Глава 28
31 марта 2026 г., 00:10
Прошло около месяца тяжёлых, выматывающих репетиций, бесконечных споров по поводу звука и, главное — месяц хрупкого, купленного дорогой ценой мира между ними. Их связь теперь держалась на тонких, невидимых нитях: на взглядах, прикосновениях и заботе. Фадеев решил, что будет эпичнее презентовать трек на крупном выступлении. Поэтому выступление на Europa Plus Live было выбрано почти единогласно. Большая, разгоряченная толпа ждала выступления. За кулисами царила напряжённая тишина. Они стояли в цепочке, держась за руки, готовясь выйти на сцену, где два веселых ведущих прикалывались, объявляя их выход.
— Всё будет огонь, — сквозь зубы проговорила Настя, больше для себя.
Лена молча кивнула. Она была на взводе. Адреналин колотился в висках, смешиваясь с диким, почти детским восторгом и леденящим страхом. Это была их авантюра. Их бунт, который Фадеев готовил несколько месяцев. Лена поймала взгляд Оли. Та выглядела потухшей. Тёмные круги под глазами не скрывал даже плотный макияж. Месяц давил на неё сильнее, высасывая силы.
— Ты в порядке? — тихо спросила Лена, отпуская на секунду её руку, чтобы коснуться пальцами её спины.
— Да, — коротко бросила Оля, но её глаза сказали другое: «Я устала. Но я здесь с тобой».
Зазвучали первые, узнаваемые синтезаторные переливы «Давай держаться за руки». Толпа загудела с интересом. И они вышли на сцену под открытым летним небом, окидывая взглядом толпу людей, которые были готовы зажигать. Образ был вызовом: не сладкие поп-принцессы, а бунтарки с окраины. С блеском исполнив их хит, они плавно перешли к сюрпризу, который еще никто не слышал.
— Как же здесь здорово! Вы такие классные, такие весёлые! Поддержите нас? — обратилась к публике Оля, обводя взглядом толпу.
В этот момент зазвучали первые ноты «Mama Lover» и она с драйвом попросила людей танцевать и быть веселыми. Лена молча наблюдала за этим, настраиваясь на вокал. Витя за клавишами и Ваня за барабанами тоже вошли в кураж. Люди заинтересованно слушали и наблюдали за ними. Песня была им не знакомой, но уже нравилась с первых нот. Музыка набирала обороты, бит становился тяжелее и ритмичнее. И что-то щёлкнуло. Сначала где-то на задних рядах кто-то неуверенно начал подтанцовывать. Потом волна понимания, шока и восторга покатилась вперёд. Провокационные слова, цепляющий драйв музыки — это было ново. Это било по нервам. И толпа стала заводиться. Сначала тихо, потом громче, пока, наконец, на припев не грянул мощный и искренний рёв сотен голосов, подхвативших: «Mama lover, shake up, shake up, shake up».
Их накрыло. Тот самый драйв, который они ловили в студии, когда казалось, что они создают что-то запретное и гениальное, — он вернулся, умноженный на энергию этой живой массы. Лена взглянула на Олю и увидела, как маска усталости с её лица спала. На смену пришло что-то дикое, освобождённое. Оля подхватила следующий куплет, и в её голосе, обычно таком чистом, появилась хрипотца, вызов, почти злость. Она пела, глядя прямо перед собой, будто выплёскивая всю накопленную за месяц усталость и напряжение в этот звук.
Это был их общий триумф. Их общий бунт. Когда отыграли последний аккорд и на сцену обрушилась лавина аплодисментов, смешанных с восторженными криками. Настя почти не соображала что происходит, и просто махала всем в ответ рукой, выражая дикую радость от выступления.
— Спасибо большое! Как круто у вас! — поблагодарила публику Оля, краем глаза смотря на Лену и не понимая, почему она злится, и не говорит ни слова, хотя она всегда высказывала что-то от себя.
За кулисами, в относительной тишине коридора, их настигло осознание. Лена, всё ещё трясясь от адреналина, упёрлась руками в колени.
— Боже правый, — выдохнула она. — Они это приняли. Мы это сделали.
— Мы сошли с ума, — сказала Настя, но её лицо расплылось в огромной улыбке. — Это было бомбически!
Оля молча прислонилась к стене, закрыв глаза. Улыбка тронула её губы.
— Да, — просто сказала она. Потом открыла глаза и нашла взгляд Лены. — Мы это сделали. И это было… невероятно.
Лена подошла к ней, отгородив от шума теснящихся вокруг техников своим телом.
— Ты видела себя? — тихо спросила она. — Ты была… богиней. Абсолютной богиней.
— Мы были богинями, — поправила её Оля, и в её глазах снова мелькнула та самая, знакомая нежность, которую они так тщательно прятали на людях.
Страх и усталость растворились, сменившись чувством лёгкой, головокружительной эйфории и глубокого, молчаливого понимания: какой бы сложной ни была их жизнь за кулисами, на сцене они по-прежнему — одно целое. Одна безумная, провокационная, неостановимая сила.
Эйфория длилась ровно до того момента, как за ними закрылась дверь гримёрки. Гул толпы стал приглушённым фоном.
Лена сняла верх сценического костюма и, поймав своё отражение в зеркале, освещённом лампочками, замерла. Улыбка сошла с её лица. Внутри всё ещё пело от триумфа, но где-то в глубине, холодным узлом, завязывалось другое чувство. Она видела, как Оля, обычно сдержанная, сегодня буквально рвала сцену. Как она вышла вперёд на втором куплете, перехватив энергию зала, как её хриплый вокал перекрыл всё. И толпа ответила ей. Именно ей, не Лене, не группе, а Оле.
Настя, вытирая полотенцем шею, разбила тишину:
— Ну что, девчонки? Я же говорила — будет огонь! Они обалдели просто! Особенно на припеве. Оль, ты сегодня конкретно вжарила, я аж обзавидовалась!
Она сказала это легко, без подтекста, просто констатируя факт. Оля, сидя в кресле и уже снимая накладные ресницы, лишь слабо улыбнулась в ответ.
— Все хорошо отработали. Без нашей троицы ничего бы не вышло. — Её ответ был дипломатичным, правильным.
Но Лена поймала в нём лёгкую усталую удовлетворённость. Не просто от успеха выступления, а от того, что она это сделала. Что её голос, её энергия стали центром.
Лена молча начала собирать вещи в сумку, движения резкие, отрывистые.
— Да, — наконец сказала она, не глядя ни на кого. — Вышло. Теперь посмотрим, что пресса напишет. «SEREBRO шокировали публику откровенным текстом и агрессивным звучанием». Или «Серябкина утянула на себя всё шоу».
В воздухе повисло напряжённое молчание. Настя перестала вытираться, понимая, что наступила на мину. Оля медленно опустила руки и повернулась в кресле к Лене.
— Что это значит, «утянула»? — спросила она тихо, но очень чётко.
— Значит то, что значит, — Лена застегнула молнию на сумке. — У нас есть распределение партий, Оль. Есть центр сцены. Есть правила, кто говорит с публикой на определенных выступлениях. Сегодня ты решила, что эти правила тебе не нужны.
— Я решила? — в голосе Оли зазвучали стальные нотки. Усталость как рукой сняло. — Я решила выложиться на все сто, потому что мы дохрена времени убивались на этой песне! Потому что я чувствовала драйв и отдавала его залу! Разве не этого мы хотели? Или ты хотела, чтобы я стояла как столб и мило улыбалась, пока ты одна зажигаешь?
— Я хотела, чтобы мы смотрелись как группа, а не как сольный проект с бэк-вокалистками! — голос Лены сорвался, выдав всю накопленную горечь. Лидерство было её крестом и её костылём. Без него она теряла почву.
— Ты сейчас издеваешься? Это ты нам говоришь? — нервно засмеялась Оля в голос.
Настя, видя, что дело пахнет новой, уже профессиональной ссорой, вмешалась:
— Девчонки, да ладно вам! Публике всё понравилось. К чему эти споры? Оля правда круто отработала, Лен. И ты тоже. Все молодцы.
— Вот видишь, — не унималась Лена, обращаясь уже к Насте, но глядя на Олю. — Уже «Оля правда круто». А про Лену — «тоже». Забавно.
— Я не буду извиняться за то, что хорошо сделала свою работу. Более того, это мой текст, мои бессонные ночи с Максом и Даней из-за бесконечных споров про то, каким должен был быть трек. И за то, что у меня, в отличие от некоторых, хватило эмоций не только на ревность, но и на сцену сегодня. — Оля резко встала, и пронзила взглядом Лену.
Это был удар ниже пояса, точный и болезненный. Лена замерла и впилась в Олю взглядом в ответ, презрительно сузив глаза. Все невысказанные обиды последнего времени висели в воздухе.
— Всё, — сквозь зубы сказала Лена, хватая сумку и ключи от Олиной машины. — Я на улицу, а вы как хотите. В машине вас подожду.
Оля с Настей, слегка охеревшие от происходящего, вышли на улицу спустя минут десять, переодевшись и собрав свои вещи. Сегодня они были без служебной машины, заранее попросив Ксешу об этом. Та согласовала с вышестоящей Леной Вакулиной, и, получив добро, разрешила им всем троим добираться своим ходом. На выступление всех довезла Оля, за рулем своей машины. Сейчас же, Лена уселась за руль, не спрашивая разрешения.
Первые пять минут ехали в гробовой тишине. Городские огни мелькали за окном, отражаясь в стекле и в их неподвижных лицах.
— Невыносимо, — наконец, не выдержав, сказала Настя с заднего сиденья. — Честное слово. Вы как две кошки в мешке. То вы не можете друг без друга, то готовы разорвать друг друга на части. И из-за чего? Из-за пяти шагов вперёд на сцене? Да вся пресса завтра будет писать про группу! Про наш звук, про новый трек! А вы тут своё выясняете.
— Это не про пять шагов, Насть, — тихо, глядя в окно, сказала Оля. — Это про то, что я должна постоянно помнить о своём месте, да и ты тоже. Даже когда у меня горят глаза и я чувствую песню каждой клеткой, потому что это мой текст. Я должна оглядываться и спрашивать: «А не слишком ли я много себе позволяю для второстепенной вокалистки?»
— Не притворяйся жертвой. Ты прекрасно знаешь, как это работает. Лицо группы — это я. На мне ответственность, на мне давление. А когда ты выскакиваешь вперёд, это сбивает всю картинку. Люди начинают думать, что ты лидер. Или что мы конфликтуем. — разозлилась Лена, сжав руль и пронзив взглядом Олю.
— А мы разве не конфликтуем? — Оля повернулась к ней, и в её глазах в свете фонарей читалась усталая грусть. — Мы конфликтуем постоянно, Лен. Из-за всего. Из-за Фадеева, из-за взглядов на сцене, из-за интонации в песне. И знаешь, что самое ужасное? Что наша лучшая, самая живая и дерзкая работа сегодня — «Mama Lover» — родилась именно из этого напряжения. Из этой боли. Мы вылили всё это в музыку, и она выстрелила. А теперь ты хочешь, чтобы я снова засунула всё внутрь и играла по твоим правилам. Чтобы было удобно, для имиджа?
Лена не нашлась что ответить. Потому что Оля была права. Этот трек был выплеском всего, что творилось между ними: и страсти, и ревности, и борьбы за внимание. И публика это словила.
— Я не хочу, чтобы ты засовывала это внутрь, — наконец выдохнула Лена, и её голос потерял боевой запал. В нём звучала просто усталость. — Я просто… боюсь. Боюсь, что однажды это напряжение разорвёт нас не на сцене, а на самом деле. Что однажды ты решишь, что тебе не нужны ни эти правила, ни… ни я.
В салоне снова воцарилась тишина, но теперь уже другого качества. Не враждебная, а тяжёлая, полная понимания.
— Меня разрывает на части, — почти шёпотом призналась Оля, глядя на свои руки. — Потому что я люблю то, что мы делаем. Люблю эту сцену, этот драйв, который был сегодня. И я безумно люблю тебя. Но иногда мне кажется, что ты любишь SEREBRO и Лену Темникову, лидера группы в себе, больше, чем просто Лену. И просто меня.
Эти слова повисли в воздухе, как приговор. Настя сзади тихо вздохнула, понимая, что оказалась свидетелем чего-то очень личного и очень болезненного.
Лена свернула в тихий переулок и остановила машину. Она выключила зажигание и, наконец, повернулась к Оле.
— Я не знаю, как разделить это, — честно сказала она. — Группа — это я. Я — это группа. А ты… ты самая важная и самая болезненная часть этой «меня». И когда ты сияешь на сцене, я сгораю от гордости и от зависти одновременно. Это ужасное чувство.
Оля медленно кивнула, и попыталась спокойно ей ответить:
— Я понимаю. Потому что я тоже сгораю. От любви к тебе и от ненависти к этим клеткам, в которые мы себя загнали. Но Макс меняет концепцию группы. Теперь не должно быть явного лидера, есть просто сила трёх девушек. Да, он выстраивал группу вокруг тебя, но это было в далеком 2007. Лена, очнись. Сейчас уже другое время. Каждая из нас, и я, и Настя тоже отдельные яркие личности. И только совместно мы можем двигаться дальше и покорять новые вершины.
Они смотрели друг на друга в полумраке салона, а Настя старалась дышать как можно тише, чувствуя себя лишней и в то же время понимая, что является частью этого сложного механизма под названием SEREBRO.
— Что будем делать? — спросила Лена, и в её голосе была беспомощность.
— Поедем домой, — тихо ответила Оля. — А завтра… завтра будем репетировать новый материал. И попробуем не убить друг друга. Хотя бы до следующего выступления.
Они довезли Настю до дома, и попрощавшись с ней вновь остались наедине. Машина тронулась с места, увозя их в ночь, где смешались запах успеха, горечь невысказанного и усталое тепло руки, которую Оля, преодолевая себя, положила поверх руки Лены на рычаг коробки передач. Всего на секунду. Но этого было достаточно.
Лена резко дала по газам, устремляя взгляд перед собой. Машина рванула вперёд, отражая её внутреннее состояние. Улицы были почти пусты.
— Ты можешь ехать помедленнее? — холодно спросила Оля, глядя в боковое окно, пальцы впились в кожаную обивку сиденья.
— Не можешь контролировать меня и на сцене, и за рулём? — бросила Лена, не сводя глаз с дороги. Каждое слово было заряжено ядом.
Оля резко повернулась к ней.
— Да ёбаный в рот, Темникова, когда же это кончится? Одна и та же пластинка! «Контроль», «лидерство», «первый план»! Может, ты просто признаешь, что сегодня я была лучше? Что я поймала волну, а ты нет?
Машина дёрнулась, Лена на секунду отвлеклась.
— Лучше? — её голос перешел на высокую ноту. — Ты была истеричнее! Это не профессионализм, Оль, это вынос мозга! Ты выходила и орала, как…
— Как что? — Оля перебила её, наклоняясь ближе. Её дыхание стало горячим и частым. — Как девушка, которая задыхается? Которая устала от всего что копится внутри? Да, я орала! Я орала ту боль, которую ты мне каждый день причиняешь своей ревностью и своими ебанутыми амбициями!
— Мои амбиции кормят нас всех! — закричала Лена в ответ, её глаза наполнились слезами ярости и обиды. — Мои амбиции сделали тебя звездой! А ты…
Она не закончила. Светофор впереди резко переключился на красный. Лена, ослеплённая гневом, заметила его в последний момент. Она ударила по тормозам с такой силой, что резина взвизгнула. Машину резко бросило вперёд, и они обе врезались в ремни безопасности. Сзади раздался истошный гудок фуры, которая чудом успела остановиться, не врезавшись в них.
Наступила мертвая тишина, нарушаемая только прерывистым, тяжёлым дыханием обеих. Сердце колотилось где-то в горле. Они едва не разбились. Из-за ссоры, из-за нелепых слов.
Лена, вся бледная, трясущимися руками попыталась переключить передачу, чтобы тронуться с места, но не смогла. Всё тело дрожало. Оля сидела, уставившись перед собой широко раскрытыми глазами, в которых гнев сменился животным страхом.
— Вот… вот видишь… — голос Лены срывался на шёпот. — До чего мы друг друга доводим. До смерти.
Оля ничего не сказала. Она просто расстегнула ремень безопасности, резким движением повернулась к Лене и… обхватила её лицо руками. Ладони были ледяными, но прикосновение — невероятно нежным, почти молящим.
— Замолчи, — прошептала она, и её голос дрожал. — Просто замолчи. Пожалуйста.
Лена закрыла глаза, чувствуя, как по её щекам катятся горячие, бессильные слёзы. Она наклонилась, прижавшись лбом к ладоням Оли, и они замерли так, в центре вселенной, которая едва не разлетелась на куски. Гудки машин сзади доносились как из другого мира.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула Лена в её ладони, но в этих словах не было ни капли правды, только бесконечная боль и усталость.
— Я знаю, — тихо ответила Оля, проводя большими пальцами по её мокрым щекам. — Я тоже тебя ненавижу. Иногда настолько сильно, что мне становится страшно.
Она отстранилась, взяла Лену за руку.
— Дай я поведу, — сказала Оля, и это не было вопросом.
Лена, безропотно, почти как ребёнок, отпустила руль и перебралась на пассажирское сиденье, пока Оля быстро выходила и обходила машину. Они поменялись местами под недовольные гудки, которые теперь уже не имели значения.
Оля завела мотор, и машина тронулась плавно, уверенно. Тишина в салоне теперь была другой — тяжёлой, но не враждебной. Это была тишина после битвы, когда раны ещё кровоточат, но сил драться уже нет.
— Я не хочу терять тебя, — вдруг, глядя в темноту лобового стекла, сказала Лена. — Ни в аварии. Ни в ссоре. Ни в этой дурацкой борьбе за чей-то там план.
— Тогда нам нужно найти другой способ, — ответила Оля, её голос звучал устало, но твёрдо. — Потому что этот — убивает. Буквально.
Она одной рукой вела машину, а другую положила на центральный подлокотник, ладонью вверх. Ждущий, открытый жест. Лена посмотрела на эту руку — ту самую, что только что так нежно держала её лицо. И медленно, осторожно, как будто боясь обжечься, положила сверху свою. Их пальцы сплелись в мертвой хватке, не для страсти, а для спасения.
— Я не знаю как, — призналась Лена, глядя на их сплетённые руки.
— Я тоже, — сказала Оля. — Но завтра… давай мы попробуем не кричать. Хотя бы один день.
Они ехали так до самого дома, не разжимая рук. Война была исчерпана до дна, оставив после себя только выжженную землю и эту хрупкую, отчаянную надежду, что если они смогут так крепко держаться друг за друга посреди скандала, то, возможно, у них есть шанс. Не на идеальную любовь, а просто на то, чтобы выжить.
Прошло несколько недель. Несколько выступлений, каждое из которых было похоже на хождение по канату над пропастью. Они выходили на сцену с каменными, профессиональными улыбками. Лена строго контролировала своё положение в центре, её взгляд периодически обращался к Оле, как будто на невидимом поводке. Оля, в свою очередь, стала сдержанной. Она пела свои партии безупречно, но без того дикого, разрывающего зал драйва, что был на Europa Plus Live. Она будто надела невидимый намордник, и это было заметно. Энергия на сцене стала безопасной, отполированной — и от этого немного мёртвой.
За кулисами царила спокойная, ледяная вежливость. Они обсуждали расписание, гардероб, публику. Не говорили о чувствах. Не говорили о той ночи в машине. Это перемирие было куплено ценой дистанции, и оно давило тяжелее любой ссоры.
И вот, после одного из таких выхолощенных концертов, их вызвали в офис лейбла. В кабинете их ждали Ирма и Елена Вакулина.
— Девочки, садитесь, — Елена указала на стулья. У неё была деловая, непроницаемая улыбка. — Вы молодцы, «Mama Lover» хорошо заходит. Но хитам нужны лица. Пора снимать клип.
Настя, Лена и Оля переглянулись — первый за сегодня прямой, живой контакт. В нём промелькнуло настороженное ожидание.
— Концепция простая, бюджет минимальный, — взяла слово Ирма, перелистывая папку. — Всё действие в машине. Вы трое едете по городу, поёте, дурачитесь, ведете себя раскованно и непринуждённо. Только вы втроём, без оператора. Повесим вам в машину GoPro на место видеорегистратора. Вам просто нужно быть естественными. Никаких декораций, толп статистов. Всё должно держаться на вашей химии.
«На вашей химии». Фраза повисла в воздухе горькой иронией. Та самая химия сейчас выдавливалась из последних сил.
— Но, — Елена сделала многозначительную паузу, — для прессы и фанатов это будет «самый дорогой и сложный проект группы. Мы запускаем легенду о бешеном бюджете, о закрытых съёмках, о том, как мы рисковали, снимая в уникальной локации. Вам нужно будет в интервью поддерживать эту легенду. Улыбаться, закатывать глаза, говорить «это была адская работа, но оно того стоило». Понятно?
Настя первая кивнула, привыкшая к таким играм.
— Понятно. Простая съёмка, сложная байка.
— Именно, — подтвердила Ирма.
Лена молча смотрела на стол. Ей было противно. Не от самой лжи — они жили в этом мире имиджей, — а от того, что их с Олей настоящие, сложные, выматывающие отношения должны были стать дешёвым фоном для «химии» в клипе. Им предстояло изображать на камеру то, что они с таким трудом пытались удержать в жизни.
— Когда съёмки? — спросила Оля ровным, но пустым голосом.
— Через три дня. Вам пришлют тайминг и адрес. Настройтесь хорошенько и основательно. — серьёзно окинула Вакулина взглядом всех троих.
На обратном пути в машине тишина была особенно гнетущей. Они сидели в их черном минивэне, глядя в противоположные окна. Настя, чувствуя ледяную стену, уткнулась в телефон.
— «Химия», — наконец, сквозь зубы, произнесла Лена, не глядя на Олю. — Забавно. Нам велят продавать то, что мы сами не знаем, как удержать.
Оля не ответила сразу. Она смотрела на мелькающие огни.
— А что, по-твоему, мы должны делать? — её вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее, усталое недоумение. — Взбунтоваться? Сказать, что мы не будем врать? Или что мы не сможем изобразить эту «химию», потому что между нами сейчас одни осколки?
— Я не знаю! — Лена повернулась к ней, и в её глазах вспыхнуло старое отчаяние. — Но я ненавижу это. Ненавижу, что наше… что … становится частью шоу. Частью пиара. Что нам нужно будет улыбаться и рассказывать в камеру, как нам «весело и легко» вместе в этой проклятой машине, когда на самом деле…
Она не договорила, но Оля поняла. «Когда на самом деле мы едва не разбились в машине из-за ненависти, которая является второй стороной нашей любви».
— А что, если… — тихо начала Оля, — что если мы попробуем не изображать? Хотя бы на этих съёмках. Хотя бы на несколько часов. Они хотят химии? Пусть получат настоящую. Не ту, что для прессы. А ту, что есть. Со всей болью, со всей усталостью, со всем… что между нами осталось. Будем отрываться на полную, безо всяких правил.
Лена смотрела на неё, и в её взгляде было недоверие, смешанное с крошечной, болезненной надеждой.
— Это опасно, Оль. Камера всё увеличит. Всё прочитает. Ты же помнишь, как было на съёмках «Не время»?
— А разве то, что мы делаем сейчас, не опасно? — Оля наконец посмотрела на неё. В её глазах не было вызова, только глубокая усталость и что-то похожее на мольбу. — Мы умираем на глазах у всех, просто делая вид, что всё в порядке. Может, стоит снова быть честными? Пусть даже только перед объективом. Пусть даже потом мы снова наденем маски.
Это было безумием. Риском, который мог разрушить всё. Но в этом безумии была горькая правда. Они зашли в тупик. Их профессиональная жизнь требовала от них страсти, которую их личная жизнь разрывала на части.
— Хорошо, — тихо, почти неслышно, сказала Лена. — Попробуем. Хотя бы в машине, хотя бы на съёмках.
Настя подняла глаза от телефона, почувствовав изменение в атмосфере, но не поняв его сути. Она просто увидела, как две бестии, наконец, смотрят не в окна, а куда-то в одну точку в пространстве перед собой, объединённые невидимым решением.
Позже на студии, после того, как они проработали материал, Бабичев с хитрой улыбкой протянул Оле листок:
— Оль, держи. Гений с Бали прислал русскую версию. Называется… «Мама Люда».
Оля, уставшая после долгого дня, взяла листок рассеянно. Она ожидала банального, буквального перевода. Строчки первого куплета заставили её выпрямиться на стуле:
«Мы так летали, что не заметили твою мать. И она сказала, что я просто блядь...»
Оля замерла. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила с новой силой. Макс тогда не прикалывался, он реально вшил ту историю с Людмилой Борисовной в трек. Точнее, её художественное, утрированное преломление. Тогда для Оли это был один из самых неожиданных и одновременно нелепых моментов в её жизни, о котором знали лишь самые близкие. Когда она рассказала ему вкратце при каких обстоятельствах это произошло, она не думала, что в тексте всё получится настолько явно.
— Он что, совсем… — начала она, но не закончила. Вместо шока по лицу поползла улыбка. Сначала неуверенная, потом шире. И наконец она рассмеялась — громко, искренне, до слёз. — О Боже, он же гений! Полный псих, но гений!
Настя, заглянув через плечо, тоже захихикала.
— Офигеть! Это ж про тот случай? Макс, ты жжёшь!
В эту секунду на экране по видеосвязи появился загорелый ухмыляющийся Фадеев.
— Ну что? Заходит? — иронично спросил он. — Я же говорил, из любой драмы можно сделать хит! Текст живой, на грани, но это же наша фишка!
— Заходит, — сквозь смех выдохнула Оля, вытирая глаза. — Но, Макс, это слишком… документально. Мама Люда… все, кто в теме, сразу поймут. Давай смягчим. Пусть будет… «Мама Люба». И… давай уберём про «двух девушек». Пусть будет… как-то завуалировано.
— Давай! — оживился Фадеев. — Бабич, записывай правки! Оля, диктуй! Это же круто — личная история, но зашифрованная! Фанаты будут ломать голову, а мы будем знать!
Оля погрузилась в процесс. Это было то, что она любила и умела делать лучше всего — лепить песню, чувствовать её нерв. Она отдавалась работе полностью, забыв на время про ледяную стену с Леной, про тягостное молчание в машине, про предстоящие съёмки клипа, где им предстояло «быть честными». Здесь, в студии, с Даней и Настей, под присмотром виртуального Фадеева, она была в своей стихии. Они прикалывались, предлагали нелепые рифмы, смеялись над особенно двусмысленными строчками. Оля ловила это состояние лёгкости, как утопающий — соломинку. Ей не хотелось «заморачиваться». Не хотелось копаться в боли, которая ждала её за дверью студии.
Лена, в отличие от Оли, выбрала другой способ бегства. В модном клубе она сидела за столиком в полумраке VIP-зоны с Аней и Машей, с которыми удавалось видеться редко, но метко. Перед ней стоял уже третий коктейль, но желаемого отупения и лёгкости не наступало. Только тяжёлая, липкая тоска.
— Лен, ты вся в себе, — сказала Маша касаясь её руки. — Опять проблемы в группе?
— Не в группе, — мрачно ответила Лена, отхлёбывая напиток. — Со мной. Во мне. Всё спуталось.
— С Олей? — осторожно спросила Аня.
Они знали. Не всё, но догадывались о многом. Лена всё же предпочитала делиться с ними выборочно, фильтруя информацию. Она кивнула, глядя на танцпол, где люди беззаботно двигались под бит.
— Мы как две актрисы в плохой пьесе. На сцене должны изображать страсть, а за кулисами не знаем, как разойтись по разным углам, чтобы не закричать. А завтра нам нужно снимать клип. Сидеть в одной машине и смотреть друг другу в глаза так, чтобы все поверили, что мы…
Она не договорила и выпила ещё.
— Может, тебе поговорить с ней? Не как коллега, а как… — начала Маша.
— А о чём?! — голос Лены сорвался, привлекая внимание соседних столиков. Она понизила тон. — О том, как я задыхаюсь от ревности, когда она просто дышит? О том, что я боюсь, что она перерастёт эту группу, перерастёт… меня? Мы уже всё сказали. Остались только крики, или молчание.
Она чувствовала, как алкоголь наконец начинает делать своё дело, притупляя остроту, но углубляя печаль. Она завидовала людям на танцполе. Их проблемы казались такими простыми, на фоне своих собственных.
Демка «Мама Люба» обрёла окончательную форму. Она звучала дерзко, смешно, чуть пошловато и безумно залипательно. Оля, прослушивая финальную версию, улыбалась. Это была отличная работа.
— Завтра Лене покажем, — сказал Данила, сохраняя проект. — Думаю, она будет в восторге. И тогда туже запишем все вместе нормально.
При упоминании Лены улыбка на лице Оли потухла. Она посмотрела на часы. Глубокий вечер.
— Да, — механически ответила она. — Покажем.
— Ладно, звёзды, я отключаюсь. У меня здесь рассвет скоро. Молодцы. Оля, особенно. Чувствуется, что вложила душу. — Фадеев на экране зевнул.
Связь прервалась. В студии воцарилась тишина, нарушаемая только гудением аппаратуры. Настя собирала вещи. Оля сидела, глядя на мерцающие лампочки на пульте. Лёгкость ушла. Вернулась знакомая тяжесть. Где-то там, в городе, была Лена. Злая, ранимая, пьющая свою тоску в клубе. Оля вздохнула, поднялась и потянулась. Плечи ныли от усталости.
— Поехали, Насть, — сказала она без энтузиазма. — Завтра большой день.
Одна пыталась убежать от мыслей в работу и смех. Другая — в алкоголь и шум. Но точка их встречи дома была неизбежна. Ни одна из них не была готова к той честности, на которую они сами же дали молчаливое согласие.
Алкоголь, музыка и собственная тоска сделали своё дело. Лена была в разносе. Она металась по танцполу, смеялась слишком громко, её движения стали размашистыми и некоординированными. Аня уже пыталась увести её, но Лена вырывалась.
Именно в этот момент её заметил Руслан, старый знакомый по тусовкам. Он подошёл, улыбаясь, оценивая её состояние.
— Ленок, ты сегодня в ударе! — крикнул он ей в ухо, чтобы перекрыть музыку. — Слушай, у меня тут с друзьями есть кое-что повеселее алкоголя. Разок — и все проблемы растворятся. Хочешь?
В трезвом уме Лена бы отказалась. Но её ум был далёк от трезвости. В нём бушевала буря из обид, страха перед завтрашними съёмками и отчаянного желания выключиться.
«Почему бы и нет? — промелькнула мысль. — Оля там со своей студией и своими правками… А я тут. Может, хоть это поможет всё забыть, раньше во времена сожительства с Семёновым мне это помогало».
— Давай, — хрипло сказала она, и её отвели в дальний, затемнённый угол VIP-лофта.
Эффект наступил быстро. Мир потерял острые углы. Тяжёлая тоска сменилась взрывной, искусственной эйфорией. Ей казалось, что она парит, что все проблемы — это просто дым, что она свободна и всемогуща. Она снова ринулась в толпу, танцуя уже с совершенно потерянным видом.
Маша и Аня наблюдали за этим с ужасом. Они видели, как Лена, обычно такая собранная и контролирующая, полностью отъехала. Её кричащий смех, стеклянный взгляд — это было опасно. И самое страшное — в этом состоянии её могли сфотографировать, вытащить из клуба незнакомцы, да что угодно.
— Надо её вытаскивать. Сейчас же, — прошептала Аня.
— Но куда? К нам? Она орёт, её не успокоить! Если вызовем её менеджера или охрану — это тут же утечёт в прессу! «Темникова в неадеквате на вечеринке», — резонно заметила Маша.
Они сомневались, пока Аня не выдохнула, глядя на телефон:
— Есть только один человек, который может с ней справиться. И которому она, возможно, не будет потом предъявлять за то, что её «спасли».
Маша поняла её без лишних слов. Они оттащили Лену, которая уже начинала бледнеть и терять связность движений, в самый дальний угол у служебного выхода. Лена бормотала что-то невнятное про «химию» и «любовь». Аня, дрожащими руками, нашла в контактах Лены номер Оли, и набрала номер на своем телефоне.
Тем временем Оля валялась в кровати, читая книгу, пытаясь успокоиться перед сном. Её раздражало отсутствие Лены ночью, но она не хотела влезать в её пространство, зная что той нужна была отдушина в виде встреч с подругами. Телефон разорвал тишину вибрацией. Незнакомый номер. Оля, с предчувствием беды, ответила.
— Алло? — настороженно произнесла она в трубку.
— Оля? Это Аня. Мы… мы в клубе. С Леной плохо. Она…приняла что-то. Мы не можем её успокоить, не можем вывезти незаметно. Ты можешь приехать? Пожалуйста.
Голос Ани был обеспокоенным. Оля резко села на кровати, всё внутри сжалось, а потом вспыхнуло белой, ясной яростью.
— Где? — одним словом спросила она, уже натягивая джинсы.
Аня назвала адрес, и попросила подъехать к служебному входу. Оля ехала, стиснув зубы. Ярость была настолько всепоглощающей, что не оставляла места страху.
«Приняла что-то. В клубе. Накануне съёмок клипа. Идиотка. Безответственная, эгоистичная идиотка». Но под этой яростью клокотал дикий, животный страх за неё.
Она подъехала к указанному месту. Из темноты вынырнули две испуганные девушки, почти волоча между собой Лену. Та была бледна как полотно, её глаза блуждали, на губах застыла неадекватная улыбка. Увидев Олю, Лена заулыбалась ещё шире.
— Олечка! Приехала моя студийная крыса! Ты что, тексты уже все поправила? — её речь была смазанной, слова сползали одно на другое.
Оля, не говоря ни слова, резко открыла заднюю дверь, помогла Ане с Машей затолкать Лену внутрь, кивнула им коротким «спасибо» и села за руль. Она рванула с места так, что Лену отбросило на сиденье.
Тишину салона взорвал хриплый смех Лены:
— Куда так быстро, родная? Уже на съёмки? В нашу машину? Ты же хотела честности! Вот она я, честная! Никаких масок!
— Заткнись, — сквозь зубы процедила Оля, глядя на дорогу. Её руки так сильно сжимали руль, что, казалось, он вот-вот треснет.
— Ой, какая сердитая! — Лена наклонилась вперёд, обхватив спинку Олиного сиденья и её предплечья. Её дыхание, с примесью алкоголя и чего-то химического, коснулось шеи Оли. — Ревнуешь, что я без тебя повеселилась? Ты же вся в своей работе, в своих текстах… «Мама Люда»… смешно, да?
Оля резко затормозила на красном, и Лена ударилась лбом в подголовник, прошипев при этом пару ласковых.
— Сиди ровно и не трогай меня, — голос Оли был низким и опасным.
— А что будет, если трону? — Лена, движимая одурманивающей дерзостью, протянула руку и провела пальцами по затылку Оли, запустив их глубже в её волосы. — А? Ты же моя. Всё равно моя. Даже когда ненавидишь.
— Ты сейчас не в себе. Ты вообще не понимаешь, что творишь. Ты могла всё разрушить к херам. — Оля резко дернула головой, освобождаясь от её руки.
— А что у нас есть такого ценного, чтобы разрушать? — голос Лены внезапно стал горьким и пронзительно трезвым, несмотря на состояние. — Нашу прекрасную ложь? Наши «честные» съёмки? Мы уже давно это рушим, Оля, просто ты этого не хочешь видеть.
Оля больше не отвечала, она просто везла её домой. Ввалившись в квартиру, Оля почти втащила Лену в ванную, включила холодную воду и, не церемонясь, посадила её под душ прямо в одежде. Лена вскрикнула от холода, начала ругаться и вырываться.
— Очнись, сука! — крикнула Оля, удерживая её. — Очнись и посмотри, во что ты превращаешься! И во что превращаешь нас!
Ледяная вода сделала своё дело. Эйфория стала смываться, уступая место дрожи, тошноте и жуткому, проясняющемуся похмелью души и тела. Истерика Лены перешла в рыдания. Она сидела в промокшей одежде, трясясь, а Оля, выключив воду, стояла над ней, тоже мокрая, с лицом, искажённым гневом и болью. Наконец, она вышла из ванной, что бы принести Лене домашнюю одежду.
Спустя час Лена уже сидела на диване, держа в руках кружку с горячим чаем. Она наконец подняла глаза на Олю. Они были красными, опухшими, но в них вернулось осознание. И стыд. Невыносимый, всепоглощающий стыд.
— Прости меня, — выдохнула она, и это было похоже на стон.
— Прости? — Оля, сидевшая напротив в кресле, рассмеялась сухо, беззвучно. — За что? За то, что ты накануне важнейших съёмок устроила себе отпуск в угаре? За то, что твои подруги, вызвали меня, потому что ты стала обузой? За то, что ты в машине вела себя неадекватно?
— Я не помню… — начала Лена.
— Вот это самое страшное! — Оля вскочила. Её сдержанность лопнула. — Ты не помнишь! А могла бы проснуться в незнакомой постели, или в канаве, или на первых полосах жёлтых газет! И всё, чего мы добивались все эти годы — группа, карьера, эта чёртова «Mama Lover» — всё бы полетело к чёрту! Из-за чего? Из-за твоей детской обиды? Из-за того, что тебе кажется, что я «выхожу на первый план»?
— Это не кажется! — закричала в ответ Лена, тоже поднимаясь. Стыд сменился старой, знакомой болью. — Это правда! Ты уходишь. Ты уходишь в свою работу, в свой мир, где тебе не нужны мои амбиции и мои комплексы! Ты становишься сильнее, увереннее. А я… я остаюсь той же истеричкой, которая может только командовать и ревновать! И я не знаю, как это остановить! Я пытаюсь заглушить это, забыть… и вот к чему это приводит!
Оля подошла к ней вплотную. Слёз в её глазах не было. Только усталость и какая-то стальная решимость.
— Ты хочешь знать, как это остановить? Перестань бороться со мной. Начни бороться за меня. И за нас. Не как за часть своего проекта Лена Темникова в группе SEREBRO, а как за то, что важнее любой сцены. Я не ухожу, я пытаюсь выжить в группе, рядом с тобой. Но ты делаешь это невыносимым. То холодной войной, то вот таким… саморазрушением.
Лена смотрела на неё, и в её глазах наконец-то, сквозь туман стыда и похмелья, пробилось понимание. Не оправдание, а именно понимание.
— Я боюсь, — тихо призналась она. — Боюсь, что если я перестану контролировать всё — сцену, тебя, себя — то всё рассыплется.
— Оно уже рассыпается, Лена, — голос Оли сломался. — Прямо на наших глазах. Сегодня ночью оно чуть не рассыпалось окончательно. Выбор за тобой. Либо мы пытаемся собрать это заново, либо завтра в машине мы просто отснимем красивую картинку для нашего общего надгробия.
Они смотрели друг на друга посреди ночи, измотанные, израненные и запутавшиеся. Но впервые за долгое время между ними не было лжи. Была только ужасающая, неприкрытая правда. И в ней, как это ни парадоксально, была крошечная точка опоры.
Всё же, они нашли в себе силы прожить эту ситуацию, и двигаться дальше в одном направлении. На это потребовалось несколько дней, но обе нашли пути друг к другу снова. Как они это делали раз за разом, из года в год. Возможно, в этом им помог гастрольный график, где они отжигали под новый трек каждый раз как в первый раз.
— Ты понимаешь, что без твоего голоса в припеве эта песня была бы просто милой пустышкой? — голос Лены, слегка хриплый после концерта в Нижнем Новгороде, прозвучал тихо, почти исповедально.
Она стояла в дверях тесной гримёрки, прислонившись к косяку, и смотрела, как Оля аккуратными, усталыми движениями снимает макияж. Глаза их встретились в зеркале.
— Я в студии слушала сведение и поняла: вот этот надрыв, эта лёгкая хрипота — они делают «Маму Любу» не попсой, а гимном. Твоим гимном. — продолжила Лена.
Оля замерла с ватным диском в руке. Месяц. Целый месяц с той ночи, когда она, стиснув зубы от обиды и страха, везла по ночному городу неадекватную Лену. Тогда она думала, что всё — группа, их общее безумие, эта хрупкая магия — разбилось вдребезги. Но утром был разговор. Не крики, не обвинения, а тихий, трудный разговор на кухне, за чашками остывшего кофе. Они говорили о страхах. Лена — о страхе стать невостребованной, быть оттеснённой на второй план. Оля — о страхе никогда не выйти из тени, навсегда остаться просто «бэк-вокалисткой с характером». Они плакали, смеялись сквозь слёзы и договорились попробовать снова. Не как лидер и ведомая, а как две половинки одного целого.
— Без твоего первого куплета, Лен, это был бы просто заводной мотивчик, — ответила Оля, наконец обернувшись к ней. В её глазах не было и тени былой настороженности, только усталость и какая-то тёплая, глубокая искренность. — Ты — тот магнит, который к сцене притягивает. Всегда им была. Я просто… добавила красок.
Это было больше, чем перемирие. Это был новый договор. Лена кивнула, и по её лицу, очищенному от сценического грима, пробежала тень улыбки — не привычной глянцевой улыбки звезды, а какой-то облегчённой, почти детской.
— Максим сегодня звонил, — Лена сделала шаг вглубь комнаты, наблюдая за действиями Оли. — Говорит, в Ego в восторге от нашего «хаотичного синергетичного образа». Думают, мы специально так выстроили динамику: холодная блондинка-загадка, дерзкая брюнетка-заводила и огненная шатенка-бунтарка.
— А мы и не выстраивали, — усмехнулась Оля, складывая вещи. — Мы просто… взорвались в одной точке. Сначала друг против друга, а теперь — вместе.
Они рассмеялись одновременно, и этот смех снёс последние остатки неловкости. Этот месяц был бешеным, сюрреалистичным вихрем. Концерты, где залы, от переполненных столичных площадок до провинциальных ДК, ревели «Мама Люба, давай-давай!» хором, заглушая музыку. Бесконечные перелёты, автобусные переезды, где они спали, привалившись друг к другу. Тусовки после шоу, на которых они появлялись неразлучно: Лена с изящной улыбкой, Оля с вызывающим смехом, Настя с её милой и загадочной улыбкой, но всегда в одном порыве, обмениваясь взглядами, полными понимания. Пресса взахлёб писала о «новом взлёте группы SEREBRO», о «силе женской дружбы», о «сексуальных красотках российской эстрады». Настя лишь качала головой, глядя, как две эти кошки, наконец, не делят сцену хотя бы на какое-то время, а дополняют друг друга, как пазл, сложившийся в идеальную, бьющую через край картинку.
Клип, снятый за один день в салоне Mercedes-Benz, стал их манифестом. Никаких пафосных нарядов и сложных хореографий. Просто они — в легких платьях, с растрёпанными волосами, поющие в камеру, корчащие рожи, обнимающиеся, и сходящие с ума под музыку. Они вели себя так, как чувствовали: свободно, развязно, по-настоящему. И народ это считывал. Миллионы просмотров на YouTube за несколько недель. Пародии плодились со скоростью вируса: школьники в спортзале школы, офисные работники в перерывах, даже солидные телеведущие в эфире в шутку выкрикивали «Давай-давай!». Они смотрели эти ролики вместе, в ночном автобусе, или в салоне самолета, освещённые светом экранов телефонов, и хохотали до слёз и боли в животе, чувствуя, что стали частью чего-то большего, чем просто поп-группа.
— Страшно? — спросила Оля приглушённо, когда их самолёт летевший в Рим, вошёл в зону турбулентности над Альпами, и стюардесса попросила пристегнуться. Она смотрела на Лену, которая, стиснув подлокотники, вглядывалась в тёмную пустоту за иллюминатором.
— Перед итальянскими продюсерами? Перед съёмками? Нет, — Лена медленно перевела на неё взгляд. В её глазах отражалась подсветка салона. — По-настоящему страшно было тогда, в ту ночь в клубе и утром после. Когда я осознала, что из-за своей глупой гордыни и страха могу разрушить это всё. Наше безумие, нашу связь. Без тебя, Оль, оно не имеет смысла. Это был бы просто шоу-бизнес. А так… это наша жизнь.
Оля не нашла слов. Она просто молча разжала её пальцы, впившиеся в подлокотник, и крепко обхватила её ладонь своей. Их руки сплелись в темноте салона. Слова были излишни. Впереди лежала Европа, сияющая огнями где-то внизу, контракт с Ego, фотосессии, интервью на английском и итальянском, новые амбиции.
Самолёт «Аэрофлота» приземлился в Риме с опозданием. В салоне стояла та особая, вымотанная тишина, которая наступает после долгого перелёта, когда все ресурсы исчерпаны.
— Всё, я больше никогда в жизни не сяду в кресло 12А, — проворчала Оля, тяжко поднимаясь с кресла. — Оно скрипит ровно так, как у меня сейчас в голове.
— Зато у тебя было три апельсиновых сока и ты всех угощала, — не открывая глаз, произнесла Лена, укутанная в плед. — Я это ценю. Но теперь у меня аллергия на цитрусовые. По ассоциации. Но твои духи не в счёт.
Оля усмехнулась и потянулась, чтобы снять с полки её сумку. Это был новый, отточенный жест — не услуга, а часть их общего ритуала.
Их сопровождала усиленная команда. Впереди, с видом полководца, прокладывала путь через толпу в аэропорту Вакулина. В строгом черном костюме, постоянно на телефоне, она была воплощением спокойной, железной эффективности. Её непосредственное присутствие было решением Ирмы и Максима.
«Девочки, вы теперь не просто артистки, вы — актив, который мы выводим на международный рынок, — сказала Ирма на совещании в Москве, куря сигарету одну за одной. — Ксеша и Настя — лучшие в своём деле, но им нужен тыл. Ленчик, ты — стратег. Твой профессионализм нужен теперь не в тени, а на передовой. И да, — она пристально посмотрела на Лену и Олю, — мне нужны глаза и уши. Чтобы ваша… истерия, — она произнесла это слово с лёгкой улыбкой, — работала на вас, а не против. Чтобы ни один итальянский папарацци не выудил историю про «русских див, которые иногда ненавидят друг друга». Гарантии мне нужны».
И вот Вакулина здесь. Она решала вместе с Ксешей всё: от размещения багажа до того, чтобы в каждом отеле в мини-баре заранее убрали весь алкоголь, зная, на что горазды девчонки
— Номер сьют, как договаривались, — отчеканила она, раздавая ключи-карты в лобби отеля в центре Рима. — Лена, Оля — ваш 204. Настя — твой рядом 203. Я — выше в 308. По всем вопросам не стесняйтесь. Ксеша уже на месте, согласовывает завтрашний график съёмок. В восемь утра — сбор в лобби. Завтрак заказывайте в номера.
Их номер был просторным, с огромным окном, выходящим на крыши города, и мягкой большой кроватью, которая занимала внушительную часть комнаты.
— Опять эти подушки из перьев, — вздохнула Лена, швырнув одну из них в кресло. — У меня от них чихание.
— А я люблю, — заявила Оля, утыкаясь в свою подушку лицом. — Как облако.
— Ты и есть моё облако. Грозовое, — Лена улыбнулась и повалилась на кровать рядом с ней.
Вечером после съёмок для местного глянца команда собиралась в номере у Вакулиной. Это был её «оперативный штаб». На столе — ноутбуки, зарядки, итальянские карты, пачки сигарет.
— Завтра интервью в Rai 1, — голос Вакулиной был спокоен, но в нём слышалась сталь. — Вопросы прислали заранее. Вопрос про «конкуренцию внутри группы» зачёркнут. Если спросят внезапно — стандартный ответ: «Мы три части одного целого, у каждой своя сила». Лена, не углубляйся в философию. Оля, не шути про «драки за лучший сценический наряд». Настя, твоя роль — мягко направлять разговор в сторону музыки. Всем всё понятно?
Девочки кивнули. Макарова сидела, скрестив ноги, и пила эспрессо. Она заранее настраивалась на новый уровень, но зная темперамент девчонок, готовилась ко всякому.
— Лен, у тебя намечается лёгкая простуда, — вдруг сказала Ксеша, глядя на неё с балкона, прикуривая сигарету. — Голос нужно беречь. Я закажу мёд и имбирь.
— Спасибо, мама, — пошутила Лена, но было видно, что ей приятно.
Ссоры всё же случались. Они были неизбежны, как грозы в жаркий день. Усталость, давление, мелкие раздражения накапливались.
— Я сказала, что тот вариант аранжировки был лучше! — голос Оли, обычно хриплый, стал резким. Они ехали в затемнённом автобусе из Милана в Неаполь, и все пытались спать.
— А я сказала, что он перегружает припев! — парировала Лена, не открывая глаз. — Мы уже обсуждали. Тема закрыта.
— Для тебя закрыта, когда ты считаешь себя правой! — возмущенно посмотрела Оля на Лену.
— Оль, ради бога, не сейчас… — цокнула языком Лена, отворачиваясь к окну.
Напряжение вновь повисло в воздухе. Настя притворилась спящей. Ксеша залипла на фильм в ноутбуке. Макарова что-то сосредоточенно печатала в телефоне. Вакулина, сидевшая впереди, медленно повернула голову, но не вмешалась. Она наблюдала.
Молчание длилось минут десять. Потом Оля, глядя в тёмное окно, прошептала:
— Прости. Я просто… ненавижу эту дорогу. Меня от неё тошнит.
Лена вздохнула. Не театрально, а по-настоящему устало. Потом потянулась и взяла Олю за руку:
— Держись. Сколько осталось, Ксеш?
— Час, — донёсся голос с переднего сиденья.
— Час продержимся, — сказала Лена, не отпуская её руку. — Вместе.
Их связь, та самая, странная, взрывная сила, что связывала их, сработала. Ссора не растаяла, а как будто преобразовалась во что-то другое — в обоюдное понимание этой сумасшедшей усталости, в котором они были соучастницами.
Концерт в маленьком, но легендарном клубе прошёл на ура. Итальянцы кричали «Mama Lover!» и не хотели их отпускать. Вернувшись в отель на берегу залива, команда выдохнула. Вакулина разрешила ужин на террасе.
За столом сидели все: Лена, Оля, Настя, Темерханова, Макарова, и сама Вакулина. Принесли несколько разнообразных блюд для каждой.
— Знаете, — вдруг сказала Настя, играя вилкой, — когда вы там, на сцене, смотрите друг на друга во время второго куплета… это выглядит так, будто вы придумали какую-то тайну на глазах у всех.
— Мы и придумываем, — улыбнулась Оля. — Каждый раз новую.
— Главное, чтобы тайна не стала достоянием жёлтой прессы, — с лёгкой, но чёткой интонацией добавила Вакулина. — Сегодня было хорошо. Очень. Вы держались как единое целое. Так и продолжайте.
— За нашу команду. Без вас мы бы разорвались на части ещё в Шереметьево. — Лена подняла стакан с соком.
— За команду, — хором откликнулись остальные.
Позже, в их общем номере, Лена, стоя у окна выдыхая сизый дым, смотря на огни Неаполитанского залива, сказала:
— Вакулина сегодня почти похвалила. Это как получить орден.
— Она просто видит, что у нас получается, — ответила Оля, уже лёжа в кровати. — Что мы… контролируем это.
— Контролируем? — Лена обернулась с усмешкой, и глубоко затянулась сигаретой вновь. — Оль, мы этим живём. Этим безумием. Его не контролируют, в него просто погружаются с головой. И хорошо, если рядом есть тот, кто знает, как выплыть.
Оля промолчала, просто откинула край одеяла. Немое приглашение расслабиться и лечь рядом. Лена потушила сигарету, и закрыла окно. Спустя мгновение она оказалась в тёплых Олиных объятиях, отпуская от себя все негативные мысли.
На следующий день интервью на радио закончилось на высокой ноте — ведущий был очарован их смесью хорошего английского, плохого итальянского «чао, грацие» и бешеной энергетикой, которая не нуждалась в переводе. Съёмки на телеканале прошли в режиме «весёлого хаоса», который итальянцы обожают. И когда микрофоны выключили, а софиты погасли, Вакулина, изучая расписание в телефоне, произнесла магическую фразу:
— До вылета в Москву — сорок восемь часов. Считайте их своими. Правила помните?
Ксеша, с лицом сурового ангела-хранителя, тут же вступила:
— Правило первое: никаких сольных выходов в свет. Вы — стая. Правило второе: телефоны заряжены, геолокация включена. Правило третье: если чувствуете, что ситуация выходит из-под контроля — мой номер на быстром наборе. И да, — она пристально посмотрела на Лену и Олю, — «под контролем» я имею в виду не только папарацци. Я про всё.
Настя Макарова, просто вздохнула: «Я с вами». Она знала, что её отпуск — понятие условное.
На следующий день, гуляя по городу, они оторвались от Макаровой именно здесь, в лабиринте узких улиц с роскошными витринами. Это был их молчаливый сговор.
— Смотри, это же полная ерунда за такие деньги, — Оля тыкала пальцем в платье с ценником, от которого могло закружиться голова.
— Ерунда, — согласилась Лена, примеряя солнцезащитные очки. — Но в этой ерунде есть шарм безумия.
— Твой шарм безумия и так стоит миллион, — сарказничала Оля, заходя в магазин. — Зачем переплачивать?
Они не покупали почти ничего. Они просто были вместе — две русские девушки, громко смеющиеся, спорящие о фасонах, перешептывающиеся на родном языке. Это был их способ надышаться перед бурей. Настя следовала за ними на почтительной дистанции, отбивая сообщения Вакулиной: «Всё спокойно. Спорят о стоимости нарядов. Угрозы миру нет».
Вечером же, они решили расслабиться, проигнорировав наставления Ксеши, они рванули в клуб. Макарова сквозь зубы пыталась переубедить их в этой затее, но тщетно. Клуб был другим уровнем. Не туристическая ловушка, а место, куда приходила местная богема — стильная, раскрепощённая, с налётом лёгкой пафосной усталости. Музыка была плотной, давящей, пульсирующей в самом основании черепа.
Макарова, в своём самом нейтральном чёрном брючном костюме, чувствовала себя как рыба-прилипала на дискотеке акул. Она устроилась за столиком с видом на танцпол и бар, её миссия была ясна: наблюдать и не дать случиться международному инциденту.
Лена и Оля растворились в толпе. Они танцевали не для кого-то, а для себя и друг для друга. Это был странный, почти ритуальный танец — не соблазнение, а диалог. Оля, прибегнув ко всем плюсам своего танцевального прошлого, здесь отдавалась движению полностью, с той самой «развязной непринуждённостью», что была в их клипе, но теперь без камер. Она видела всё: как парочка в углу делила тонкую сигарету с особым, не табачным запахом, как девушка у бара, не скрывая, сыпала что-то в бокал подруги под общий смех, как здесь дышали другой, более опасной свободой. И её это и манило, и настораживало.
К ним то и дело подходили знакомиться красивые, ухоженные, уверенные в себе парни и девушки.
— Ты русская? В тебе невероятный огонь… — молодой человек с идеальной укладкой пытался завести разговор с Олей прямо на танцполе. Оля, примерно понимая что он спрашивает на итальянском, не прекращая двигаться, ухмыльнулась и крикнула ему на английском, надеясь, что он поймет:
— Огонь — для шоу! За кулисы вход закрыт! — И потянула за руку Лену, будто отгораживаясь ею.
Лена, в свою очередь, отбивала атаки с холодной, почти царственной иронией. К ней подошла девушка с хитрыми глазами и предложила «попробовать настоящий Неаполь».
— Спасибо, дорогая, — сказала Лена сладким голосом, от которого мог замёрзнуть коктейль. — Но мы уже попробовали пиццу «Маргарита». И нам хватит.
Лена не знала языков в идеале, как знала Оля, но была научена заранее неким фразам, что бы сгладить обстановку. Они отшучивались, отбивались сарказмом, но между ними пробегали токи ревности — не грубой, а острой, игольчатой. Когда кто-то задерживал взгляд на одной слишком долго, вторая тут же оказывалась рядом, касаясь плеча, поправляя прядь волос, приобнимая — немой, но понятный маркер: «Моя. Наша территория».
Тем временем Макарова за их столиком вела свою битву. К ней подсел симпатичный итальянец, пытавшийся объяснить что-то про архитектуру барокко.
— I love pizza...and Eros Ramazzotti... — выдавила Настя в ответ на его тираду, чувствуя себя идиоткой. Её мозг был занят другим: она видела, как Оля слишком пристально смотрит в сторону бара, где смешивали какие-то разноцветные коктейли, как Лена, смеясь, всё же взяла предложенный кем-то шот, но, встретившись с ней взглядом, едва заметно покачала головой — «всё под контролем», как вокруг них сгущалась атмосфера лёгкого, доступного порока.
«Это какой-то вселенский пиздец, — думала Настя, вежливо улыбаясь своему собеседнику. — Это же только начало. Пробный вылет. А что будет, когда начнётся настоящий тур? Когда усталость свалит с ног, а соблазны будут на каждом шагу?»
Она ловила взгляды своих подопечных. Лена поймала её взгляд и подмигнула — дерзко, почти нагло. «Расслабься, мол, всё схвачено». Но Макарова видела больше. Она видела ту самую страсть, что висела между ними — не только творческую, а живую, человеческую, грешную. Она была и топливом, и порохом. И она чувствовала, как на неё ложится тяжесть этой ответственности. Не просто менеджера, а хранителя этого хрупкого, взрывчатого равновесия.
Под утро, когда они вывалились из клуба на прохладный неаполитанский воздух, все трое были измотаны, но заряжены адреналином.
— Ну что, Насть, — Оля обняла её за плечи, пахнущая духами и сигаретным дымом. — Выучила новые слова?
— «Пицца», «спасибо» и «я менеджер, и сейчас я убью своих артистов», — мрачно пошутила Макарова.
— Отличный набор, — рассмеялась Лена, садясь в такси. — Для начала — то, что надо.
В машине они ехали молча. Оля смотрела на пустеющие улицы, Лена откинулась на сиденье, закрыв глаза. Настя рядом с водителем чувствовала эту тишину — не пустую, а наполненную невысказанным. Она понимала: этот вечер был не просто гулянкой. Это была репетиция. Проверка на прочность их нового союза в мире, где правила были другими, а соблазны — на каждом углу. И они её, кажется, прошли. Но Макарова уже знала — впереди будет только жарче. И её усталость была усталостью солдата, который видит перед собой не конец марша, а только начало долгой, долгой войны.
Второй день свободы был более спокойным. Они выбрались погулять, заранее предупредив всех об этом, но попросив не ходить за ними по пятам.
Вечерний город был другим — тёплым, томным, пропитанным запахом жареных каштанов, моря и старого камня. Они шли держась за руки, будто между ними существовало невидимое силовое поле, притягивающее их друг к другу.
— Смотри, кот, — Оля указала на упитанного усача, важно восседающего на крыше «Фиата».
— Вылитый Фадеев, когда расслабленный. — Только у Максима взгляд не такой презрительный, — усмехнулась Лена. — У этого — явно претензии к моему вкусу в обуви.
— А он прав, — Оля оглядела её босоножки на каблуке. — Для таких мостовых это садомазохизм.
— Зато красиво, — невозмутимо ответила Лена, но тут же споткнулась о неровную плитку.
— Красиво и клинически глупо. Держись за меня, бестолочь. — Оля мгновенно поймала её за локоть.
Этот сарказм был их языком нежности. Подколка, за которой скрывалось «я тебя не отпущу».
Они нашли маленькую тратторию вдали от туристических троп. Хозяин, пожилой мужчина, не говорящий ни слова по-английски, как Оля не пыталась с ним объясниться, просто принёс им то, что считал нужным: бутылку молодого красного, тарелки с брускеттой, потом пасту с морепродуктами, от которой пахло самым синим морем.
— Знаешь, что я сейчас чувствую? — Лена сделала глоток вина, глядя на Олю через пламя свечи.
— Голод? — усмехнулась та в ответ.
— Свободу, — поправила Лена. — Не ту, про которую пишут. А ту… когда не надо никому ничего доказывать. Ни Фадееву, не прессе, не фанатам. Даже нашей команде. Только тебе.
— А мне-то что доказывать? — Оля подняла бровь, играя вилкой.
— Что ты не пожалеешь, что осталась. Что не сбежала, когда я вела себя как последняя дура. — А, это... — Оля отмахнулась. — Я уже забыла. Я вообще много чего забываю. Например, как зовут того парня из нашего клипа «Не время».
— Его зовут Егор, — мгновенно выдала Лена.
— Вот видишь! Ты помнишь всякую ерунду, а я — важное. Что ты — не дура. Ты — Темникова. Иногда невыносимая, но всегда — моя. — Оля пронзила её взглядом своих карих, но тут же отвела его.
— Как же ты божественно права, любимая, — ласково ответила ей Лена, ловя её эмоции, прекрасно зная, что Оля в секунду растает от этих слов.
Вернувшись в номер, они переоделись и с облегчением вздохнули. Пока Оля выключала верхний свет, Лена, с невинным видом, достала из внутреннего кармана джинсовки аккуратно свёрнутую самокрутку.
— Откуда? — глаза Оли округлились.
— Из клуба. Тот, с претензиями на неаполитанскую корону. Сунул в карман, когда ты отвернулась, со словами «для красивых русских дам». Ну, я не стала оскорблять гостеприимство. — хихикнула Лена.
— Темникова, ты безумная... — прошептала Оля, но в её глазах вспыхнул азарт. — Вакулина нас убьёт. Сначала медленно, потом болезненно.
— Вакулина спит. А мы — живём. Немного. Только для настроения. — поманила Лена Олю за собой, прикуривая на ходу.
Они затянулись, сидя на полу у кровати. Действовало быстро и мягко, растворяя последние остатки напряжения. Их накрыла волна идиотического, безудержного смеха.
— Помнишь, как на съёмках «Мамы Любы» ты чуть не въехала в припаркованную машину? — смеялась Лена, валяясь на ковре.
— А ты сказала, что это «новый тренд — въедь в жопу — раздавай автографы!» — вспомнила Оля, давясь от смеха. — А пожарная сигнализация? — вдруг спохватилась Оля, задирая голову к потолку. — Она же чувствительная!
— Не сработает, — махнула рукой Лена, но всё же встала и распахнула дверь на террасу. — Выходи. На свежий… воздух свободы.
Они вышли на небольшую террасу. Внизу гудел ночной город, огни мигали, как далёкие звёзды. Воздух был тёплым и волнующим. И тут смех сменился чем-то другим. Более острым, более голодным. Оля прислонилась к перилам, Лена встала перед ней, закрывая собой пространство к отступлению. Расстояние между ними исчезло. Их губы встретились не в нежном поцелуе, а в дерзком, жадном столкновении — со вкусом вина, дыма и той самой свободы. В нём было всё: месяцы напряжения, ревность, злость, нежность, безумная радость от того, что они всё ещё здесь, вместе, на краю мира и их личной грёбанной трагедии.
Лена отстранилась, её дыхание было прерывистым. Она обвела взглядом освещённые окна соседних зданий, крыши, где могли быть любые глаза.
— Нас сейчас может спалить кто угодно, — прошептала она, но в её голосе не было страха. Был вызов.
— Тебе разве не все равно? — хрипло ответила Оля, притягивая её обратно. — Вообще наплевать.
Это была та самая свобода, которой не было в России. Не просто отсутствие тотального контроля, а ощущение, что они могут быть кем угодно. Даже вот этими двумя безумными девушками, целующимися на террасе в центре Неаполя, не боясь никого.
Они оторвались от перил, сплетённые в один горящий узел, и, спотыкаясь, смеясь сквозь поцелуи, прошли обратно в номер. Дверь на балкон осталась открытой, впуская ночной воздух.
— Подожди, — Оля остановила её, уже скидывая с Лены худи. — Ты уверена?
— В чём? — Лена прикоснулась губами к её шее, заставляя Олю вздрогнуть. — Что хочу тебя? Абсолютно. Что это безумие? Ещё бы. Что завтра мы, возможно, пожалеем, потому что не выспимся? — Она откинула голову, чтобы посмотреть Оле в глаза. В её взгляде горело озорство и та самая, давно скрываемая страсть. — Ни капли.
Они оказались на огромной кровати. Теперь не было спешки, только медленное, исследующее любопытство. Сарказм растворился, уступив место шёпотам, которые были смешными, нелепыми и невероятно искренними.
— Твоя кожа пахнет морем, — пробормотала Лена, касаясь губами её ключицы. — Это потому что мы в прекрасном месте, — засмеялась Оля, запуская пальцы в её волосы.
— Не только поэтому. Это твой естественный аромат. Ты пахнешь свободой и дерзостью. — подняла бровь Лена.
— Романтично до тошноты. Заткнись лучше. — усмехнулась Оля, перекрывая ей рот очередным поцелуем.
Но она не хотела, чтобы Лена замолкала насовсем. Хотела слышать этот голос — хриплый, низкий, принадлежащий только ей в эту секунду. Их прикосновения были одновременно нежными и требовательными, будто они заново открывали карту друг друга, находя старые шрамы и новые чувствительные точки. Каждый вздох, каждый смешок, каждое содрогание было частью их общего, приватного безумия.
Адреналин и эйфория постепенно отступили, сменившись глубокой, приятной истомой. Они лежали, сбросив одеяло, потому что лежать кожа к коже было жарко. Ночь за окном стала тише, только далёкий гул мопеда иногда нарушал тишину. Они не спали, говорили обо всем. Шёпотом, как заговорщики, делящие самую главную тайну на свете.
Лена лежала на спине, одна рука под головой, другая — прижимала Олю к себе, пальцы слегка водили по её коже. Она смотрела в потолок, но видела что-то своё.
— Я никогда так не теряла голову, — её голос прозвучал тихо, без привычной стальной оправы. Он был голым, как и она сейчас. — Даже в самом начале, когда всё было впервые. Это… страшно.
Оля повернулась на бок, подперев голову рукой. Её взгляд скользил по профилю Лены, по линии скулы, по ресницам, по едва приоткрытым губам.
— Что именно страшно? — мягко спросила она.
— Что я не контролирую. Ни тебя. Ни себя рядом с тобой. Я всегда всё контролировала. Группу, имидж, даже свои срывы — они были запланированным хаосом. А это… — она сделала жест, не отрывая руки от Олиного тела, — это стихия. В которую я просто падаю.
Оля наклонилась и прикоснулась губами к её плечу. Просто так. Без страсти, ради самого прикосновения.
— А я люблю в тебе это. Твоё падение. Оно самое честное, ты же помнишь, почему мы поём об этом в «Давай держаться за руки»?
— Я всё понимаю, Оль. Но мне не нравится, — вдруг выдохнула Лена, закрывая глаза, — что я перестала быть центром. Не на сцене — там всё в порядке. А… в жизни группы. Ты больше общаешься с прессой, потому что знаешь английский. Ты ближе к Максу в студии, потому что пишешь тексты. Я иногда чувствую себя… лицом. Красивой вывеской. А механизм работает вокруг меня.
Она высказала это. Ту самую червоточину, что грызла её всё это время, даже после перемирия. Не ревность к успеху, а ревность к значимости. Оля не стала отнекиваться или сразу успокаивать. Она приняла эту боль как факт.
— Лен, — её пальцы мягко провели по виску Лены, отодвигая прядь волос. — Лидерство… Оно не в том, кто даёт больше интервью. Оно в том, кто держит удар. Когда у меня не получался тот самый срыв в «Маме Любе», кто три часа сидел со мной в студии, пока я не выдохлась? Ты. Когда Настя паниковала перед первым большим сольным выходом, кто её вытолкнула на сцену со словами «зажги, как тогда в клубе»? Ты. Макс решает, что и как будет. Команда решает. Но стержень — это ты. Без тебя мы просто разрозненные ноты.
— Но ты растешь, — настаивала Лена, открывая глаза. В них была уязвимость, которую она никому не показывала. — Творчески. Ты пишешь. У тебя есть то, что останется, когда шумиха утихнет. А у меня? Красивые фото в архиве?
— У тебя есть группа, которую Макс создал благодаря тебе, — мягко, но отчетливо сказала Оля. — И есть я, которая пишет, в том числе, и о тебе. Каждая строчка, которую я приношу Максу, пропущена через тебя. Ты — мой главный редактор и муза, сама ведь знаешь об этом.
Она хотела оставить разговор на этом, но Лена, разгорячённая откровенностью ночи, копнула глубже. В самое больное.
— А Фадеев? — её голос стал тише, но в нём зазвенела та самая, старая, едкая ревность. — Он смотрит на тебя не как на соавтора. И ты это знаешь.
Оля вздохнула. Не от раздражения, а от усталости — не физической, а от необходимости снова и снова доказывать очевидное. Она приподнялась, чтобы смотреть Лене прямо в глаза. В свете, пробивающемся с улицы, её лицо было серьёзным.
— Максим — гений, провокатор и человек со своими странностями, — произнесла она чётко. — Да, он может смотреть. Может говорить комплименты. Может создавать ситуации. Но, Лена. — Она взяла её лицо в свои ладони, заставив сосредоточиться только на себе. — Я люблю тебя. Только тебя. Даже когда ненавидела, всё равно любила. Это не выбор, это диагноз. Фадеев может быть хоть самим Мефистофелем с новым жирным контрактом в руках. Моя душа, если она у меня вообще осталась после всего этого, — она твоя. Всё остальное — рабочие моменты.
Лена смотрела на неё, и в её глазах боролись недоверие, надежда и та самая, всепоглощающая страсть, что свела их. Она отчаянно хотела верить.
Вместо слов Оля наклонилась и поцеловала её. Нежно, но с бездонной глубиной, не давая ей опомниться.
— Я устала тебя в этом переубеждать, — прошептала она, отрываясь на миллиметр, их губы всё ещё соприкасались. — Буду доказывать. Каждый день, вот так.
И она снова поцеловала её, а её руки скользнули по бокам Лены, прижимая её к себе, стирая любое расстояние, любую возможность для сомнений. В этом прикосновении была вся её правда — грубая, неидеальная, но абсолютно искренняя.
Лена ответила на поцелуй, и в её ответе наконец-то сдалась последняя крепость недоверия. Она обвила Олю руками, притянув к себе, больше не зная, за что держаться в этом безумном трэше из эмоций, славы и страха. Они лежали, сплетённые, и разговор сменился языком тактильности: лёгкие поцелуи в уголки губ, в основание шеи, пальцы, переплетённые между их телами, лбы, прижатые друг к другу.
— Я верю тебе, — выдохнула Лена прямо в её губы. Это было не поражением, а выбором. Самым трудным и самым лёгким в этом моменте.
— И хорошо, — улыбнулась Оля, и в этой улыбке была вся её дерзкая, нежная сущность. — А теперь давай спать. Завтра, вернее, сегодня, нас ждёт Вакулина, самолёт и куча дел. Нам нужно набраться сил.
— Для чего? — лениво поинтересовалась Лена, уже чувствуя, как сон медленно накрывает её, убаюканную теплом Олиного тела и тишиной после бури.
— Для всего, — просто сказала Оля, устраиваясь у неё на груди, идеально вписываясь в изгиб её тела. — Для нового дня, для Европы, для нас.
Они всё ещё не могли уснуть. Электричество под кожей не утихало, а лишь сменило частоту — с жаркой на тёплую, мерцающую. Лена потянулась к пачке сигарет на прикроватной тумбе.
— Выходим, — сказала она не вопросом, а констатацией.
— Замёрзнем, — пробормотала Оля, но уже приподнималась вслед за Леной.
Они нашли на полу сброшенную простыню, завернувшись в неё, как в один общий кокон, оставив плечи и руки свободными. Ткань драпировалась вокруг их тел, подчёркивая изгибы, скрывая и открывая одновременно. Это было дико сексуально — не нарочито, а по-домашнему, эта общая уязвимость, прикрытая лишь тонким полотном.
Они вышли на террасу. Ночной воздух обнял их прохладой, от которой кожа покрылась мурашками. Они прислонились к холодным перилам, и Лена закурила, протянув сигарету Оле. Та взяла, их пальцы встретились — такие тёплые и такие привычные касания.
Лена откинула голову, выпуская дым в тёмно-синее небо, но её взгляд был прикован к Оле. Та стояла, опершись на перила, профилем к городу. Сигарета в её пальцах тлела ровной точкой, дым струился и растворялся в ночи. Огни Неаполя сверкали внизу, как рассыпанные самоцветы, и отражались в её глазах — тёмных и задумчивых.
— Охуеть просто, как ты красива, — вырвалось у Лены шёпотом, не как комплимент, а как открытие. — Прямо сейчас. Вот так. С этой сигаретой, с этим… отрешённым видом. Как будто ты видишь что-то, чего не видит никто.
— Я вижу тебя. И мне больше ничего не нужно. — Оля повернула к ней голову, усмехнувшись.
Они поменялись местами в их немом танго. Теперь Оля встала позади, обвила Лену руками, прижалась к её спине, уткнувшись носом в шею. Лена откинула голову ей на плечо. Они курили одну сигарету на двоих, передавая её из руки в руку. Это был их старый ритуал — курить обнявшись.
— Помнишь, мы говорили, куда уедем, когда всё это кончится? — голос Оли, звучавший прямо у её уха, был низким, вибрирующим.
— В Испанию, — улыбнулась Лена, чувствуя, как губы Оли касаются её кожи. — Домик у моря. Где никто не знает, кто мы.
— А тот шаман в Мадриде… помнишь его странные глаза? Он сказал: «Не здесь. Ваше море — в другой стране. Оно холоднее и более дикое». — добавила Оля, завороженно наблюдая, как Лена выдыхает дым.
— Португалия, возможно, — предположила Лена, закрывая глаза. — Край света. Там, где земля обрывается.
— Интересный вариант, — согласилась Оля, и в её голосе послышалась тоска по чему-то, чего ещё нет. — Три года, Лен. До конца контракта.
В этих словах повисла вся тяжесть их мира. Три года гастролей, прессы, давления, необходимости быть на виду, быть «единым целым» для публики и бороться с демонами наедине.
— Выдержим? — спросила Лена, и её голос, такой уверенный всегда, дал маленькую трещину.
— Не знаю, — честно ответила Оля, крепче сжимая её в объятиях. Её ладони лежали на животе Лены, и та прикрыла их своими. — Иногда мне кажется, что мы сгорим раньше. От этого бешеного темпа. От этой необходимости всё время быть начеку.
— А иногда, — перебила её Лена, — мне кажется, что только это и держит нас на плаву. Это безумие. Без него мы бы разбежались по разным углам и затихли.
— Может, и так. Но я хочу тишины с тобой. Не этой, — она кивнула на спящий город, — а настоящей. Где единственный шум — это море за окном. И твой голос, читающий какую-нибудь книгу вслух.
Лена повернула голову и поймала её губы в коротком поцелуе.
— Три года — это ничего, — прошептала она, говоря больше себе, чем Оле. — Мы прошли через большее. Мы пережили друг друга в разные периоды и в абсолютно разных состояниях. Переживём и это.
— А если нет? — упрямо спросила Оля, прижимаясь лбом к её виску.
— Тогда… тогда мы сбежим. Посреди тура. Взяв билеты на первый попавшийся самолёт в Лиссабон, допустим. И пусть Фадеев, Вакулина и вся команда ищет нас. А мы будем пить портвейн на каком-нибудь утёсе и плевать на всё.
Оля рассмеялась — тихим, счастливым смехом, который сотрясал их обоих, обёрнутых в простыню:
— Ты — романтичная идиотка.
— А ты — моя циничная идиотка. Идеальная пара. — посмотрела Лена на Олю таким счастливым взглядом, что у той перехватило дыхание.
Они докурили сигарету, швырнули окурок в ночь и ещё немного простояли так, молча, слушая, как город начинает потихоньку просыпаться — где-то далеко захлопнулась дверь, стали слышны редкие голоса на улице. Они были двумя островками тепла и голой правды в этом огромном, красивом, чужом мире.
— Возвращаемся, — наконец сказала Оля, целуя её в макушку. — А то простыню всю в табачном дыму пропитаем, и горничная всё поймёт.
— Да и плевать, — буркнула Лена, но позволила увести себя обратно в комнату, в тёплую, пахнущую их любовью постель.
Когда они снова легли, уже не для страсти, а для сна, они лежали, прижавшись друг к другу так плотно, как будто пытались слить свои скелеты в один, чтобы никакие три года, никакие контракты и никакие штормы не смогли бы их разделить. У них был план. Пусть безумный, пусть несбыточный. Их местечко, то ли в Испании, то ли в Португалии, а может и совсем в другом месте. И это было больше, чем мечта. Это было напоминание в предрассветных сумерках Неаполя, под сверкающими огнями чужого, но уже немного своего города.
В самолёте они спали. Не притворялись, а спали по-настоящему, как вырубленные. Лена — у окна, укутанная в авиационный плед, с повязкой на глазах. Оля — рядом, её голова бессильно склонилась на плечо Лены. Их руки, спустившись с подлокотников, почти соприкасались в пространстве между креслами. Настя, сидевшая через проход, смотрела на них с чувством, в котором смешались умиление, тревога и глубокая усталость. Она видела разницу. Между «тогда» — когда они сидели, отвернувшись друг от друга, и «сейчас» — когда даже во сне их тела тянулись к точке соприкосновения.
Чуть впереди через пару рядов шла своя война. За откидными столиками горели экраны ноутбуков. Вакулина, Темерханова и Макарова проводили летучку прямо в полете.
— График на осень — это ад в квадрате, — тихо, но чётко говорила Вакулина, пролистывая календарь. — Запись альбома — приоритет. Это минимум четыре дня в неделю. Плюс репетиции к концерту Бритни. Плюс эта… даб-степ вечеринка. Это что вообще такое, Ксеш?
— Это новый тренд, Лена, — ответила Ксеша, её лицо было бледным от недосыпа, но глаза горели. — Эпатаж, клубная культура, смешение жанров. Чика из Перми — это мем, но мем с бешеной популярностью. Это нужно для хайпа, для молодой аудитории. Но да, это дополнительная нагрузка.
— Нагрузка — это мягко сказано, — вздохнула Макарова, делая пометки. — Девочки на взводе. Эта поездка их и зарядила, и вымотала. Нужно дать им день-два просто выдохнуть.
— Дня не будет, — покачала головой Вакулина. — Завтра в 10:00 сбор в ПЦМФ. Ирма и Максим Александрович хотят видеть всех. Итоги и новые задачи. Девочкам нужно быть в форме, и ментально и физически.
Она бросила взгляд назад, где спали её подопечные. Её профессиональный взгляд отмечал неестественную бледность Лены под повязкой и слишком глубокий, почти коматозный сон Оли. «Химия», о которой говорила Ирма, работала. Но какая цена за эту химию? Вакулина отогнала мысль. Её работа — следить, чтобы реактор не взорвался.
По прилету, когда все немного перевели дух дома, они в итоге собрались в «английской» комнате в ПЦМФ. За длинным столом собрались все: Лена, Оля, Настя Карпова, Ксеша, Макарова, Вакулина. Присоединились и Денис с Катей, просто в качестве молчаливых слушателей, что бы быть в курсе того, что отвечать прессе. Во главе стола — Ирма, нервно крутя в руках iPad перед собой. На большом экране картинка из Skype показала Фадеева. Который в этот раз был собранным, пил кофе из большой чашки и изучал взглядом каждого, кто попадал на видео.
— Ну что, наши международные звёздочки, — начал Фадеев, и его голос, слегка приглушённый динамиками, заполнил комнату. — Италия приняла. Клип набирает. Движуха есть. Но расслабляться рано. Сейчас самое интересное.
Ирма взяла слово, её голос был деловитым и спокойным:
— По пунктам. Первое и главное — альбом. Максим, тебе слово.
Фадеев приблизился к камере. Его взгляд, даже через экран, был гипнотическим.
— Материал есть, но он сырой. Несколько старых демок будем прорабатывать, вдыхать в них новую жизнь. Сейчас как раз нужно такое звучание. «Мама Люба» — это крючок. Нужен целый мир. Мир нового SEREBRO. Более дерзкий, более европейский, но с нашей русской перчинкой внутри. Запись начнём постепенно. У Оли должно быть еще несколько текстов. Рассмотрим и их. График жёсткий. Помимо этого вы все и каждая по отдельности будете задействованы как на радио так и в телеке. Я буду выжимать из вас всё. И даже то, чего у вас нет. Готовы?
Лена, сидевшая прямо, с идеальной осанкой, первой кивнула. Её лицо было сосредоточенным, профессиональным.
— Готовы. Вопрос: акцент будет на танцевальные треки или будем экспериментировать с саундом?
— Экспериментировать, — без колебаний ответил Фадеев. — Но так, чтобы танцевалось. Ты, Лена, будешь отвечать за вокальные гармонии. Оля, — он перевёл взгляд на неё, — тексты. Углубляйся. Хочу больше этой твоей… шипящей, колючей лирики.
Оля, которая до этого смотрела в стол, подняла глаза на экран и кивнула. Её взгляд был спокоен, но Лена, сидевшая рядом, уловила в нём лёгкое напряжение при обращении Фадеева.
— Поняла, Макс. Постараюсь доработать тексты, — коротко сказала Оля.
— Второе, — продолжила Ирма. — Событие, которое меняет все планы. Команда Britney Spears увидела наш клип и общую историю с вирусными пародиями. Нам предложили выступить на разогреве её концерта в Москве.
В комнате повисла тишина, которую можно было потрогать. Девчонки замерли в креслах. Это был не просто концерт. Это был выход на орбиту мировой поп-индустрии.
— Бритни? — прошептала Карпова, не веря своим ушам.
— Да, — подтвердила Ирма, и в её глазах впервые мелькнула искорка. — Это огромная ответственность. Программа — 30 минут. Ваши лучшие хиты плюс, возможно, кавер на одну из её песен в нашей аранжировке. Репетиции ближе к делу будут ежедневные, хореография высшего пилотажа. Физически и морально нужно быть стальными.
Лена сжала руки под столом. В её глазах вспыхнул тот самый, знакомый всем огонь лидерства и азарта. — Мы справимся, — сказала она твёрдо, и это прозвучало как клятва. — Конечно, справимся, — поддержала Оля, но её голос был более сдержанным. Она уже думала о нагрузке, о том, как впихнуть это в график записи альбома.
— И третье, — Ирма почти улыбнулась. — Для поддержания хайпа и связи с новой аудиторией. Вас пригласили на даб-степ вечеринку «Billboard Party». Выступить совместно с Чикой из Перми. Смешать ваши треки в даб-степ аранжировке.
— Но эта чика там правда отбитая, так что будет интересно, — усмехнулась молчащая до этого Макарова.
— Это… очень специфично. Нужно будет полностью переработать звучание. — усмехнувшись в ответ добавила Ксеша.
— Именно, — сказал с экрана Фадеев. Его голос прозвучал заинтересованно. — Это вызов. Показать, что вы не застряли в одном формате. Что вы живы, дерзки и можете ворваться в любую субкультуру. Оля, твой голос с эффектами дисторшна в даб-степе может звучать бомбически.
Все взгляды снова устремились на Олю. Она чувствовала на себе вес этих взглядов: ожидание Фадеева, аналитический взгляд Вакулиной, поддержку Лены.
— Это интересно, — наконец сказала она. — Но нужно понимать, насколько это будет органично. Не хотим же мы выглядеть клоунами.
— Границу между эпатажем и клоунадой мы и будем искать, — парировал Фадеев. — Вместе.
Далее посыпались вопросы. Ксеша — по графику репетиций и логистике. Макарова — по вопросам контрактов и согласования сет-листа с командой Бритни. Вакулина — по мерам безопасности и взаимодействию с прессой перед таким крупным событием. Лена задавала уточняющие вопросы по музыкальному материалу, Оля — по текстам и сценическому воплощению даб-степ проекта.
Совещание длилось два часа. Когда экран погас, а Ирма объявила перерыв, в комнате воцарилась заряженная, почти звенящая тишина. Планы, обрушившиеся на них, были ошеломляющими. Это был не просто график, это была гора, которую им предстояло покорить. А где-то между этим всем, Лена всё так же снималась в «Реальной любви», они все вместе так же ходили на эфиры радио, участвовали во всевозможных премиях и светских встречах.
Лена вышла в коридор, чтобы налить себе воды. Через мгновение к ней присоединилась Оля. — Португалия или Испания? — тихо сказала Оля, глядя в стену, а не на неё.
— Что? — не поняла Лена.
— Три года, Лен. Посмотри, что нас ждёт в ближайшие три месяца. А потом ещё и ещё. — В её голосе звучало не нытьё, а холодная констатация факта.
— Значит, будем покорять горы. Чтобы с утёса в Португалии вид был ещё красивее. — Лена повернулась к ней и оперлась спиной о кулер.
Оля посмотрела на неё, и в её глазах медленно растаяла тень тревоги, сменившись знакомой, дерзкой искрой.
Впереди была осень, обещавшая быть невероятно жаркой, шумной и безумной. Но теперь у них был не только контракт и амбиции. Они снова напомнили друг другу, что у них был тайный план — домик у моря. И пока это было так, они были готовы на всё.
В один из домашних вечеров, у них дома царил разный темп. Лена, в мягких спортивных штанах и белой футболке SEREBRO с их принтом в машине, двигалась по пространству с методичным спокойствием. Она поливала цветы, протирала пыль с полок и рамок, где были фото со съёмок и смешные распечатки. В руках у неё периодически оказывался надоедливый Кис-Кис. Он забавно чистил усики, сидя у неё на плече, пока она складывала бельё.
— Вот видишь, — говорила она ему тихо, — идеальный порядок. Всё на своих местах. Кроме, пожалуй, нашей личной жизни.
Оля же была эпицентром хаоса. Она сидела за ноутбуком за обеденным столом на кухне, заваленным распечатками, исписанными листами, чашками с холодным кофе и сигаретами. На её лице была маска такой концентрации, что казалось, она пытается силой мысли прожечь дыру в экране. Пальцы выстукивали ритм, иногда она бормотала строчки, закусывая нижнюю губу. Она выливала на бумагу всё: недавние ночи, страх перед концертами, яростную нежность к Лене, её же истерики о недостатке внимания, удушающее давление графика. Это была алхимия — превращение их личного ада и рая в строчки будущих стихов и песен.
И тут началось. Вибрация телефона, разрывающая хрупкую нить мысли. Сообщение в общем чате от Ксеши: «Лена, подтверди, пожалуйста, время завтрашней примерки для журнала». Звонок от Макаровой: «Оль, привет, тут по поводу гонорара за итальянское интервью, нужно уточнить реквизиты…». Не успела положить трубку — новый вызов. Даня Бабичев, с горящими глазами и новой идеей для концепции одного из треков грядущего альбома:
— Оля, привет! Слушай, я тут подумал, а что если мы на втором куплете…
— Дань, я на текстах сижу! — почти взвыла она.
— Ну и что? Это же взаимосвязано! Пять минут!
Пять минут растянулись на пятнадцать. Только она положила трубку — зазвонил телефон с неизвестного номера. Оказалось, журналист из модного глянца, «просто два вопроса». Потом пришло сообщение от Фадеева. Сухое, без приветствий: «Оля, прочитал черновики. Строчки в «Gun» интересные. Раскрой эту тему в припеве. Жду к вечеру».
Оля отшвырнула телефон так, что он заскользил по столу и чуть не свалился на пол. Она вцепилась пальцами в волосы, поглаживая виски, пытаясь сосредоточиться, но сорвалась:
— Да что же это такое! Я не могу! Ни одной спокойной минуты! Они что, думают, я робот, который включается по звонку?!
— Кис-Кис, смотри, — тихо сказала Лена крысёнышу, наблюдая со стороны за этой стихией. — Твоя вторая мама превращается в вулкан. Красиво, да?
Сначала Лена смотрела на это с умилением. Видеть Олю такой — одержимой, живой, творящей — было волнующе. Но постепенно её собственное спокойствие начало давать трещины. Каждый звонок, каждый вздох раздражения Оли вонзался в её тихую, упорядоченную вселенную, как гвоздь. Раздражение копилось тихо, по капле.
Когда телефон Оли завибрировал в очередной раз, Лена не выдержала. Она спокойно подошла к столу, взяла звенящий и мигающий аппарат, провела пальцем по экрану и… выключила его. Полностью. Звонки, сообщения, мир — всё исчезло.
На кухне воцарилась оглушительная, благословенная тишина. Оля уставилась на неё, глаза широкие, полные непонимания и остатков ярости.
— Что ты сделала? У меня там…
— Там — никого, — мягко, но не допуская возражений, сказала Лена. — Сейчас здесь есть только ты. И я. И Кис-Кис, который, кажется, тоже устал от этой нервной встряски.
Оля открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Всё напряжение, вся собранная за день ярость вдруг нашла выход не в крике, а в тихом выдохе. Она была на пределе.
Лена не стала ничего говорить. Она просто обняла её. Крепко, по-домашнему, притянув к себе так, что Оля уткнулась лицом в её живот, в мягкую ткань футболки. Одной рукой Лена гладила её взъерошенные волосы, другой продолжала нежно чесать за ухом крысёныша, сидевшего у неё на плече.
— Всё, — прошептала Лена. — Всё, родная. Выдохни. Они подождут. Мир не рухнет, если ты вечером побудешь человеком, а не артисткой SEREBRO.
Оля обняла её за талию и просто дышала, слушая ровный стук её сердца. Гнев таял, оставляя после себя пустую, сладкую усталость.
— Он требует текст к вечеру, — глухо пробормотала она в ткань.
— Да пошёл он... Ты и так работаешь для него 24/7, подождёт до утра. Или узнает, что такое творческая истерика из-за выгорания. Я с ним поговорю. — у Лены внутри опять проснулась эта нотка злости на Фадеева.
— Ты? — Оля оторвалась и посмотрела на неё снизу вверх. В её глазах было недоумение.
— Я лицо группы, помнишь? — Лена улыбнулась, и в этой улыбке была не ирония, а тёплая, сентиментальная нежность, которая появлялась у неё всё чаще после их ночей откровений. — Моя работа — беречь наш главный актив. Тебя. Нашу… химию. А она не работает на пустом месте и под сраные бесконечные звонки.
Она наклонилась и поцеловала Олю в макушку, потом в лоб — долго, с закрытыми глазами, как будто пытаясь передать ей часть своего спокойствия.
— А теперь иди, прими горячую ванну, просто расслабься. А я всё устрою.
Оля, послушная и немного ошеломлённая, поплелась в ванную. Лена же взяла свой телефон и сделала несколько звонков. Голосом, не терпящим возражений, она перенесла все вопросы на завтра. Потом заказала ужин из их любимого грузинского ресторана. Достала бутылку хорошего вина, которую привезли из Италии. Застелила диван мягким пледом, поставила на столик свечи и зажгла их.
Когда Оля вышла, распаренная, в пижаме, с мокрыми волосами, она замерла на пороге гостиной. Столик был накрыт, пахло едой и воском, на экране телевизора замерла заставка какого-то старого, дурацкого французского комедийного фильма, который они обожали.
— Что это? — спросила она, обведя взглядом уют.
— Это — выходной, точнее вечер выходного, — сказала Лена, протягивая ей бокал. — Настоящий. Без текстов, без звонков, без Фадеева. Только ты, я, вкусняшки и наш уют.
Оля взяла бокал, и её глаза вдруг наполнились слезами. Не от горя, а от этой неожиданной, тихой заботы.
— Ты стала такой… сентиментальной, — прошептала она, делая глоток.
— Со мной такое бывает, когда я не боюсь, что меня неправильно поймут, — отозвалась Лена, усаживаясь на диван рядом с ней.
Они устроились под одним пледом, тарелки на коленях. Фильм был глупым, они смеялись над одними и теми же шутками, комментировали дубляж. Вино согревало и расслабляло. Никто не говорил о работе. Говорили о том, как Кис-Кис сегодня украл печенье, вспоминали смешной случай из итальянской поездки, спорили о том, в Португалии лучше климат на севере или на юге.
Позже, когда фильм кончился, а свечи догорели, они лежали в темноте, всё так же под пледом, слушая, как за окном шумит московский дождь.
— Спасибо, — тихо сказала Оля в темноту.
— За что? За то, что выключила твой дорогой телефон? — пошутила Лена.
— За то, что не дала мне сгореть. За то, что напомнила… для чего всё это. — мягко улыбнулась Оля смотря её в глаза.
Лена нашла её руку под пледом и крепко сжала.
— Я делаю это для этого. Для тишины, для нас. Всё остальное — просто шум. Важный, громкий, но шум. А это… — она сделала паузу, — это и есть наша настоящая, несанкционированная любовь. Без разрешения Фадеева и графика Вакулиной.
Оля повернулась к ней и в темноте нашла её губы. Поцелуй был медленным, винным, благодарным. В нём не было страсти, но была глубокая, укореняющаяся нежность — та, что строит дом на утёсе, пока вокруг бушует шторм.
И за окном, в промокшей до нитки Москве, их редкий, украденный у мира выходной плавно перетекал в ночь — тихую, свою, и оттого бесценную.
