
—Да, кстати об этом... — взгляд Оли поменялся, и она немного напряглась.
— Говорила с мамой? — Лена взглянула на Олю и сразу всё поняла — по глазам, по опущенным плечам.
— Да, — Оля кивнула, медленно раздеваясь, тоже собираясь занять ванную, хотя бы ненадолго. — Говорила долго. Про всё.
— Мышка, давай так. Сходи расслабься, я пока всё доделаю, и потом ты мне всё расскажешь, хорошо? Ты знаешь, как вода расслабляет, — Лена поняла её без лишних слов и почти сопроводила в ванную, нежно поцеловав. — И ещë между делом покормлю другую мышку, точнее обжорыша, который уже совсем обнаглел. — усмехнулась она, упоминая Кис-Киса.
Когда Оля вернулась, расслабленная, распаренная и абсолютно на автомате доплелась до дивана, они забылись на какое-то время. Оля пересказала разговор. Про брата, про папу, про общие секреты. Про страх матери и её горький сарказм. Про неожиданное признание в любви — к ним обеим.
Лена слушала молча, не перебивая. Когда Оля закончила, она взяла её руку в свои, обвила пальцами.
— Несколько лет, — тихо повторила Лена, не как вопрос, а как констатацию. — И она... приняла это. Не просто узнала. А приняла. Пусть со страхом и сарказмом.
— Да, — Оля выдохнула. — Теперь она знает. По-настоящему знает. И... это странно. Не нужно больше притворяться перед ней. Не нужно ловить её взгляд и гадать, догадалась ли она.
Они сидели в тишине. Не было того нервного смеха, который был утром, после неловкого инцидента. Не было и тяжёлого груза. Было облегчение. Хрупкое, как тонкий лёд, но настоящее. Теперь они были не вдвоём против всего мира. Теперь был ещё один человек из родных, который знал. Который, пусть и со страхом, но был на их стороне.
Лена положила голову Оле на плечо.
— Страшно всё равно, — прошептала она. — Фадеев, пресса, этот отпуск... Всё страшно.
— Согласна, — Оля прижалась щекой к её волосам. — Но теперь чуть меньше. Потому что есть ещё одна точка опоры. Пусть тревожная, но своя.
Они просидели так ещё несколько минут, прежде чем начать собираться, не двигаясь, наслаждаясь редкой тишиной. Теперь скрываться нужно было чуть меньше. И в этой мысли была тихая, горькая и бесконечно ценная победа.
Вечером, в машине по пути в аэропорт, они были на взводе — от предвкушения, от смешного ужаса утра, от безумной идеи Макса. Они болтали, перебивали друг друга, строили планы.
— Первое, что мы сделаем, — заявила Лена, глядя на мелькающие огни города, — это выключим телефоны. Настоятельно рекомендованные Ирмой звонки идут нахрен.
— Второе — найдём тот самый шезлонг под пальмой, — добавила Оля, поглаживая её руку. — И исполним всё, что не успели. Без риска материнского вмешательства.
В зале ожидания бизнес-класса они сидели, прижавшись друг к другу. Суета подготовки, студия, звонки, неловкие ситуации — всё это оставалось за толстыми стеклами аэропорта. Впереди была только синева океана, белый песок и семь долгих дней, украденных у времени, карьеры и всего мира.
Аэропорт был царством стерильного света и скуки. Их рейс на Мале задерживался на час. Одетые в одинаковые серые толстовки с капюшонами и огромные тёмные очки, они походили на пару заговорщиков-неудачников или на звёзд, слишком старающихся быть незаметными. От безделья они начали сходить с ума.
— Я чувствую себя как подросток, сбежавший из дома, — прошептала Лена, раскачиваясь на стуле и ударяя кроссовками по ножке кресла.
— Подросток с двумя чемоданами Louis Vuitton, — саркастически заметила Оля, листая журнал. — Очень по-бунтарски.
Чтобы убить время, они решили зайти в Duty Free. Бесцельно блуждали среди бесконечных полок с алкоголем и косметикой. И вот, у стенда с парфюмерией, Лена замерла как вкопанная. Её взгляд упал на изящный знакомый флакон.
— Стой. Не двигайся. — ухватилась она за Олю.
— Что такое? — насторожилась та.
— Это же они. Твои старые духи. Те самые, которые я обожаю. — Лена взяла флакон, сняла крышечку и брызнула на бумажную полоску. Потом поднесла её к носу Оли. — Чувствуешь? Это же твой запах. Настоящий. Не тот химический цветок, которым ты сейчас пользуешься.
Оля, слегка смущённая, понюхала.
— Лен, они же… они уже не в тренде, и к тому же, это всё-таки более зимний аромат. И я…
— Мне плевать на тренды, — перебила её Лена, и в её голосе прозвучала та самая, редкая нота безоговорочной требовательности. — Этот запах — это ты. Та, которую я полюбила. Он пахнет цедрой, солнечным светом и… тобой. Я хочу, чтобы ты снова пахла так. Мне это необходимо. Как воздух.
— А еще там присутствует бергамот, ананас, ландыш, жасмин, — стала перечислять Оля, зная наизусть свои духи.
— Вот видишь, ты и сама по ним соскучилась, — хихикнула Лена.
Оля смотрела на неё — на этот детский, почти отчаянный блеск в глазах за тёмными стёклами очков. Это была не капризная прихоть. Это было глубокое, почти животное желание вернуть кусочек их прошлого, их «основного» запаха.
— Хорошо, — сдалась Оля, и её сердце странно ёкнуло. — Купишь мне их?
— Нет, — Лена уже мчалась к кассе с флаконом в руке. — Я подарю. Чтобы ты каждый раз, когда будешь ими пользоваться, вспоминала, что это я тебя заставила. И что когда они раскрываются на твоей коже — это мой любимый запах на свете.
Пока Лена расплачивалась, Оля стояла в стороне, и её переполняла волна нежности. Эти духи… она пользовалась ими давно, когда все ещё было абсолютно по-другому. И Лена запомнила. До мелочей.
С духами в сумке и немного развеянной скукой они вернулись в зал ожидания. Лена, довольная, устроилась у Оли на коленках, положив голову ей на плечо.
— Спасибо, — тихо сказала Оля, целуя её в макушку. — Я буду ими пользоваться. Только для тебя.
— И для себя, — поправила её Лена. — Чтобы помнила, какая ты вкусная.
Наконец объявили посадку. Они загрузились в самолёт. В салоне самолёта, когда гигантская машина начала разбег по взлётной полосе, с Леной случилось привычное. Её пальцы вцепились в подлокотники, дыхание участилось. Она ненавидела этот момент потери контроля. — Оль… — выдохнула она, и в её голосе снова зазвучал тот самый, давно забытый детский страх.
Оля не стала говорить пустых утешений. Она просто разжала её пальцы с подлокотника, взяла её ладонь в свою и положила ей в руку карамельку. Не ту самую, которую она всегда давала ей раньше — те к сожалению вдруг перестали выпускать. А другую, в золотистой фольге, но с точно таким же вкусом.
— Вот, — просто сказала Оля. — Держи.
Лена посмотрела на конфету, потом на Олю. Её глаза, полные страха, вдруг наполнились такой бездонной нежностью, что, казалось, она вот-вот заплачет.
— Ты моя спасительница… — прошептала она.
— Всегда к вашим услугам, мисс Темникова, — так же тихо ответила Оля улыбнувшись, помогая ей развернуть фольгу. — Я всё помню. И про карамельки, и про то, как ты боишься взлёта, и про то, какой запах тебе нравится. Теперь ешь и не думай ни о чём.
Лена положила карамельку в рот. Кисло-сладкий, тёплый вкус разлился во рту. Это была не просто конфета. Это был целый мир — их мир, собранный Олей из мелочей, которые никто другой не замечал. В этот момент она чувствовала себя любимой так, как никогда в жизни.
Когда самолёт выровнялся и можно было отстегнуться, Лена не отпустила её руку. А своей свободной рукой Оля нежно провела по пальцам Лены. И остановилась на безымянном пальце, где блестело кольцо. Их «мадридские» кольца, теперь сияли на руках обеих.
— Ты его надела наконец-то, — сказала Оля, и её голос прозвучал как благодарность.
— На людях я ношу другое, ты же знаешь, — тихо ответила Лена, сжимая её пальцы. — А это… только для тебя. И для меня. Сейчас как раз наше время. Чтобы даже здесь, на высоте десяти километров, мы были связаны.
Оля поднесла её руку к губам и поцеловала кольцо, а затем её ладонь.
— Связаны, — повторила она. — Навсегда.
Они летели сквозь ночь, над спящими континентами, в свой рай. И в этом металлическом коконе, среди приглушённого гула двигателей, было их собственное, маленькое государство. Со своими законами. С карамельками при взлёте, со своими запахами привычных духов, со своей символикой парных колец, и своей невыразимой, неповторимой, всепоглощающей любовью, которая не нуждалась в словах. Она была в каждом жесте, в каждой мелочи, в каждом взгляде, полном понимания.
Когда стюардесса принесла ужин, они кормили друг друга и смеялись над пластиковыми столовыми приборами. А потом Лена, уставшая от эмоций, уснула, так и не отпустив Олину руку, положив голову ей на плечо. Оля смотрела в иллюминатор на тёмное небо, чувствуя вес её головы и холодок белого золота на их пальцах, и думала, что счастье — это не Мальдивы впереди. Счастье — это уже здесь, в этой самой точке пространства и времени.
