Глава 29
5 апреля 2026 г., 20:02
Репетиции в студии проходили почти каждый день. Ирма заглянула к ним, чтобы проконтролировать процесс, потому как Фадеев уже конкретно задолбал её своими требованиями о частых отчётах. Она стояла у микшерного пульта, рядом с Даней, как капитан на мостике перед штормом, её лицо было спокойным, но пальцы нервно барабанили по столу.
— Лена, ещё раз перед припевом. Там ты отстаёшь на полтакта, не чувствуешь ритм, — голос Ирмы был ровным, но каждый звук отдавался в висках усталостью.
Лена, взъерошенная, в растянутом худи, оторвалась от экрана телефона с открытым в нём текстом, её глаза горели.
— Я всё чувствую, Ирма! Это не я отстаю, это клик в треке кривой. Давай я просто спою поверх — живьём же будет по-другому!
— Ленчик, с треком всё в порядке, просто соберись, — мягко улыбнулся ей Бабичев.
Оля, сидевшая на кожаном диване, тихо вздохнула, понимая что вся их несобранность от переутомления. Настя же просто на мгновение отключилась от происходящего, решив заглянуть в социальные сети и поотвечать фанатам на сообщения. Ксеша, раздражая своей энергичностью, мелькала перед глазами, чем только злила Олю ещё больше.
— Девочки, всё будет огонь. Вы же понимаете — Бритни! Завтра весь «Олимпийский» будет смотреть на вас. Это ваш шанс прожечь дыру в небе? — оживленно жестикулировала Темерханова.
— Или прожечь голосовые связки, — недовольно пробормотала Оля, но так, чтобы её услышала только Настя.
— Серябушка, успокойся, — мягко усмехнулась Настя, и положила ей руку на плечо.
Лена еще раз исполнила свою партию, и присоединилась к девчонкам на диване.
— Ты волнуешься? — спросила она у Оли, заглядывая в глубину её глаз, стараясь уловить её настроение.
— Не то слово. Чувствую, будто на трамплин лезу, а плавать не умею. — мрачно ответила Оля.
— Зато умеешь летать. Помнишь, в «Давай держаться за руки»? Ты там просто парила, пропуская через себя каждую строчку, и завтра будет так же. — попыталась немного успокоить её Лена.
Их диалог прервала Макарова, влетевшая в студию с пачкой бумаг:
— Девочки, всё утвердили! Расписание, команду за кулисами, гардероб. Фадеев сейчас выйдет на связь.
В эту же секунду на ноутбуке Ирмы, который она принесла с собой, на экране появился Фадеев. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным. На ушах — огромные наушники, часть его реабилитации.
— Слышу вас через раз, но вижу хорошо, — его голос, приглушённый расстоянием и проблемами со слухом, всё ещё нёс ту же железную волю. — Ирма, доложи обстановку, надеюсь всё в порядке?
— Максим, технически готовы, но нервы на пределе. Лена переигрывает, Оля уходит в себя, Настя вообще где-то не здесь. Нужна мотивация, а не ещё одна репетиция. — тяжело вздохнула Ирма, отвечая Фадееву, оглядываясь на всех троих.
Макс внимательно посмотрел в камеру, его взгляд просканировал каждую по очереди.
— Лена, твой запал — это топливо. Но контролируй его, не кричи, а проживай. Оля, твоя тишина перед выступлением — не слабость, это концентрация. Настя, погружение в другие плоскости это хорошо, но пора возвращаться в реальность, ты нужна нам тут. Вы части одного целого. Оля — глубина, Лена — вспышка, Настя — фантазия. Завтра покажите это, не пытайтесь быть Бритни, будьте SEREBRO, резкие, дерзкие, разные, но неразделимые. Помните, для публики вы — тайна. Зажигательная, красивая, сексуальная тайна.
После мотивационной речи, перешли к обсуждению завтрашней логистики. Когда все получили ценные указания, он отключился и в студии повисла тишина, наполненная смыслом. Ксеша первая нарушила её:
— Так, всё, хватит на сегодня. Всем отдыхать, набираться сил.
Вечер в их квартире был тихим. Они, как зомби готовили ужин, почти не разговаривая. Но когда сели за стол, Лена не выдержала.
— Оль, а если я завтра грохнусь на сцене, прямо перед её фанатами? Ты же знаешь, я умею эпично выступать в самые ответственные моменты.
— Подхвачу, — просто сказала Оля, играя вилкой.
— А если я слова перепутаю? — не унималась Лена.
— Споешь свои. Будет уникальная версия. — спокойно ответила Оля, стараясь этим успокоить и её и себя.
Они улыбнулись друг другу — устало, искренне, это был хрупкий мост над всеми невысказанными обидами и конкуренцией.
Перед сном, уже в темноте, лежа в обнимку, Оля прошептала:
— Лен?
— А? — повернула к ней голову Лена.
— Спасибо, что напомнила как летать, — улыбнулась ей Оля.
— Не за что, Серябкина, завтра полетим вместе, — чмокнула её в нос Лена.
И в этой тишине, без команды, менеджеров и видеосвязи, они были просто собой, держащимися за одну мечту, которая завтра должна была стать явью под рёв «Олимпийского».
За кулисами царил ажиотаж. Гул пятнадцатитысячной толпы проникал сквозь стены, превращаясь в низкий, всепоглощающий шум. Лена, закутанная в халат поверх сценического костюма, прыгала на месте, как боксёр перед боем. Оля нервно красилась перед зеркалом и бесконечно что-то говорила Дане, давая ему наставления по поводу очередности песен. Настя, собранная и спокойная настраивалась на нужный лад.
— Девочки, — голос Ксеши прозвучал в энейрах четко. — Через три минуты выход. Помните, вы не разогрев, а первый акт. Зажгите их так, чтобы Бритни пришлось тушить.
Ирма молча обняла каждую за плечи, и её каменное лицо смягчилось на секунду:
— Я горжусь вами, вперёд мои кошки.
И они вышли. Ослепительный свет софитов выжег всё: страх, сомнения, усталость. Остался только рёв, обрушившийся на них волной. Первые аккорды «Song 1» врезались в этот рёв, как нож. И понеслось.
Лена была плазмой — она металась по сцене, её голос, хриплый и дерзкий, бил в самое сердце зала. Оля не отставала, её вокал, чистый и ледяной, пронизывал пространство, создавая невероятный контраст. Настя — их связующее звено, энергия и точность, её взгляд бросал вызов каждому в первых рядах. Они не были трио. Они были единым, живым организмом, где каждая вспышка Лены находила отзвук в глубине взгляда Оли, а резкий поворот Насти подхватывался ими обеими.
Когда последние аккорды «Давай держаться за руки» растворились в оглушительной овации, они стояли, обнявшись, задыхаясь, с мокрыми от пота лицами. Это был не просто успех, это была магия. Объявив выход Бритни, девчонки в спешке покинули сцену, их тут же встретила Ирма и Ксеша, такие же взволнованные и радостные. Их буквально подхватили и потащили к машине. Ксеша и Ирма работали как швейцарские часы.
— Накиньте верхнюю на себя, будет прохладно! — кричала Ксеша, прокладывая путь через толпу техников.
— В Подмосковье концерт через час! Логистика от Вакулиной — зелёный коридор, успеем, — напомнила им Ирма.
В их черном минивэне, уже мчавшемся по вечерней Москве, царила истеричная, счастливая эйфория. Настя кричала что-то в телефон подруге, Ирма, впервые за месяц, смеялась, а Лена и Оля сидели на заднем ряду, прижавшись друг к другу, дрожа от переизбытка чувств.
— Ты видела их лица? — прошептала Лена, её пальцы вцепились в рукав кофты Оли.
— Видела. Я... я ничего не слышала, кроме тебя и вообще мало что соображала. Я боялась улететь, а ты меня держала. — сбивчиво проговорила Оля.
— Твоя тишина перед «Dirty kiss»... это был удар. Мы зажгли по полной, Серябкина!
Оля откинулась на сиденье, глядя в потолок, и её глаза снова блеснули слезами, но теперь от счастья.
— А помнишь, как мы боялись, что это провал? Что мы — просто «те девчонки перед Бритни»?
— А теперь мы — те девчонки, которые поставили на уши «Олимпийский». — Лена вытерла ей щёку большим пальцем, грубо и нежно одновременно. — И знаешь что? В этом ДК мы сейчас зажжём так, что он рухнет.
Переход был сюрреалистичным. С громады «Олимпийского» — в уютный, пропахший старым деревом и краской зал дворца культуры. Но адреналин не кончался. Зал был полон — новость о «девчонках с разогрева у Бритни» облетела городок мгновенно.
И здесь, без давления громкого выступления, они оторвались по-другому. Более камерно, более дерзко. Лена спускалась со сцены, пела в толпе. Оля, раскрепостившись, улыбалась так, как не улыбалась месяцами. Настя тепло и мягко отправляла лучи добра каждому в зале. Они ловили взгляды друг друга через сцену, и в этих взглядах было всё: «Вы чувствуете? Мы это сделали».
После выступления они еле державшиеся на ногах, переводили дух в гримёрке.
— Завтра опять студия, — прошептала Лена.
— Завтра, — кивнула Оля. — Но сегодня... мы были единым целым.
И в этой усталой, счастливой, хрупкой нежности после огненного триумфа было больше правды, чем во всех глянцевых статьях и слухах. Они были больше, чем коллеги. Больше, чем подруги. Они были настоящей силой трёх.
В благодарность за достойное выступление, Фадеев сделал девушкам подарок, в виде отдыха за городом, с полным расслаблением и погружением в релакс. Настя решила не ехать, так как у неё была запланирована встреча с друзьями и шумное празднование дня рождения. Они выехали рано утром, решив в этот раз ехать на Лениной машине. За окном мелькали пожухлые подмосковные леса, окрашенные в золото и медь ранней осени. Лена вела машину плавно, одна рука небрежно лежала на руле, другая — на подлокотнике, где её пальцы были переплетены с пальцами Оли. В салоне играл тихий, атмосферный трип-хоп. Это были те редкие, выстраданные моменты покоя, когда в мире казалось оставались только они вдвоем.
И тут зазвонил телефон Лены. На экране высветилось: «Мамулик». Лена вздохнула, но улыбнулась, нажав на кнопку громкой связи:
— Привет, мам! Я за рулём, но на громкой.
Голос Татьяны Александровны, тёплый, но с привычной ноткой материнской озабоченности, заполнил салон:
— Леночка, родная! Я как раз подумала — выходной. Как ты? Как работа? Не надрываешься?
— Да нет, мам, всё отлично. Нас даже Максим наградил — едем в спа-комплекс на три дня, восстановиться. Бассейны, врачи, тишина, — довольно рассказывала ей Лена.
— Ой, ну и правильно! А то тебе только бы побегать, покричать на сцене, — в голосе матери послышалась нежная ирония, но затем тон слегка изменился, стал более осторожным. — Кстати, о сцене... Мы с тётей Светой вчера ваше выступление смотрели, то, где вы у американской певицы пели. Очень... ярко. Очень.
Лена слегка напряглась и выпрямилась на сиденье, бросив быстрый взгляд на Олю. Та смотрела в окно, но внимательно слушала разговор.
— Ну, мам, это же шоу. Такой образ, концепция. Мы уже привыкли к такому, да и публика тоже. — Лена постаралась ответить спокойно и безразлично.
— Образ, концепция... — Татьяна Александровна помолчала. — Лена, дочка, я не в претензии. Ты взрослая артистка. Но, костюмы эти... И вы с Оленькой там... так друг на друга смотрите, так двигаетесь... У людей же мысли разные. Соседки уже спрашивают: «А что это у вашей Лены с той партнершей по сцене? Они что, как те... лесбиянки?» Неудобно как-то, объясняй потом...
Лена ощутила, как всё внутри нее сжалось, и сердце застучало чаще. Она высвободила свои пальцы от Олиных, и сжала их в кулак.
— Ма, — её голос, старающийся быть ровным, прозвучал неестественно высоко. — Это сценический образ, химия. Такой у нас посыл. Люди пусть что хотят, то и думают.
— Да я-то понимаю, дочка, я-то понимаю, — заверила мать, но в её тоне сквозила непрошенная жалость и желание «образумить». — Просто подумала, предупредить. Чтобы ты там... не увлекалась слишком. Чтобы для тебя это только работа была, а то знаешь, как бывает в этих ваших творческих коллективах...
«Только работа». Эти слова повисли в воздухе, как пощечина. Оля медленно отвела свой взгляд от окна и посмотрела на Лену. В её глазах не было упрёка, только глубокая, знакомая тревога и тихая боль. Она осторожно протянула руку и положила свою ладонь на сжатый кулак Лены на подлокотнике. Лёгкое, тёплое прикосновение, попытка заземлить, успокоить.
Но Лена была уже не здесь, она была в том страхе, который глодал её изнутри с самого начала. Страхе осуждения, непонимания, разочарования в глазах самых близких. Страхе, что её любовь назовут «увлечением», «блажью» или «грехом».
— Мам, знаешь, связь плохая, — резко, почти срываясь, сказала Лена. — Я тебе потом перезвоню, хорошо? Мы как раз в тоннель заезжаем.
— Хорошо, хорошо, родная. Позвони. Береги себя, до связи, — спешно попрощалась Татьяна Александровна.
Лена нажала кнопку отбоя на руле, а затем, с резким движением, выдернула штекер телефона из разъёма, полностью убив звук в салоне. Тишина, наступившая после, была оглушительной, прервалась и музыка, остался только шум шин. Оля не убирала руку, она мягко, но настойчиво разжала её кулак и вплела свои пальцы в её пальцы, сжимая их с такой силой, будто пыталась передать через прикосновение всё, что нельзя было сказать вслух.
— Любимая... — мягко начала Оля.
— Не надо, — отрезала Лена, глядя вперёд сухими, горящими глазами. Её хватка на руле была мертвой. — Не надо ничего говорить, и так всё ясно.
— Ничего не ясно, — возразила Оля, и в её голосе впервые зазвучала не тревога, а твёрдость. — Ясно только, что тебе больно, и мне от этого тоже.
— А что ты хочешь, чтобы я сделала? — голос Лены сорвался, в нём прорвалась вся накопленная горечь. — Вышла к ним с объявлением? «Мама, папа, Оля — моя девушка»? Ты знаешь, как они смотрят на такое! Для них это — болезнь, распущенность, позор! Для твоей мамы — нет, твоему брату — всё равно, твоя бабушка нами восхищается! — Она почти кричала, но это был крик от бессилия. — У тебя есть эта... тихая гавань, а у меня — только они. И я не могу их потерять. Не могу!
Слёзы, наконец, хлынули у неё из глаз, тихие, яростные, унизительные. Она пыталась их смахнуть тыльной стороной ладони, не отпуская руль. Нервными пальцами она достала из пачки сигарету, и несколько раз чиркнув зажигалкой закурила, чуть приоткрыв окно.
Оля не стала спорить, наблюдая за этими её эмоциональными всплесками, развернулась на сиденье и, преодолевая сопротивление ремня безопасности, обняла Лену за плечи. Прижалась щекой к её виску.
— Я не прошу тебя ничего говорить, — прошептала она прямо в ухо, её голос был тёплым и нежным. — Никогда не просила. Я прошу только одного — не хоронить нас в себе, не позволять их страхам стать нашими. Ты не одна в этом. И это сильнее всех их домыслов.
Лена позволила себе на секунду расслабиться в этом объятии, почувствовать это хрупкое убежище. Она глотала и выдыхала дым, но напряжение не уходило. Оно клокотало внутри, смесь стыда, любви и ярости.
— А как? — выдохнула она. — Как не хоронить, когда каждый их звонок — как очередной пиздец? Когда я должна врать самому близкому человеку в моей жизни о самой главной девушке в моей жизни?
— Ты не врёшь. Ты просто... пока не говоришь всей правды. И это твоё право, твоё время. — Оля вытерла её щёку своим рукавом. — А сейчас мы едем туда, где есть бассейн с гидромассажем, где тебя будут три дня холить и лелеять врачи и персонал. Где ты можешь просто быть собой, не Темниковой из SEREBRO, а просто Леной. Моей Леной.
Она произнесла эти последние слова так тихо и так беззащитно, что Лена наконец обернулась и посмотрела на неё. Увидела в её глазах ту самую «тихую гавань», которая была готова принять её со всем её страхом, гневом и болью.
Лена медленно выдохнула и выбросила окурок в окно. Напряжение начало отступать, сменяясь глухой, усталой печалью.
— Прости, малышка, — прошептала она. — Я не хотела...
— Знаю, — перебила её Оля, снова взяв её руку и прижимая ладонь к своей щеке. — Всё знаю. Просто веди машину, вези нас в рай. Хотя бы на эти три дня.
И Лена повернулась назад к дороге. Лес за окном снова стал просто лесом, а не туманной преградой между двумя мирами. Она вела машину, крепко держа руку Оли в своей. Рана, нанесённая звонком, не зажила, она ныла и кровоточила, но рядом была рука, которая держала её, не позволяя упасть в пропасть. И на горизонте уже виднелись ворота того самого загородного рая — временного убежища, где на три дня можно было забыть о звонках, образах и невысказанной правде.
Тишина здесь была иной — спокойной, бархатной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и далёким плеском воды в бассейне за стеклянной стеной. Процедуры закончились: массажи, обёртывания, сеансы у остеопата. Тела были расслаблены, мышцы мягкие, кожа пахла солью и аромамаслами. Но расслабление было только физическим.
Они лежали на огромном диване перед камином, завернувшись в один плед. Лена прислонилась спиной к Оле, та обнимала её, подбородком касаясь её макушки, пальцы медленно водили по её предплечью. Казалось бы, идиллия, но в воздухе между ними была недосказанность.
— Знаешь, что самое странное? — тихо начала Лена, глядя на языки пламени. Её голос был глухим, безжизненным. — Сегодня врач сказал, что у меня зажимы в шее от хронического стресса. «От чего вы так напряжены?» — спросил. А я не смогла ответить.
Оля почувствовала, как под её ладонью напряглись мышцы её спины.
— Ты могла бы сказать: от туров, бесконечных перелётов и ответственности, — мягко предложила Оля.
— Это была бы ложь, — отрезала Лена. — Настоящий зажим — отсюда. От звонка мамы. От каждого нашего перформанса на сцене, который кто-то может понять неправильно. От каждой нашей ссоры из-за всего, после которых я думаю: «Господи, а если это навсегда? Если мы так и будем изматывать друг друга?»
Оля замолчала, её пальцы замерли. Это было оно, то, что копилось долго, прорвалось наружу в этой ложной безопасности.
— Мы не изматываем, мы... привыкаем друг к другу в разных состояниях. К этому давлению вокруг. Это нормально — ссориться. — Постаралась спокойно ответить Оля, хотя внутри у неё тоже было не спокойно.
— Нормально? — Лена резко вывернулась из её объятий, села, укутавшись в свой угол пледа. Её лицо в свете огня казалось измученным и прекрасным. — За последние полгода мы три раза чуть не разъехались снова! Из-за того, кто кому должен позвонить первым! Из-за того, чьё внимание важнее, чьи амбиции выше. Это не нормально, это износ. И с каждым годом будет только хуже. Сейчас контракт... а потом что? Нам уже не по восемнадцать лет. Нам же нужны.. семьи, дети в конце концов, а не эти бесконечные эмоциональные качели.
Она произнесла это слово — «семьи» — так, будто это был приговор. Не мечта, а тяжёлая, неизбежная обязанность, навязанная миром.
Оля села напротив, подтянув колени к груди. В её глазах плескалась боль и нарастающее смятение.
— У нас есть семья, и она прямо здесь. Это мы. А дети... Лен, мы же обсуждали это. Через три года, после контракта, мы уедем. Не важно в какую страну, но к морю, купим дом с террасой и садом. Ты будешь заниматься чем только пожелаешь, я... может, открою маленькую студию, или буду писать тексты на заказ и нашим и зарубежным исполнителям. И если решим, что готовы к детям, то это не будет проблемой. Мы будем свободны. Ты сама говорила: «Наш дом у моря». Ещё месяц назад ты сама мечтала об этом в деталях!
— Месяц назад я верила в сказки! — голос Лены сорвался на полтона выше, в нём зазвенела отчаянная, испуганная ирония. — Месяц назад у нас не было этого концерта, после которого мама звонит с расспросами. Месяц назад я не думала, что в двадцать шесть лет мне придётся выбирать между тем, кого я люблю, и... всем остальным миром! Этот дом у моря, Оль... он в твоей голове, а в моей — голос мамы, который спрашивает, когда же я, наконец, выйду замуж. И он звучит всё громче.
Оля смотрела на неё, и внутри неё что-то медленно и необратимо ломалось. Это было не просто сомнение, это было отступление, бегство к привычным, безопасным берегам, пусть и тонущим.
— Значит... всё, что между нами... наши планы, наши мечты... это для тебя просто сказка на время, пока длится контракт? Пока мы «SEREBRO»? А потом — разбежаться по «нормальным» семьям? — Олин голос дрожал, но она не плакала, она замерла, ожидая очередного удара.
— Я не знаю! — крикнула Лена, вскакивая с дивана. Она заломила руки, прошлась к камину, потом обратно, её движения были резкими, животными. — Я ничего не знаю! Я разрываюсь. С одной стороны — ты, с которой я могу быть собой. С которой мне не страшно. С другой — всё, во что меня учили верить. Что такое правильно, что такое «настоящая» жизнь. И я устала разрываться! Ментально я уже не вывожу, я не стабильна, понимаешь? Я блять как маятник, сегодня я готова бросить всё и уехать с тобой на край света, а завтра я боюсь, что этот край света окажется адом одиночества, где нас будут презирать.
Она села рядом с Олей, её глаза молили о понимании, но в них бушевало настоящее цунами. Оля медленно протянула руки, взяла её лицо в свои ладони. Прикосновение было нежным, но в нём была и сила, и отчаянная попытка удержать то, что ускользало.
— Я не отдам тебя, — прошептала Оля, глядя прямо в её глаза. — И не предам нас. Да, нам тяжело, да, мир давит, да, мы ссоримся как ненормальные. Но разве то, что мы чувствуем, когда ты касаешься меня вот так... — она провела большим пальцем по её губам, — ...разве это неправильно? Разве это того не стоит?
Лена закрыла глаза, прижалась щекой к её ладони. В её жесте была вся беззащитность мира. — Стоит, — выдохнула она. — Блять, как же стоит, но страх... он сильнее. Он съедает меня изнутри. И я начинаю сомневаться во всём. В тебе, в себе, в нашем «потом».
— Тогда давай не будем думать о «потом», — сказала Оля, притягивая её ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — Давай думать о сейчас. Сейчас мы здесь, нас нет в Москве, нас не судят, нас любят поклонники и наши близкие люди. Сейчас есть только уют этого места и я, которая тебя любит. Даже твою неустойчивость, даже твой страх. Я люблю тебя всю, не ту, что должна быть правильной, а ту настоящую, что есть.
Лена обняла её на эмоциях, вцепившись пальцами в ткань её халата, и тихо, безнадёжно заплакала. Это были слёзы не боли, а бессилия перед собственным смятением. Оля качала её, как ребенка, гладила по волосам, целовала в висок. Между ними была ласка, море тактильных нежностей — каждое прикосновение говорило: «Я здесь, я никуда не уйду». Но моральное напряжение не исчезало. Оно висело между ними тяжёлой, незримой завесой.
Оля понимала сейчас с леденящей ясностью: Лена никогда не будет с ней «вечно» в том смысле, в каком она мечтала. Она будет метаться, сомневаться, ранить и возвращаться. И этот расклад — жизнь в вечном ожидании следующего кризиса, следующего звонка из дома, следующего приступа сомнений — её не устраивал. Но и отпустить она не могла, потому что в эти минуты, когда Лена плакала у неё на плече, она была её всем. Её слабой, хрупкой, несчастной вселенной.
— Я не обещаю, что смогу... перестать бояться, — прошептала Лена, уже засыпая от эмоционального истощения, уткнувшись носом в её шею.
— Я и не прошу обещаний, — так же тихо ответила Оля, глядя в огонь, в котором догорали их общие, такие яркие и такие хрупкие мечты о доме у моря. — Я просто прошу... чтобы ты оставалась, хотя бы сейчас.
В целом пребывание за городом их немного успокоило и перезагрузило. Вернувшись домой, они постепенно возвращались к привычной им жизни. В один из дней, после эфира на «Русском радио», они проводили вечер дома. Лена играла с Кис-Кисом на диване, подначивая Олю, которая прибиралась на кухне после ужина, пока на её телефон не пришло сообщение от мамы, как тихий, но точный удар под дых. Лена, развалившись на диване с чаем в руках, прочла его вслух, и голос по мере прочтения делался всё тише:
— «Леночка, родная! Большой сюрприз! Наташу в командировку в Москву на следующей неделе вызывают, и я с ней полечу! Прилетим в четверг, на пять дней. Очень соскучилась! Надеюсь, остановимся у вас, всё увижу своими глазами. Мы вам не помешаем. Целую, мама».
— На пять дней. У нас, — повторила Оля, не как вопрос, а как констатацию леденящего факта.
Лена опустила телефон, будто он обжёг ей пальцы. Она подняла глаза на Олю, и попыталась найти в ней опору.
— Она написала «всё увижу своими глазами». Оль, ты понимаешь? Она не просто соскучилась, она... инспектирует. После того разговора в машине... она хочет убедиться. — Ошарашенно проговорила она.
Оля медленно подошла и села рядом, но не прикасалась к ней, так как пространство между ними было заряжено тревогой.
— Убедиться в чём? Что мы просто соседки по квартире? — её голос звучал сухо, почти скептически. — Лен, у нас одно пространство на двоих, есть общие вещи, совместные фото...
— Значит, надо это всё убрать! — вырвалось у Лены, и она вскочила, начиная метаться по комнате. — Спрятать, создать иллюзию. Нужно сделать вид, что мы спим в разных комнатах, как минимум, и почти не пересекаемся.
— Мышь, остановись, — Оля сказала тихо, но с такой силой, что та замерла. — Давай думать логически, а не в истерике. Они прилетают через три дня, у нас есть время. Но мы не будем устраивать тут музей нормальности.
— А что будем делать? — усмехнулась та в ответ. — Признаваться? «Мама, мы с Олей спим вместе, потому что мы пара»? Ты знаешь, чем это кончится. Скандалом, слезами, возможно, разрывом...я к такому не готова.
Оля закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Когда открыла, в них была решимость, смешанная с глубокой усталостью от этой вечной конспирации.
— Мы не будем признаваться. Но и не будем ломать нашу жизнь в щепки. Предложим им нашу спальню наверху, со всеми удобствами. Это логично и вежливо: гостям — лучшее. А сами спустимся вниз, на этот диван. Он широкий, мы можем... разделить его.
— Разделить? — Лена фыркнула, и это прозвучало горько. — То есть, мы будем играть в пограничников, ложась спать? Проводить мелом черту? Что за хуйню ты говоришь вообще?
— Не истери, блять! — огрызнулась Оля, и в её голосе впервые прорвалось раздражение. — Купим два отдельных спальных мешка, если надо, если тебе от этого будет легче! Пиздец, Лена, мы не преступники! Мы просто... две девушки, которые снимают квартиру вместе и хотят удобно разместить гостей! Почему всё должно быть так сложно?!
Она резко встала и подошла к пианино. Села и, не глядя, ударила по клавишам — диссонансный, резкий аккорд прозвучал как крик. Потом пальцы сами нашли знакомую, успокаивающую мелодию их старой песни. Она играла, глядя в окно, и её плечи были напряжены.
Лена подошла, облокотилась о крышку. Музыка, такая знакомая и родная, действовала на неё как бальзам и как яд одновременно — напоминала о той связи, которую приходится прятать.
— Извини, — прошептала она. — Я... просто так боюсь её взгляда, и что она посмотрит на нас и всё поймёт. И в её глазах я увижу... разочарование, даже отвращение, может быть.
Оля перестала играть. Она повернулась на стуле и взяла Ленины руки в свои. Ладони у Лены были ледяные.
— Послушай меня. Твоя мама любит тебя, она может не понять, может испугаться, но она не перестанет любить. А если... если это будет цена... — Оля сделала глубокий вдох, её собственные пальцы дрожали. — ...то это её выбор, не твой. Твой выбор — здесь, со мной, в этой квартире, которую мы обустраивали вместе. Ты готова ради их спокойствия сделать вид, что этой квартиры, этого «мы» — не существует?
Лена молчала, глядя на их сплетённые пальцы. Её внутренний маятник качался с бешеной скоростью: между долгом и любовью, между страхом и правдой.
— Я не готова терять ни то, ни другое, — наконец выдохнула она. — Поэтому давай... сделаем так, как ты сказала. Отдадим им спальню. Будем вежливыми, гостеприимными. Будем играть в идеальных соседок. Но... — она подняла на Олю глаза, полные мольбы, — ...помоги мне. Не дай мне сорваться, не дай мне посмотреть на тебя при них так, как я смотрю, когда мы одни.
Оля поднялась и обняла её крепко, как бы пытаясь влить в неё часть своей сдержанной силы.
— Я буду стараться, но я не могу обещать, — прошептала она ей в волосы. — Я буду говорить с Наташей о работе. Буду угощать твою маму её любимым вареньем. Буду спать у самого края дивана. Но, Лен... — она отодвинулась, чтобы посмотреть ей в глаза. — ...помни, зачем мы это делаем. Не для того, чтобы жить вечно в этой лжи. А для того, чтобы купить время. Чтобы однажды, возможно, не надо было его покупать.
— Значит, решено, — тихо сказала Лена, уже отстраняясь и вытирая глаза. — Завтра наведем порядок, и уберем совместные фото с полок.
— И обустроим две спальни, вместо одной, — с горькой усмешкой добавила Оля.
Она снова вернулась к пианино и начала играть ту же мелодию, но теперь медленнее, печальнее, как похоронный марш по тем дням относительной свободы, что у них ещё оставались.
Встреча в аэропорту была образцовой: объятия, цветы, счастливые возгласы. Лена улыбалась так широко, что щёки болели. Оля держалась на шаг позади, её улыбка была вежливой, но не достигающей глаз. Наталья, проницательная и наблюдательная, сразу отметила про себя эту дистанцию, но промолчала. Татьяна Александровна же смотрела на дочь с такой нежностью и тревогой, что Лене хотелось провалиться сквозь землю.
Квартира, тщательно «зачищенная» от явных следов их союза, встретила гостей стерильным порядком.
— Ух, какая она у вас светлая! И места столько! — восхитилась мама, и Лена почувствовала прилив абсурдной гордости, будто это она сама, а не интерьер, прошла проверку.
Размещение прошло без сучка, без задоринки. Спальня наверху была отдана гостям. Лена и Оля демонстративно показали свой «временный лагерь» на большом диване в гостиной.
В первые пару дней расписание помогало. У группы были репетиции и одно частное выступление в подмосковном клубе. Наталья уходила на свои деловые встречи, а Татьяна Александровна осваивалась, переставляла на кухне всё на свой лад, что сводило Лену с ума тихим ужасом.
Вечера были самым сложным испытанием. Все четверо собирались за ужином. Разговоры текли по безопасному руслу: воспоминания детства Лены и Наташи, нейтральные вопросы о работе, обсуждение московских цен. Оля молчала больше обычного, погружаясь в роль тихой, скромной соседки. Лена говорила слишком много и слишком громко, компенсируя внутреннюю панику.
— Оленька, ты что такая тихая? — как-то вечером спросила Татьяна Александровна, протягивая ей салатницу. — Лена тебя на сцене затмевает?
— Мама! — с укором посмотрела на неё Лена.
— Нет, что вы, — мягко улыбнулась Оля, принимая салат. — Просто я больше наблюдаю. У вас такие тёплые, семейные разговоры. Приятно слушать.
Это была идеальная, дипломатичная ложь. Лена под столом сжала кулаки, чувствуя, как её тошнит от этой игры.
На третий день вечером Оле позвонила её мама:
— Олюш, ты же говорила что у вас гости, а я всё никак не успеваю забежать к вам. Я завтра заскочу на чай, давно не виделись с Лениными родными, поболтаем хоть. Не могу же я игнорировать близких людей моей дочери!
Оля, пересказала суть разговора за общим ужином. Лена почувствовала, как по её спине побежали ледяные мурашки. Теперь спектакль усложнялся: на сцену выходила Людмила Борисовна, которая знала ВСЁ и смотрела на них с безусловной любовью. Риск провала возрастал в геометрической прогрессии.
После того, как все разошлись по своим «спальням» и в доме воцарилась тишина, напряжение достигло точки кипения. Они лежали на огромном диване, каждая под своим одеялом, и расстояние между ними ощущалось как пропасть.
— Я сойду с ума, — прошептала Лена в темноту, её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я не могу так. Хочу повернуться и обнять тебя. Я хочу, чтобы твои пальцы были в моих волосах. Я хочу... просто дышать рядом с тобой, а не притворяться, что мы сосуществуем в параллельных мирах.
Оля лежала неподвижно, глядя в потолок:
— Да, я тоже. Каждая клетка моего тела кричит. Но мы не можем.
— Почему? Они же наверху, спят! — Лена перевернулась на бок, её шёпот стал горячим, настойчивым. — Мы можем быть тихими.
— Ты забыла, что произошло в прошлый раз? — голос Оли прозвучал резко, с горьким сарказмом. — Из чего потом родился хит «Мама Люба»? «На твоих диванах сходим с ума мы...» — она процитировала строчку их же песни, и в темноте Лена почувствовала, как она усмехается беззвучно. — Хочешь, чтобы у нас родилась новая баллада? «Мама Таня, не спускайся вниз, тут твоя дочь грешит без зазрения совести»?
Лена засмеялась, смех получился нервным, надтреснутым.
— Когда это произошло... это было одновременно самое ужасное и самое смешное в нашей жизни. Твоя мама потом неделю делала вид, что ничего не заметила, но приносила нам еще больше домашней еды, как будто едой могла нас «исцелить».
— Она приняла это, потому что уже давно догадывалась, — напомнила Оля, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая Лене, ноющая боль от несправедливости. — А твоя... Лена, мы не можем рискнуть. Не сейчас. Ты сама этого боишься больше всего на свете.
Лена замолчала. Страсть, горячая и слепая, отступила перед холодным, пронзительным страхом.
— Значит, просто поговорим? — её голос стал потерянным. — Как раньше, до всего этого? Когда мы ночами болтали обо всём на свете?
— Говори, — с облегчением выдохнула Оля, тоже поворачиваясь к ней. Их лица теперь были в сантиметрах друг от друга, разделенные только невидимой, но непреодолимой чертой. — О чём?
— О завтра. О том, как мы переживём совместное чаепитие. О том... что будет, когда они все уедут. — тихо предложила Лена.
— Когда они уедут, — Оля сказала медленно, вкладывая в каждое слово тяжесть, — мы с тобой должны будем решить, или мы продолжаем эту двойную жизнь, пока хватит сил, или... мы что-то меняем.
— Я не знаю, что выбрать, — призналась Лена, и в этом признании была вся её измотанная, разрываемая противоречиями сущность. — Я знаю только, что хочу тебя. Сейчас. До боли. И это единственное, в чём я уверена.
Оля медленно, с невероятным усилием воли, протянула руку и коснулась её щеки.
— И я тебя. До боли. И это — наше проклятие и наше спасение, держись за это. Хотя бы за это. — слабо улыбнулась Оля в темноте.
— Я не могу, — её шёпот прозвучал в хрипло и безнадёжно. — Это пытка. Лежать здесь, знать, что ты в сантиметрах, и делать вид, что мы... соседи по несчастью.
Оля не ответила сразу. Лена услышала, как зашуршало одеяло, почувствовала, как диван слегка прогнулся под её движением.
— А что ты предлагаешь? — голос Оли был низким, обволакивающим, и в нём слышалась та же, сдерживаемая дрожь. — Сыграть в русскую рулетку с нашей репутацией?
— Я предлагаю перестать думать, — Лена склонилась над ней.
Она просунула руку под её одеяло и положила её Оле на живот, задирая футболку. Прикосновение было подобно электрическому разряду. Оля резко вдохнула. Ладонь лежала неподвижно, но тепло от неё разливалось по телу.
— Лена, перестань...— просьба прозвучала как предупреждение, но в нём уже не было силы, только хриплый шёпот.
— Тихо, — приказала Лена, и её пальцы начали движение. Не нежное, а властное. Она провела ими от низа живота вверх, к рёбрам, чувствуя, как под футболкой вздрагивают мышцы.
Оля резко вдохнула, её рука накрыла Ленину, пытаясь остановить, но не убирая её.
— Ты с ума сошла. Они наверху. — прошипела Оля.
— А мы внизу, — Лена наклонилась ближе, её губы почти касались уха Оли.
Её рука выскользнула из-под Олиной ладони и уверенно скользнула дальше. Кожа под пальцами была горячей, шелковистой, знакомой до боли. Оля выдохнула долгий, дрожащий стон, который тут же подавила, впившись зубами в собственную губу.
— Видишь? — Лена прошептала с торжествующей, томной нежностью. — Твоё тело хочет меня, оно помнит всё, каждое моё касание, оно скучает по моим пальцам вот здесь... — её рука смело опустилась ниже, между её ног, — ...и по моему дыханию вот тут... — она опустила голову и, отодвинув ткань, коснулась губами чувствительной кожи на груди, возле возбуждённого соска.
— Чёрт возьми... Да остановись же ты... — мольба Оли была беззвучной, её пальцы запутались в Лениных волосах, не то отталкивая, не то притягивая ближе.
Они были на грани, волна нарастала, неумолимая, сладкая, опасная. И в этот момент сверху раздался отчётливый, громкий звук — скрип двери, а затем шаги, направляющиеся в сторону туалета.
Они замерли. Страсть, кипевшая секунду назад, мгновенно сменилась леденящим ужасом. Дыхание застряло в горле. Лена, вся дрожа, мучительно медленно отстранилась. Их тела разъединились с почти физической болью.
Шаги прошли по коридору наверху, дверь туалета закрылась. В гостиной воцарилась гробовая тишина, теперь полная стыда и страха.
— Видишь? — прошептала Оля, и её голос был пустым, разбитым. — Ещё мгновение, и...
— Это пиздец... — перебила её Лена. Она откатилась на свою половину, натянула одеяло. Её тело горело, сердце бешено колотилось, но внутри всё было холодно и пусто. — Но я не смогла сдержаться.
Оля не ответила. Она лежала, отвернувшись, её плечи слегка вздрагивали. Лена знала, что тремор от не выплеснутого, от резко оборванного пика, от адреналина и ужаса.
— Завтра... — начала Лена, но слова застряли.
— Завтра мы будем продолжать вести себя как монахини, — закончила за неё Оля, её голос был металлическим. — Или сойдём с ума. Одно из двух.
Они больше не разговаривали. Каждая утонула в своём стыде, своём желании и своём страхе. Они заснули отдельно, но сны у них были общие — тревожные, жаркие, полные украденных и тут же потерянных ощущений.
На следующий день, вечером, к ним как и обещала заглянула Людмила Борисовна.
Дверной звонок прозвучал как выстрел. Оля бросилась открывать. На пороге стояла мама, с сияющей улыбкой и букетом пионов и тортом в руках.
— Мамуль, заходи! — голос Оли прозвучал чуть громче обычного, слишком радостно. Она ловила взгляд матери, пытаясь прочесть: помнит ли она о предупреждении, не подавать вида, что она в курсе их близости с Леной.
В это время с лестницы послышались шаги. Татьяна Александровна и Наташа спускались в гостиную. Объятия, приветствия, шумные поцелуи в щёку. Людмила Борисовна легко обняла Татьяну Александровну.
— Танечка, как же давно не виделись! Как вам тут, нравится? Девчонки наши взрослеют, вон какую квартиру себе выбрали. И так сдружились, прямо не разлей вода! — искренне и открыто восклицала Людмила Борисовна
— Да уж, они у нас набирают обороты, — с лёгкой, едва уловимой сухостью ответила Татьяна Александровна, оглядывая уютный беспорядок гостиной. — Тут и правда уютно, они умнички. Хорошо, что друг друга поддерживают.
Все расселись за столом. Лена чувствовала, как под взглядом матери её улыбка становится деревянной. Она налила чай, рука дрогнула, и ложка звякнула о блюдце.
— Ох, Лен, ты вся на нервах, — с лёгким смешком заметила Наташа. — График наверное, совсем выматывает?
— Да нет, просто рада всех видеть, это волнительно, — выдавила Лена.
Разговор тек медленно и осторожно, как по тонкому льду. Говорили о погоде в Москве и Омске, о новостях из городов, о работе в общих, безопасных чертах: «сложный график», «интересные проекты». Оля сидела напротив Лены и ловила каждое её слово, каждый взгляд. Иногда их ноги под столом случайно соприкасались, и они обе мгновенно отдергивали их, как от огня.
Людмила Борисовна, чувствуя ледяную волну напряженности от Лениной семьи, старалась быть связующим звеном.
— А помнишь, Таня, как они на Евровидении волновались? Они потом после возвращения бесконечно по телефону созванивались, делились эмоциями. Дружба у них с самого начала какая-то особая, еще с фабричных времён, — с теплотой придалась воспоминаниям Людмила Борисовна.
В глазах Татьяны Александровны мелькнуло что-то острое, настороженное.
— Дружба дружбой, а жизнь жизнью. Скоро и свои семьи заводить пора. Леночка, столько мальчиков красивых там в ваших кругах. А у вас одни ваши песни да провокационные выступления. — покачала она головой.
Лену слегка передернуло. Она едва удержалась, чтобы не ответить матери про тех самых красивых мальчиков, и про их настоящую ориентацию, опустив взгляд в свою чашку.
— Мам, не начинай, пожалуйста. Работа сейчас на первом месте. — сдержанно ответила она.
— Да уж, работа, — вздохнула Татьяна Александровна. — Всю себя ей отдаёшь. И Оля, видно, тоже. Две красотки, а вечером домой — и ни души рядом.
Оля, видя, как Лена меняется в лице, не выдержала, её голос прозвучал мягко, но с железным оттенком.
— Татьяна Александровна, а разве это плохо — когда есть человек, который всегда рядом? Который тебя понимает с полуслова и поддерживает не потому, что должен, а потому, что… не может иначе? Разве это не самое главное?
Она не смотрела на Лену, она смотрела прямо в глаза её матери. На кухне стало так тихо, что был слышен шум машин за окном.
Людмила Борисовна под столом тихо наступила Оле на ногу — предостерегающе.
Татьяна Александровна медленно отпила чай, её взгляд скользнул от Оли к Лене, которая, казалось, превратилась в статую.
— Главное — чтобы это было правильно, — наконец сказала она отчётливо, отрезая каждое слово. — Чтобы не было потом стыдно и больно, и чтобы семья могла этим гордиться.
Лена подняла глаза, и в них читалась такая бездонная боль, что Оля едва не вскочила с места, чтобы обнять её.
— Я счастлива, мама, — тихо, но чётко произнесла Лена. И это была не игра. Это была самая горькая и самая честная правда, которую она могла позволить себе в эту секунду. — У меня есть всё для счастья, поверь. Карьера, друзья, близкие люди. Всё остальное потом. Сейчас мне комфортно в этом.
Наступила неловкая пауза. Людмила Борисовна, спасая ситуацию, громко заговорила об угощениях и принялась разрезать торт. Разговор с трудом, со скрипом, перешёл на другие рельсы.
Позже, провожая мать в прихожей, Оля коснулась её руки.
— Мам, ты молодец, спасибо, — прошептала она почти смущённо.
Людмила Борисовна обняла дочь, крепко, по-матерински, и тихо сказала ей на ухо:
— Я вижу, как вы смотрите друг на друга, когда думаете, что никто не видит. Будьте осторожны. А всё остальное… со временем.
Оля промолчала, сдерживая в себе бурю эмоций, наблюдая, как мама одевается.
Людмила Борисовна надела пальто, но не спешила уходить. Она повернулась к Оле, и в её глазах, обычно таких тёплых и смеющихся, была тревога, глубокая и материнская.
— Оленька, — начала она тихо, почти шёпотом, беря дочь за руки. — Доченька моя. Я вижу, как тебе тяжело. Точнее, как вам обеим тяжело.
— Всё нормально, мам, — автоматически ответила Оля, но голос её звучал пусто и сдавленно. — Просто… напряжённый день.
— Не говори «нормально», — мягко, но настойчиво остановила её мать. — Я же вижу, как Леночка смотрит на свою мать — как будто ждёт приговора. И как ты на неё смотришь — будто хочешь встать между ней и всем миром. Это… это очень серьёзно.
Оля опустила голову, сжав губы. Всё напряжение вечера, вся ложь и постоянный контроль клубком подступили к горлу.
— Мы справимся, — выдохнула она, больше убеждая себя.
— Я верю, что вы справитесь с давлением, с работой, с чем угодно, — Людмила Борисовна погладила её по щеке. — Но я твоя мать, и я вижу дальше. Я переживаю не только за то, что происходит сейчас, я переживаю за тебя, за то, что будет потом.
— Что ты имеешь в виду? — Оля подняла на неё глаза, и в них вспыхнула обречённая догадка.
— Лена… она прекрасная девочка. Добрая, талантливая. Я её очень люблю. Но она — из другой семьи. С другими… устоями. И Таня, в принципе, права в одном.
Оля почувствовала, как по спине пробежал холод.
— В чём? — её голос стал тише и глуше.
— В том, что рано или поздно человеку, особенно женщине, хочется семьи. Той самой, обычной. Общественного признания, а не вечной тайны. — Людмила Борисовна говорила без упрёка, с бесконечной болью и любовью. — И я боюсь, что когда-нибудь этот выбор встанет перед Леной. А ты отдаёшь ей всё, всю себя. И если она… если ей придётся выбирать… Тебе будет невыносимо больно, доченька. Вот чего я боюсь больше всего.
Слёзы, которые Оля сдерживала весь вечер, наконец подступили к глазам, горячие и предательские. Она не позволила им скатиться, лишь часто-часто моргнула.
— Ты думаешь, я об этом не думаю? — прошептала она, и её голос наконец дрогнул, сломавшись под тяжестью невысказанного. — Каждый день. Каждый раз, когда её мама звонит. Каждый раз, когда она смотрит на чужие свадебные фото. Я думаю об этом, но, мам… — Оля вдохнула, пытаясь собрать в кулак все свои чувства. — А что, если это и есть моя семья? Она. Вот эти моменты, когда мы можем быть просто собой в этой квартире. Наши песни, которые мы пишем вместе. Её рука, которую я держу, когда ей страшно. Разве это не семья? Разве это меньше?
— Нет, не меньше, — быстро ответила Людмила Борисовна, и её глаза тоже заблестели. — Для тебя — нет. Я это знаю. Но будет ли этого достаточно для неё через год, два, три, когда давление станет слишком сильным. Когда её мать скажет: «Хватит, пора»?
— Тогда… это будет её выбор, — сказала Оля, и сама не узнала свой голос, — И я приму его. Потому что я не могу… любить её с условиями. Не могу говорить: «Будь со мной, только если гарантируешь, что никогда не уйдёшь». Так не бывает. Я люблю её сейчас. И этого… должно хватить. Даже если потом будет больно.
Людмила Борисовна смотрела на дочь — эту сильную, гордую, до безумия ранимую девушку — и сердце её разрывалось. Она потянула Олю к себе, обняла крепко, по-матерински, позволяя той на миг уткнуться лицом в её плечо.
— Моя девочка, — прошептала она в её волосы. — Какая же ты у меня смелая, и какая беззащитная. Прости, что я заставляю тебя думать об этом. Я просто хочу защитить тебя от боли, но я вижу, что уже поздно. Ты уже любишь, окончательно и безвозвратно.
Оля кивнула, не отрываясь от её плеча, сдерживая рыдания.
— Тогда обещай мне одно, — тихо сказала Людмила Борисовна, отодвигая её, чтобы посмотреть в глаза. — Обещай, что не потеряешь себя. Что бы ни случилось. Что твоё счастье не будет зависеть только от её выбора. У тебя есть твоя жизнь, твой талант, твоя семья, которая любит тебя безусловно всегда. Помнишь об этом?
— Помню, — выдохнула Оля, и на её губах появилась улыбка. — Спасибо, мам, за то, что принимаешь, за то, что… просто есть.
— Я всегда на твоей стороне, даже когда боюсь за тебя. — Людмила Борисовна поцеловала её в лоб. — А теперь иди к ней, она наверное, тоже переживает. Вам сейчас нужнее быть вместе, чем когда-либо.
Оля кивнула, вытирая ладонью глаза. Она проводила мать до лифта, долго смотрела на закрывающиеся двери, а потом обернулась к тихой квартире. Наверху была Лена — её боль, её любовь, её настоящая, хрупкая, запретная семья. И несмотря на все страхи, прогнозы и предостережения, единственным местом, куда ей хотелось сейчас, было место рядом с ней.
Прошло около часа после ухода Людмилы Борисовны. В квартире стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по окнам. Лена, поболтав со своими наверху перед сном, тихо спустилась вниз. Гостиная была пуста, лишь на балконе, сквозь запотевшее стекло, угадывался силуэт. Она тихо отворила балконную дверь и холодный влажный воздух ударил в лицо. Оля стояла, прислонившись к открытому окну, тонкая струйка дыма от сигареты растворялась в моросящей темноте. Она не обернулась, но её плечи, обычно такие уверенные, сейчас казались ссутуленными под невидимой тяжестью.
— Тебе холодно, — тихо сказала Лена, это был не вопрос, а констатация. Она взяла с дивана плед, накинула его Оле на плечи и сама встала рядом, приобнимая её, и чувствуя каждой клеточкой её напряжение.
Оля молчала, затянувшись сигаретой, наслаждаясь этим меланхоличным моментом.
— Они легли спать, — продолжила Лена, её голос звучал приглушённо в шуме дождя. — Мама всё ворчала, что подушки не такие… а Наташа уже храпела. — Она попыталась улыбнуться, но получилось криво.
— Хорошо. Завтра они улетят, — наконец произнесла Оля, не глядя на неё. Голос её был хриплым от дыма и сдерживаемых эмоций. — И всё вернётся на круги своя. Наша обычная прекрасная, сумасшедшая жизнь.
В её тоне была горечь, которую Лена уловила сразу.
— Оль… — она осторожно, как к раненой птице, прикоснулась к её руке, держащей сигарету. Оля не отдернула её.
— Вернёмся в студию, — продолжила Оля, глядя в ночную мглу, где таяли огни города. — Будешь спорить со мной из-за каждой строчки в припеве. Буду ненавидеть тебя за то, что перетягиваешь всё внимание на себя. Будем соревноваться, кого в кадре должно быть больше. Будем улыбаться на камеры и рассказывать, какие мы замечательные подруги. А потом приедем сюда и будем молча ненавидеть друг друга за весь этот день. За эту ложь. За то, что мне приходится слышать некоторые вещи от близких людей.
— Она не хотела сделать тебе больно, — прошептала Лена, и её пальцы сомкнулись вокруг запястья Оли, тёплые и цепкие. — Она просто… боится. Как и все.
— Я знаю! — резко выдохнула Оля, наконец поворачиваясь к ней. В её глазах, отражавших городской свет, бушевала буря — боль, усталость, гнев и бесконечная нежность. — Я всё понимаю, Лен, и я ненавижу это понимать. Потому что я не могу её ненавидеть за это, я могу только ненавидеть эту ситуацию, и себя за то, что втянула тебя в это. И тебя… за то, что ты так на это смотришь, как будто это твоя вина.
— Потому что это отчасти и моя вина, — тихо сказала Лена. Она взяла сигарету из дрожащих пальцев Оли, затянулась и тут же затушила её о пепельницу. — Я не могу дать тебе того, что считается нормой. Не могу вложить твою фотку в общий семейный фотоальбом. Не могу назвать тебя своей семьёй при всех. Всё, что я могу… — её голос сорвался, и она, отбросив всякую осторожность, прижала ладонь к щеке Оли, заставляя её смотреть на себя. — Всё, что я могу, это любить тебя так сильно, что иногда мне кажется, я задохнусь от этого. Так ненавидеть тебя за то, что ты лучше меня во многом, и так молиться, чтобы ты всегда была лучше. Так завидовать твоей лёгкости с моими же близкими, и так благодарить Бога, что у тебя есть твоя мама, которая… видит нас и не осуждает.
Оля зажмурилась, прижимаясь щекой к её ладони. Плед сполз с её плеча.
— Мы сумасшедшие, — выдохнула она, и в её голосе впервые за вечер пробилась усталая нежность. — Абсолютно ненормальные.
— Да, — согласилась Лена, и её губы тронула слабая улыбка. Она приблизилась, их лбы почти соприкоснулись. Здесь, на этом балконе, их наконец никто не видел. — Мы две идиотки, которые вечно соревнуются, ревнуют к дурацким вещам, ссорятся из-за ерунды до хрипоты… и которые не могут прожить и дня, не убедившись, что другая дышит рядом.
Оля открыла глаза. Так близко, в сантиметрах, она видела каждую ресницу Лены, каждую каплю дождя на её коже, которые долетали из открытого окна, всю ту боль и любовь, что кипели в её глазах.
— И что мы будем делать со всем этим? — прошептала Оля, — Что будем делать с такими симптомами?
— То, что мы всегда делаем, — ответила Лена, и её губы, наконец, коснулись уголка рта Оли — нежно, несмело, как будто впервые. — Будем жить, будем петь, будем ссориться, будем скрываться. А ночью… — она обняла Олю за талию, притягивая к себе, стирая последние миллиметры расстояния, — ночью будем помнить, что это — наше. Только наше. И никакие нормы, никакие страхи, никакие другие люди не могут этого отнять. Пока мы обе этого хотим.
Оля обвила её шею руками, уткнулась лицом в её волосы, вдыхая их запах. Они стояли так, слившись в одно целое две зависимые друг от друга, вечно воюющие души. Завтра начнётся снова: конкурентная борьба, зависть, свет софитов и вынужденные улыбки. Но в эту сырую, тёмную, бесконечно правдивую минуту у них было только это — хрупкое, запретное, абсолютное счастье, ради которого стоило бороться, лгать и терпеть любую боль.
— Я тебя ненавижу, — прошептала Оля в её волосы, и в этих словах была вся нежность мира.
— Знаю, — тихо ответила Лена, целуя её в висок. — Я тебя тоже. И это — навсегда.
Утро было серым и по-осеннему хмурым, словно сама погода провожала гостей. В машине, по дороге в аэропорт, царило формально-вежливое молчание. Татьяна Александровна на переднем пассажирском сиденье давала последние наставления Лене о здоровье и регулярных звонках. Лена, сидя сзади рядом с Наташей, кивала, отвечала односложно, её взгляд через зеркало заднего вида постоянно ловил взгляд Оли, сидевшей за рулём. Оля сосредоточенно смотрела на дорогу, но её сжатые пальцы на руле выдавали напряжение.
В аэропорту, у стойки регистрации, суета немного разрядила атмосферу. Багаж был сдан, посадочные талоны получены. Татьяна Александровна обняла Лену крепко, долго, что-то шепча ей на ухо. Лена лишь кивала, прижавшись к материнскому плечу, её лицо было скрыто от Оли.
Потом пришла очередь прощаться с Олей. Татьяна Александровна обняла её чуть более сдержанно, но тепло.
— Спасибо за гостеприимство, Оленька. Берегите друг друга там, — сказала она, и в её словах «берегите друг друга» прозвучал целый спектр смыслов — от искреннего пожелания до скрытого предостережения.
— Обязательно, Татьяна Александровна. Счастливого полёта, — автоматически, с профессиональной улыбкой ответила Оля.
И тогда Наташа, которая всё утро наблюдала за ними с тихим, аналитическим вниманием, сделала шаг вперёд.
— Лен, мама, вы идите уже на контроль, а я с Олей тут на минуточку, — сказала она легко, но в её тоне была неоспоримая уверенность. — Хочу кое-что уточнить по тому сувениру для коллеги.
Лена насторожилась, её взгляд метнулся к Оле. Та лишь пожала плечами, изображая лёгкое недоумение.
— Давайте, только не задерживайтесь, — кивнула Татьяна Александровна и, взяв Лену под руку, потянула её в сторону.
Лена уходила, оборачиваясь, её взгляд, полный немого вопроса, на миг встретился с Олиным. Оля сделала вид, что не заметила этого.
Когда они остались одни в шумном потоке людей, Наташа потеряла деловое выражение лица. Её взгляд стал прямым, проницательным, но без злобы, скорее, с усталым пониманием.
— Оль, давай сядем, — она кивнула на пустующие кресла у стены.
Оля, чувствуя, как у неё холодеет внутри, молча последовала за ней. Они сели. Наташа не стала ходить вокруг да около.
— Я не слепая, — начала она тихо, глядя не на Олю, а куда-то в пространство перед собой. — И я знаю свою сестру. Знаю, как она смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. И как ты на неё.
Оля не ответила. Она сидела, выпрямив спину, как на допросе, глядя прямо перед собой на бегущую строку рейсов. Внутри росло напряжение, но она старалась не выдавать себя.
— Я не буду читать морали, — продолжила Наташа. — Вы обе взрослые, и я вижу, что вы… что между вами что-то есть. Что-то настоящее. — Она наконец посмотрела на Олю, и в её глазах была не ненависть, а какая-то глубокая жалость. — Но, Оля… это не может продолжаться, ты же понимаешь?
— Что именно? — выдавила из себя Оля, и её голос прозвучал неестественно ровно.
— Всё это. Эта игра, эта жизнь вполсилы, в тени. Для Лены… это тупик. — Наташа говорила мягко, но каждое слово било точно в цель. — Она не из таких, как ты, у неё в голове — семья, дом, дети. Как у мамы, как у меня, это в неё вбито с пелёнок. И рано или поздно этот конфликт её разорвёт. А ты…будешь держаться до последнего. Потому что я вижу, как ты к ней относишься. И когда этот разрыв случится… тебе будет в тысячу раз больнее, чем ей. Потому что она уйдёт в свою «нормальную» жизнь, а ты останешься с этим. С памятью о том, что было и чего нельзя было иметь.
Оля чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Это было страшнее любой истерики или осуждения. Это было спокойное, трезвое предсказание гибели, произнесённое почти с сочувствием.
— Ты ничего не знаешь о нашей жизни, — тихо, но с ледяной сталью в голосе сказала Оля.
— Знаю достаточно, — покачала головой Наташа. — Знаю свою сестру, она не выдержит давления. Мама, общество, её собственные установки… Она сломается и сломает тебя по пути. Я не хочу, чтобы ей было больно, и, странно это прозвучит, не хочу, чтобы и тебе было больно. Потому что ты, кажется, хороший человек. Просто… вы в разных системах координат.
Оля молчала. Что она могла ответить? Оспорить? Она сама боялась того же каждую ночь. Признаться? Это было бы предательством по отношению к Лене.
— Я ничего не скажу маме, — Наташа встала, взяв свою сумку. — Это не моё дело, но подумай, Оля. Подумай, стоит ли эта игра свеч. Иногда… любви недостаточно. Особенно когда за неё приходится платить чужой и своей жизнью.
Она слегка коснулась Олиного плеча — жест, полный неловкости и какой-то странной нежности.
— Береги себя. И… постарайся что-то решить, пока не стало слишком поздно для вас обеих.
И она ушла, растворившись в толпе, направляющейся к контролю. Оля сидела ещё несколько секунд, не в силах пошевелиться. Слова Наташи звенели у неё в ушах, сливаясь с гулом аэропорта в один сплошной обвинительный гул. «Сломает тебя по пути». «В разных системах координат». «Любви недостаточно».
Когда она наконец встала и пошла на парковку к машине, ноги были ватными. Обратная дорога в город была тихой. Лена, сев на переднее пассажирское сиденье, сразу повернулась к ней.
— О чём это вы так долго? Что за сувенир? — спросила она, пытаясь поймать её взгляд.
Оля смотрела на дорогу. Светофоры, знаки, полосы — всё плыло перед глазами.
— Да так, ерунда, уточнила про то, можно ли будет достать ещё такой эксклюзив, — её голос звучал плоским, отстранённым тоном. — Просто попрощались. Пожелала счастливого полёта, больше не о чем было говорить.
Она чувствовала на себе взгляд Лены — пристальный, изучающий, полный подозрения.
— Ты уверена? — тихо спросила Лена. — У тебя какой-то… странный вид.
— Устала просто, — соврала Оля, и комок в горле от этой лжи стал ещё больше и горше. — И голова что-то гудит, наверное, снова к дождю.
Она увеличила скорость, будто пытаясь убежать от этого разговора, от этого взгляда, от правды, которую только что услышала и которую теперь прятала внутри, как занозу. В салоне повисло тяжёлое молчание. Лена не настаивала, но её тишина была красноречивее любых вопросов. Она смотрела в окно, а Оля вела машину, и между ними лежала не просто тишина, а целая пропасть невысказанного — её тайный разговор с Наташей и её собственный, нарастающий, гнетущий страх, что сестра Лены, возможно, была права.
На душе было не просто гадко, было ощущение, что кто-то медленно и методично выкачивает из неё весь воздух, всю надежду, оставляя только холодную, трезвую пустоту и предчувствие неизбежной боли.
Вечер после отъезда родных был странным — тихим и слишком вежливым. Вакулина деловито напомнила о себе звонком, ещё раз проговорив все детали предстоящего вылета во Францию. Они молча собирали чемоданы, сверяли списки, раскладывали костюмы по пакетам. Обычно этот процесс сопровождался спорами — «Ты берёшь слишком много!», «А это платье точно не помнётся?», — но сегодня каждая старалась быть мягче, ловила взгляд другой и отводила глаза, чувствуя невидимую трещину.
— Паспорта вот здесь, — сказала Лена, кладя документы в специальную папку.
— Хорошо, — так же тихо ответила Оля, складывая свои вещи. — Я зарядки положила, твоя тоже там.
Они закончили упаковываться и в квартире, наконец свободной от посторонних, повисла неловкая, звенящая тишина. Она была не такой, как до приезда гостей. Тогда было напряжение ожидания. Теперь — напряжение чего-то невысказанного, тяжёлого, что висело между ними.
Лена первой не выдержала этой тишины. Она подошла к Оле, которая стояла у окна и смотрела в темноту, и обняла её сзади, прижавшись щекой к её спине.
— Ты вся напряженная, — прошептала она. — Весь вечер. Что не так, родная?
Оля закрыла глаза, позволив себе на секунду расслабиться в этом объятии. Но её тело всё ещё было напряжено.
— Просто устала. И завтра рано вставать. — отмахнулась Оля.
— Врёшь, — мягко, но настойчиво сказала Лена, поворачивая её к себе. Она смотрела Оле прямо в глаза, и в её взгляде не было привычного вызова или сарказма, только тревожная нежность. — Со мной-то не надо притворяться. Что случилось? Это из-за разговора с Наташей?
Имя сестры прозвучало как щелчок, и Оля почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Я же сказала, ничего особенного, — она попыталась вывернуться из объятий, но Лена держала её крепко.
— Оль, — её голос стал твёрже. — Мы же договорились… не врать друг другу. Хотя бы здесь, когда мы одни.
Оля зажмурилась. Сказать правду? Рассказать про этот спокойный, убийственный анализ их отношений? Нет, это ранило бы Лену. Это поселило бы в ней ещё больше сомнений. Это было бы похоже на предательство.
— Она просто… пожелала нам удачи, и была обеспокоена нашим измотанным состоянием, — солгала Оля снова, открывая глаза. И увидела в глазах Лены разочарование. Глубокое, тихое. Она знала, что ей врут.
Но Лена не стала давить. Вместо этого её выражение лица смягчилось, а в уголках губ появилась знакомая, чуть насмешливая искорка.
— Ну, удача нам никогда не помешает, — сказала она, и её пальцы начали медленно задирать Олину футболку. — Особенно перед вылетом. Надо же как следует настроиться.
— Лен, не надо… — слабо попыталась возразить Оля, но её протест растворился в воздухе, когда губы Лены коснулись её шеи.
— Не надо что? — прошептала Лена, её дыхание было горячим на коже. — Не надо стараться забыть, как мы друг друга любим? Не надо стирать этот день? — Она отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо, и в её глазах горел знакомый, дерзкий, любящий огонь. — Я скучала по тебе. По нам. По этой квартире, где мы можем быть просто… нами. Без масок.
И в этот момент что-то в Оле надломилось. Вся броня из страха, горечи и невысказанной правды дала трещину под напором этой нежности, этого желания, этой безумной, болезненной близости.
Спустя время, лежа в кровати в спальне перед сном, Лена заговорила, положив голову на грудь Оле.
— Знаешь, что я думаю, когда мы вот так? — её голос был хриплым от страсти и усталости.
— Что? — тихо спросила Оля, проводя пальцами по её позвоночнику.
— Что я готова на всё. На любую ложь. На любое напряжение. На любые дурацкие вопросы. Лишь бы потом, в конце дня, было вот это. Ты, наша кровать, и этот наш мир.
Оля чувствовала, как по её щеке скатывается предательская слеза. Она быстро смахнула её, надеясь, что Лена не заметит.
— А если этого мира однажды не станет? — не удержалась она, и вопрос вырвался сам, тихий и уязвимый.
Лена приподнялась на локте, чтобы посмотреть ей в лицо. В её глазах не было ни удивления, ни страха. Была только твёрдая, непоколебимая уверенность.
— Тогда не станет и меня. По крайней мере, той, которая есть сейчас. Без тебя я просто… солистка группы, а с тобой я — живая.
Она поцеловала её — мягко, глубоко, запечатывая это обещание. И в эту секунду Оля почти поверила, что этого достаточно, что этой любви, этой близости хватит, чтобы пережить любые бури. Она обняла Лену крепче, прижалась к ней, вдыхая её запах.
Оля проснулась рано утром, еще до будильника, когда первый слабый свет начал пробиваться сквозь шторы. Недолго думая, она начала будить Лену нежными поцелуями вдоль позвоночника. Лена, полусонная, перевернулась на живот, позволяя ей делать всё, что та захочет. Оля ласкала её языком, целовала каждый позвонок, спускаясь всё ниже, к самой чувствительной точке. Она вошла в неё сзади, медленно вводя пальцы, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, обнимая её за талию свободной рукой. Они двигались в этом медленном, сонном ритме, пока Лена не застонала, уткнувшись лицом в подушку, и её тело не затряслось в тихом, продолжительном оргазме. Оля, чувствуя её спазмы, позволила себе отпустить контроль и последовать за ней, прижавшись к её спине, целуя её плечо.
Когда они наконец лежали, полностью истощённые, в лучах рассвета, в комнате царил мир. Мир, купленный ценной физической близости, которая на время заткнула все трещины.
— Такие пробуждения мне нравятся, — всё ещё сонно промурлыкала Лена, поворачиваясь к Оле лицом, и обнимая её.
— Не знаю, что на меня нашло, не смогла удержаться, — улыбнулась ей Оля.
— Я так счастлива с тобой, — прошептала Лена в ответ. — Даже когда будет казаться, что это не так, помни об этом.
— Я всегда это помню, — так же тихо ответила Оля, прижимая её ещё ближе. — Это единственное, что я знаю наверняка.
— Серябкина, ты чересчур милая с утра, меня это настораживает, — выгнула бровь Лена, изучая её взглядом, не переставая при этом улыбаться.
— Какая поза твоя любимая? — вдруг спросила Оля, её голос был хриплым от страсти и усталости.
Лена задумалась, её пальцы рисовали круги на коже Оли.
— Вот эта, — наконец сказала она. — Когда мы лицом к лицу. Когда я могу видеть твои глаза, чувствовать твоё дыхание, целовать тебя. Для меня это…самое честное.
Оля улыбнулась, прижимаясь к ней.
— А для меня… когда ты сверху, когда ты полностью контролируешь… и смотришь на меня так, будто я твоё самое большое завоевание и самое большое поражение одновременно.
Лена тихо рассмеялась, и смех её был счастливым и грустным.
— Потому что так оно и есть. Ты — всё, что я когда-либо завоёвывала. И всё, от чего я никогда не оправлюсь, если потеряю.
Они замолчали, слушая, как бьются их сердца — сначала часто, потом всё медленнее и ровнее, сливаясь в один стук.
И в этот момент, в этой предрассветной тишине, это было правдой. Всё остальное — страх, слова Наташи, давление мира — отступило, побеждённое простой, животной, всепоглощающей правдой их тел, нашедших друг друга этим утром.
Резкий, настойчивый рингтон ворвался в их утреннюю идиллию. Оля, чья рука всё ещё лежала на талии Лены, вздрогнула и с проклятием потянулась к тумбочке. На экране светилось «Вакулина».
— Алло? — её голос был чуть хриплым.
— Спите, красавицы? — в трубке послышался бодрый, слегка саркастичный голос Елены. — Напоминаю, что через полтора часа вы должны сидеть в самолёте, а не в своих тёплых кроватках. Водитель уже через сорок минут будет у вас на адресе. Не опаздывайте, а то Фадеев взбесится.
— Да, да, всё поняли, — пробормотала Оля, уже спуская ноги с кровати. — Успеем.
Она бросила телефон на подушку и потянулась, чувствуя, как ноют мышцы в самых приятных местах. Лена лежала, укрывшись одеялом с головой, издавая недовольный стон.
— Ненавижу всех, — донеслось из-под одеяла.
— Вставай, ненавистница, — Оля легонько шлёпнула её по одеялу в районе бедра. — Через сорок минут внизу нужно быть.
Суета утренних сборов была лихорадочной и молчаливой. Они двигались по квартире, как два заряженных атома, иногда сталкиваясь в дверном проёме, иногда передавая друг другу вещи без слов. Весь нежный интим утра теперь казался сном. Реальность ворвалась в виде чемоданов, забытых мелочей и вечной спешки.
В служебном минивэне, мчавшемся по ещё сонной Москве, начиналось рабочее утро. Оля, устроившись у окна, уже вела свой первый утренний звонок.
— Мам, привет, мы уже в пути. Да, дверь только на верхний замок закрыли. Главное — Кис-Киса не перекорми, он опять толстый. Да, корм и всё остальное в том же месте. И водичку свежую, пожалуйста не забывай наливать. Спасибо, мамуль! Целую.
Она положила трубку, и почти сразу же телефон завибрировал снова. На этот раз — «Фадеев». Оля закатила глаза, но ответила, её голос мгновенно приобрёл деловой, почтительный оттенок.
— Максим, доброе утро. Тексты? Да, я отправила на почту и тебе и Дане вчера вечером. Три варианта припева. Нет, второй вариант не про любовь, он про… синергию одиночества в толпе. Да, я понимаю, что это не формат, но тебе нужно изучить это более детально и попробовать все варианты наложить на мелодию. Я доработаю в самолёте. Обязательно. Спасибо.
Она говорила чётко, уверенно, отстреливаясь аргументами от его замечаний. Лена, сидевшая рядом и смотревшая в своё окно, слушала её краем уха. Внутри у неё бушевали смешанные чувства. С одной стороны — привычная, едкая зависть. «Синергия одиночества в толпе». Чёрт возьми, как она это придумывает? Почему Фадеев всегда звонит именно ей по творческим вопросам? Потому что она «словесник», а я просто «голос»?
С другой стороны — странная гордость. Она наблюдала, как Оля, ещё недавно спавшая с растрёпанными волосами и следом от её поцелуя на шее, теперь уверенно парировала наезды самого Фадеева. Не оправдывалась, не лебезила, а спокойно отстаивала свою точку зрения. Это была не та Оля, которую она знала несколько лет назад — ту, что могла замкнуться в себе от одного резкого замечания на студии.
— Да, Макс, я всё поняла, — продолжала Оля, и в её голосе появились стальные нотки. — Но если мы хотим, чтобы песня жила дольше одного сезона, ей нужна глубина. Я внесу правки, но про «просто любовь» — это не наш уровень сейчас. Хорошо. До связи.
Она положила трубку с таким видом, будто только что обезвредила бомбу, и тяжело выдохнула, закрыв глаза.
— «Синергия одиночества», Серябкина? — не удержалась Лена, её голос прозвучал с привычной, колючей насмешкой. — Не многовато ли пафоса на утро? У нас поп-группа, а не философский клуб.
Оля открыла глаза и посмотрела на неё. В её взгляде не было обиды, только усталая усмешка.
— А ты бы что предложила, Темникова? «Я одна в толпе, но я секси»? — усмехнулась она. — Фадееву уже не нужны просто «секси». Ему нужна «слезливая секси с претензией». Вот я и обеспечиваю претензию.
— Обеспечиваешь, обеспечиваешь, — проворчала Лена, отворачиваясь к окну. Но её сарказм был уже беззубым. Она не могла не признать: Оля выросла. Не просто как певица, а как профессионал, который уже не боится говорить «нет» или отстаивать своё. И это пугало. Потому что если она так выросла в работе… то, может, вырастет и чтобы однажды сказать «нет» или «хватит» в их личных, запутанных отношениях.
— Чего задумалась? — спросила Оля, заметив её задумчивый взгляд в отражении окна.
— Да так, — отмахнулась Лена. — Думаю, как быстро из милой девочки, которая боялась собственной тени на студии, вырастает железная леди, которая учит уму-разуму самого Фадеева.
В голосе её звучала не только насмешка, но и что-то вроде… уважения. Оля это уловила. Она улыбнулась, но улыбка была грустной.
— Не вырастает, Лен. Просто учишься носить панцирь, иначе сожрут. Или Фадеев, или пресса, или… — она запнулась, не договаривая. Или жизнь. Или необходимость скрывать главное.
Лена ничего не ответила. Она протянула руку через подлокотник, и нашла руку Оли. Сжала её — не нежно, а крепко, почти до боли. Так они и ехали дальше — молча, держась за руки. Оля смотрела в свой телефон, отвечая на рабочие письма, а Лена — в мелькающие за окном дома. Но это молчаливое рукопожатие было красноречивее любых слов. В нём было: «Я вижу, какая ты сильная, и я боюсь этой твоей силы. Но, я горжусь тобой, и я всё ещё здесь. Пока ты держишь меня за руку».
Впереди был самолёт, Париж, работа, необходимость снова быть идеальными на сцене и вечными соперницами в кадре и за кадром. Но в этой тряской машине, среди чемоданов и стресса, они нашли эту минуту тихого, безмолвного союза. Минуту, где гордость смешивалась с завистью, страх — с восхищением, а любовь — со всей этой вечной, сводящей с ума сложностью, которая и была сутью их союза.
Парижский вечер за окном отеля был красив и безразличен. Они ввалились в номер, как после битвы.
Весь день был адом. Сначала интервью для модного журнала, где вопросы сыпались на английском и французском. Оля, с её идеальным произношением и лёгкими, остроумными ответами блистала. Журналисты смотрели на неё как на находку. Лене же, с её сбивчивым «I love Paris» и вымученной улыбкой, доставались лишь вопросы о нарядах и скандалах, которые ей иногда переводила ассистентка. Она чувствовала себя мебелью. Дорогой, красивой, но мебелью. Настя же напротив, не лезла на микрофон, а молчаливо улыбалась и наблюдала за происходящим.
Потом было радио. Прямой эфир на французской волне. И когда Лена поняла, что опять остаётся в тени, пока Оля легко парирует каверзные вопросы, в ней что-то щёлкнуло. Если не можешь взять интеллектом — возьми эпатажем. Она начала с того, что во время ответа Оли, демонстративно и очень медленно сделала вид что облизывает свой микрофон, глядя в глаза ведущему-мужчине. В студии повисла шоковая пауза, а потом взрыв смеха. Оля лишь на миг сбилась, но продолжила. Тогда Лена пошла дальше. Когда заиграла ритмичная музыка на заднем плане, она встала и начала танцевать, не просто танцевать, а откровенный стриптиз, обвиваться вокруг кресла ведущего, скользя руками по его торсу, а потом и ниже, к поясу брюк. Ведущий покраснел, но не отстранился — рейтинги же. Потом она переключилась на его коллегу-женщину, притянула её к себе в танце и откровенно, под смех и улюлюканье в студии, шлёпнула её по заднице.
Оля сидела, улыбаясь в камеру, но её улыбка была стеклянной, а пальцы нервно крутили провод от наушников. Вакулина, Макарова и Темерханова, сидевшие за стеклом, смотрели на это с открытыми ртами — смесь ужаса и профессионального расчёта: «Это же скандал! Это же эфир!».
И да, эфир получился огненным. Лена перетянула всё внимание на себя. Её хвалили за раскрепощённость, за «русскую безумную энергию». Но в глазах команды читался немой вопрос: «Что блять это только что было?».
Дверь номера захлопнулась с такой силой, что задрожали стены.
— Ну что, лингвист-виртуоз, довольна? — выпалила Лена, срывая с себя пиджак и швыряя его в угол. Её голос дрожал от бессильной злости. — Блестяще показала себя? Все такие умные, такие образованные! А мне оставила роль шлюхи на потеху?
Оля молча сняла серьги, положила их на тумбочку. Движения её были медленными, слишком контролируемыми.
— Ты знаешь, что могла бы просто попросить меня перевести тебе вопрос, если не поняла? — тихо, но отчётливо спросила она. — Вместо того чтобы устраивать цирк.
— Цирк?! — Лена фыркнула, подходя ближе. Её глаза горели. — А что, по-твоему, мы тут делаем, если не цирк? Только ты — учёная обезьяна, которая говорит на трёх языках, а я — та, что прыгает через горящие обручи и засовывает бананы себе в жопу для развлечения! Ты думаешь, мне приятно было лапать этого лысого уёбка? Мне было отвратительно!
— Тогда зачем ты это делала?! Настя же адекватно себя вела, — голос Оли наконец сорвался, она резко обернулась к ней. — Зачем унижалась? Чтобы доказать что? Что ты можешь быть ещё более пошлой, чем они о нас думают?
— Чтобы доказать, что я существую, Оля! — закричала Лена в ответ, и в её крике была вся накопившаяся боль от сравнений, от чувства собственной неполноценности. — Пока ты сидишь и умничаешь, про меня все забывают! Я должна выкручиваться! Я должна быть дерзкой, сукой, стервой, шлюхой — кем угодно, лишь бы на меня смотрели! Хоть так! Потому что иначе я — просто бэк-вокал для тебя!
Оля смотрела на неё, и её лицо исказилось от смеси гнева, ревности и… жалости. Эта жалость была последней каплей для Лены.
— Не смотри на меня так! — прошипела она. — Не смей жалеть меня! Ты вся такая правильная, такая умная… а знаешь, что я чувствовала, когда ты там так красиво говорила? Я хотела разорвать тебя на куски! Потому что это моё! Моё внимание! Моя группа тоже! А ты… ты просто приходишь и забираешь всё, даже не заметив!
— Это не я забираю, это ты отдаёшь! — отмахивалась Оля, её голос стал ледяным. — Отдаёшь себя на растерзание, лишь бы получить свою порцию взглядов! И знаешь что самое мерзкое? Мне было противно смотреть на это. Не потому, что ты перетянула внимание, а потому, что ты позволяла этим придуркам трогать тебя, смотреть на тебя как на кусок мяса. И ты улыбалась! Ты получала от этого кайф!
— А тебя это бесило? — Лена язвительно улыбнулась, подходя вплотную. Её дыхание было горячим. — Ревновала? Боялась, что твоя игрушка понравится кому-то ещё?
— Ты не игрушка, ты — пустышка! — выкрикнула Оля, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и обжигающее.
Лена замерла. В её глазах что-то надломилось — последние остатки контроля. Всё её существо свелось к одной, животной ярости.
— А ты — высокомерная сука, которая думает, что она лучше всех! — прошипела она, с силой тыча пальцем Оле в грудь, отталкивая её от себя. — Которая смотрит на всех свысока, даже на меня! Особенно на меня, не говоря уж о Насте. Она для тебя вообще пустое место. Ты презираешь меня за то, как я выживаю! Ну так знай, в твоём идеальном мирке из книжек и языков нет места для таких, как я! Мы — грязь, мы — пошлость, мы — то, что продаёт! И без этой грязи, твой блестящий ум никому не был бы нужен!
Это было слишком. Слишком больно, слишком правдиво, слишком близко к той самой ране, которую Оля всегда старалась не трогать — страху, что их любовь построена на этом дисбалансе, на этой разнице.
Оля не думала. Её тело среагировало само на эти отталкивания в грудь. Она резко, со всей силы, толкнула Лену в ответ. Та, не ожидавшая физического воздействия, с глухим выдохом полетела на спину на огромную кровать, подпрыгнув на матрасе. Наступила мёртвая тишина. Оля стояла, тяжело дыша, смотря на свои руки, как будто не веря, что они это сделали. Лена лежала, уставившись в потолок, в шоке. Слёзы гнева и обиды медленно поползли из её глаз по вискам в волосы.
— Вот… вот видишь, — хрипло, почти беззвучно произнесла Лена, не глядя на неё, начиная нервно смеяться. — Даже ты можешь опуститься до этого. До рукоприкладства. Поздравляю, теперь ты не лучше меня.
Оля почувствовала, как её собственная ярость сменяется леденящим ужасом от содеянного. Она подошла к кровати, её ноги были ватными.
— Лен… я… прости, я не хотела…
— Отвали от меня, — тихо сказала Лена, закрывая глаза. Слёзы текли быстрее. — Не приближайся. Я не могу на тебя сейчас смотреть.
Оля постояла ещё мгновение, потом развернулась и вышла в гостиную номера, закрыв за собой дверь спальни. Она опустилась на диван, трясущимися руками схватившись за голову. В ушах звенело. Она только что на эмоциях толкнула ту, которую любила. Из-за её провокации, из-за ревности, из-за гордыни, из-за этой вечной, сводящей с ума войны между ними.
В спальне было тихо. Лишь иногда доносились заглушённые всхлипы. Они находились по разные стороны двери — обе сломленные, обе ненавидящие и любящие друг друга с одинаковой, разрушительной силой. И эта ссора, перешедшая в физическую ярость, была новой, страшной чертой, которую они переступили. Чертой, за которой их хрупкий мир мог рухнуть окончательно.
Прошло, наверное, полчаса. Может, больше. Оля сидела на диване в гостиной, уставившись в темный экран телевизора, думая обо всём, что с ними происходит, чувствуя, как холодная пустота и стыд разъедают её изнутри. Она слышала, как в спальне стихли всхлипы, потом наступила тишина. Спустя минуту дверь открылась и Лена вышла. Она не плакала, её лицо было чистым, но глаза — красными и невероятно тёмными, почти как грозовые тучи. Она подошла к мини-бару, достала бутылку виски, налила почти целый стакан и выпила залпом, чуть морщась. Потом повернулась к Оле. Её взгляд был спокойным, даже отстранённым. Это было страшнее любой истерики.
— Ну что, — голос её звучал ровно, почти деловито. — Обсудим, как два взрослых человека, нашу сегодняшнюю профессиональную деятельность?
Оля насторожилась. Она ожидала криков, слёз, хлопанья дверьми, но не этого ледяного спокойствия.
— Слушай, я… — начала она.
— Я не закончила, — мягко, но неоспоримо перебила её Лена. Она села в кресло напротив, положив ногу на ногу. — Ты сегодня была изумительна. По-настоящему. Твои ответы… они впечатляют, правда, я это признаю.
Оля молчала, чувствуя подвох. Это была ловушка, и она это знала.
— А я, — продолжила Лена, глядя куда-то мимо неё, — была такой, какой я иногда бываю. Громкой, пошлой, доступной. Это работает, но это… унизительно. Особенно на фоне тебя. И знаешь что самое смешное? — Она наконец посмотрела на Олю, и в её глазах вспыхнул тот самый, знакомый, ядовитый огонёк. — Мне было плевать на этих ведущих, мне было важно, как на это смотришь ты.
Оля почувствовала, как у неё перехватило дыхание.
— И ты посмотрела на меня с таким… презрением. С такой брезгливостью. Как на что-то липкое, что пристало к твоей идеальной туфле. — Лена встала и медленно начала приближаться. — И это было в тысячу раз больнее, чем любые приставания этих уродов. Потому что их мнение — ничто, а твоё для меня всё.
Она остановилась прямо перед Олей, которая всё ещё сидела на диване. Лена наклонилась, опершись руками о спинку дивана по обе стороны от её головы, загораживая свет. Их лица были в сантиметрах друг от друга.
— И ты знаешь, что я поняла, пока лежала и рыдала там? — прошептала Лена, и её дыхание пахло виски. — Что ты права. Я — пустышка, которая позволяет тебе доводить себя до такого состояния, которая позволяет тебе смотреть на меня свысока, которая позволяет тебе… толкать себя.
Оля попыталась отстраниться, но пути к отступлению не было.
— Лена, давай не будем…
— Молчи, — отрезала Лена, и в её голосе прозвучала сталь. И тогда её рука молниеносно вцепилась в волосы Оли у самого корня, не больно, но очень крепко, лишая её возможности отодвинуться. — Ты толкнула меня. Ты перешла черту, и теперь моя очередь.
Оля ахнула от неожиданности, её глаза расширились, она ожидала чего угодно, но не этого — не этой хищной, холодной агрессии, смешанной с чем-то невероятно заряженным.
— Что ты делаешь? — выдохнула она, пытаясь высвободиться, но Лена лишь сильнее сжала пальцы в её волосах.
— Я делаю то, что ты заслуживаешь, — тихо сказала Лена, и её губы почти коснулись её уха. — Ты думаешь, ты единственная, кто может быть сильной? Кто может причинять боль? Я могу быть сильнее, и могу причинять другую боль.
И прежде чем Оля успела что-то понять, Лена притянула её лицо к своему и впилась в её губы поцелуем. Но это не был поцелуй нежности или примирения, он был жёстким, требовательным, почти болезненным. В нём была вся ярость, вся ревность, вся накопившаяся боль. Оля попыталась сопротивляться, оттолкнуть её, но это слабо получалось. Волна жара накрыла с головой. Этот поцелуй был отвратительным и невероятно возбуждающим одновременно.
Лена, не разрывая поцелуя, толкнула её назад на диван, прижав своим весом. Её свободная рука грубо запустилась под майку Оли, сжав её грудь через тонкое кружево бюстгальтера.
— Ты ревновала? — прошипела она, отрываясь от её губ и глядя ей прямо в глаза. Её собственные глаза были дикими, влажными, полными ненависти и желания. — Ревновала, когда я трогала их? А сейчас? Ты ревнуешь сейчас, когда это я трогаю тебя вот так?
Оля не отвечала. Она задыхалась, её тело горело, а разум отказывался работать. Это было насилие, и это была страсть такой силы, от которой кружилась голова.
— Отвечай! — Лена дёрнула её за волосы, заставляя встретиться взглядами.
— Да! — вырвалось у Оли, её голос был хриплым от подавленных эмоций. — Чёрт возьми, да, я ревновала! Мне хотелось придушить тебя прямо там!
Услышав это, Лена странно улыбнулась — улыбкой, полной торжества и боли.
— Вот видишь, — прошептала она, и её тон вдруг смягчился, став почти нежным, но от этого не менее опасным. — Мы обе — пустышки, и мы обе — монстры.
И снова поцелуй, но теперь в нём появилась иная нота — отчаяние, голод, та самая зависимость, которая сводила их с ума. Лена отпустила её волосы, но теперь её руки были повсюду — они срывали с Оли одежду с какой-то яростной, нетерпеливой силой. Оля отвечала ей тем же, рванув за бретельку её топа, слыша, как лопнула тонкая ткань.
Они не говорили больше. Они боролись — не как враги, а как два диких зверя, которые не могут решить, хотят ли они убить друг друга или слиться воедино. Их тела на диване были полем этой странной, жестокой битвы. Укусы, царапины, хватания — всё это было частью их диалога. Лена прижала Олю лицом вниз к дивану, её рука резко опустилась между её ног через тонкую ткань трусиков. Оля вскрикнула — не от боли, а от шока и невыносимого возбуждения.
— Это моё, — хрипло прошептала Лена ей в ухо, двигая пальцами с грубой, не оставляющей выбора уверенностью. — Только моё. И если ты, сука, когда-нибудь посмотришь на меня с таким презрением снова… я… не знаю, что сделаю.
Оля не могла ответить. Её тело вздрагивало, подчиняясь её прикосновениям, ненавидя и обожая эту власть, которую Лена сейчас над ней имела. Она перевернулась, скинув её, и теперь уже сама оказалась сверху, вцепившись Лене в запястья, прижимая её к дивану.
— А это — моё, — выдохнула Оля, её глаза горели тем же мрачным огнём. — Твоё безумие, твоя пошлость, твоя… вся эта ярость моя. И ты не отдашь это никому. Никаким ведущим, никаким дурацким эфирам. Поняла?
Лена смотрела на неё снизу вверх, часто дыша. В её взгляде не было покорности. Был вызов, признание. Было то самое жуткое, неразрывное притяжение.
— Тогда докажи, — бросила она вызов. — Докажи, что ты сильнее. Что ты можешь забрать это.
И Оля доказала. Её поцелуй теперь был таким же требовательным. Её прикосновения — такими же властными. Они не мирились словами, они мирились на языке тел — через боль, через ярость, через неистовую, почти разрушительную страсть, которая была единственным способом выразить всё, что они не могли сказать. Это был не секс, а скорее война, перешедшая в иную, ещё более опасную и интимную плоскость, где каждое прикосновение было и ударом, и лаской, где каждый стон звучал как проклятие и как молитва одновременно.
А за окном горел Париж, безразличный и прекрасный, не подозревая, что в одном из его отелей две девушки-кошки разрывали друг друга на части только для того, чтобы вновь собраться воедино в этом пламени взаимного уничтожения и возрождения, которое они называли любовью.
