Глава 37
24 мая 2026 г., 14:57
Прошло примерно пару недель, и за это время темп и нагрузка не снижались, каждый день у группы было запланировано какое-то мероприятие или выступление. Порой они ловили себя на мысли, что радуются уже хотя бы тому, если очередная вылазка в свет предстояла в пределах МКАД, потому что дальние выезды давались всё тяжелее. Неделю они провели во Франции и Испании, участвуя в местных развлекательных шоу и эфирах на радио, где удивляли местных ведущих. Девчонки вели себя там развязно и раскрепощённо, Лена даже забывала о том, что ей не нравится оголяться и демонстрировать похабщину на камеру. Всё проходило настолько весело, что иногда они даже переигрывали. Пару раз Лена не стесняясь спела оригинальные слова из песни «Мама Люба» в прямом эфире. «А что такого? Они все равно нихрена не понимают по-русски. Для них это просто рифма к другому слову». — усмехалась она Оле на ухо во время эфира. Когда они возвращались домой, всё проходило в более жестких рамках, тут нужно было стараться держать себя в руках. И если в Европе они могли позволить себе многое даже на людях, то в Москве вновь приходилось изображать просто близких подруг. От этого контраста сносило крышу, обе психовали и друг на друга, и на всю эту систему, которая выжимала из них последние соки. И вот после очередной стычки Лены с Максом на студии, где они выдвигали друг другу претензии по видеосвязи, Оля решила поговорить с Ирмой, что бы та дала понять Вакулиной и Темерхановой, что группе нужен хотя бы минимальный отдых перед летней чередой фестивалей, выходом альбома и очередными зарубежными гастролями. На удивление, в этот раз Ирма не стала спорить, а наоборот пообещала, что решит этот вопрос сегодня же, «главное, чтобы твоя Темникова угомонилась, и не кошмарила всех в ПЦМФ» — пробурчала она в ответ на Олину просьбу. Она и сама видела, что у девчонок вновь случился перегруз, а оставаться адекватными в таком ритме было трудно. Когда Оля с Леной вышли из ПЦМФ и сели в машину, атмосфера была гнетущая. Оля тронулась с места, но старалась не тревожить Лену, давая ей возможность остыть. Но спустя время она не выдержала.
— Ну сколько можно молчать? — Оля бросила короткий взгляд на пассажирское сиденье. — Ты сидишь истуканом уже десять минут. Мне что, тебя щипать, чтобы ты заговорила?
— А что ты хочешь услышать? — голос Лены был опасным, как натянутая струна. — Что мне было приятно смотреть, как ты строишь глазки Фадееву, пока он уничтожал мою идею? Или что я в восторге от того, как ты поддакиваешь ему, когда он называет мои идеи никчёмными?
Оля тяжело вздохнула и промолчала. Москва за окном плыла огнями, и каждая вспышка фар выхватывала из темноты капризно сжатые губы Лены и её злые, блестящие глаза.
— Ты не права, — выдохнула Оля, перестраиваясь вправо. — Я не за ним повторяла, но я правда думаю, что мы можем переписать припев. Ты когда психуешь — вообще не слышишь никого, слышишь только свою обиду.
— А ты слышишь только свой страх, — Лена резко повернулась к ней. — Ты будто боишься Фадеева или его неодобрения. Привыкла уже, что он тебя бесконечно хвалит, и ты перед ним лебезишь, а я для тебя — просто капризная девочка, которую надо успокоить.
— Нет, — прошептала Оля, чувствуя, как внутри закипает та самая знакомая смесь злости и желания заткнуть Лене рот поцелуем. — Просто я распределяю энергию, и не хочу тратить выходные на сражение со всего миром. Я хочу три дня быть с тобой, тихо, без студии, без лейбла, без его звонков. Ирма сказала, что напишет мне через пару часов и скажет точно, три дня, или всё-таки побольше.
Она замолчала и включила поворотник. Машина мягко вписалась в поворот, и на мгновение свет упал на лицо Лены — и Оля увидела, какая она все еще взвинченная, колючая, но уже по-другому.
— Ты понимаешь, — тихо сказала Лена, глядя вперед, — что если мы останемся в Москве на эти выходные, это нас сожрёт? Ты всё равно будешь работать из дома, я тебя знаю. А я буду беситься с каждого твоего созвона. Мы разругаемся на третий час, а потом ты уйдешь ночевать на диван, и я буду лежать в нашей постели, и злиться на тебя до утра. В итоге потом одна из нас приползёт спать к другой.
— Знаю, — ответила Оля. Она сбросила скорость и медленно, плавно остановилась у светофора. Затем повернулась и посмотрела прямо в глаза Лене — там, за пеленой обиды, горел голодный страх потери. — Поэтому я и везу тебя ужинать, чтобы мы могли спокойно сесть и решить, куда нам сорваться. У меня есть контакт домика в Карелии: там лес и озеро, и ни одного человека на несколько километров. Мне Кэти подогнала этот вариант, они когда ездили, им безумно понравилось, самое то, чтобы перезарядиться. Только представь: ты, я, всякие вкусности, дорогое вино, природа, и никакого Фадеева.
Лена медленно отвела взгляд. Её пальцы, сцепленные на коленях, разжались — и она положила ладонь на руку Оли, поверх руля. Кожа к коже, прохлада к теплу.
— Прости, — еле слышно выдохнула она. — Я знаю, что я невыносима, когда психую, но я не могу смотреть, как ты… даже голос меняешь, когда говоришь с ним. Будто он тебе важнее.
— Ты важнее, — Оля накрыла ее руку своей, сжала коротко и сильно. — Просто иногда, чтобы сохранить то, что у нас есть, нужно делать то, что от нас ждут. А внутри — помнить, ради кого я вообще это терплю. А терплю я это ради нас, ради тебя.
Светофор переключился на зеленый, и машина плавно тронулась. В салоне повисла тишина, но это была уже другая тишина — не холодная, не взрывоопасная, а выжидающая и почти нежная. Лена убрала руку, но теперь сидела не у окна, а чуть ближе к Оле, почти касаясь её коленом.
— Карелия, значит, — повторила она задумчиво. — А какие там условия?
— Там есть камин, есть сауна, есть мангальная зона, есть огромная кровать и нет интернета. — загадочно ответила Оля.
— Ох, — Лена усмехнулась и впервые за вечер улыбнулась по-настоящему — той самой мягкой, хитрой улыбкой, от которой у Оли внутри все переворачивалось. — Ты меня уговариваешь или предупреждаешь?
— И то, и другое, — Оля свернула на парковку ресторана, заглушила мотор и уже в тишине, глядя прямо перед собой, произнесла: — Лен, ты очень дорога мне, я устала ругаться. Я просто хочу тебя обнять и не отпускать три дня. Можно?
Лена не ответила, вместо этого она потянулась, взяла Олю за подбородок и повернула к себе. В глазах у Лены стояли слезы — злые, но уже сдающиеся.
— Ты моя дурочка, — сказала она дрожащим голосом. — Ты моя самая главная катастрофа и самая большая любовь. И если ты еще раз встанешь на его сторону, я закопаю тебя в лесу в Карелии. Но сначала… веди меня ужинать, а то я голодная и злая.
И, не дав Оле опомниться, Лена поцеловала ее — порывисто, требовательно, с привкусом соли и горечи, как всегда после ссоры: показывая, что простила, но не забыла. Показывая, что никуда не денется всё равно.
В ресторане они и спланировали побег из Москвы на послезавтра. Ирма сообщила о том, что она утвердила с Фадеевым только три дня на отдых, дальнейшие мероприятия было откладывать нельзя.
В день вылета, они сотню раз проверили, всё ли они взяли и все ли дела решили.
— Кис-Кис, ты будешь скучать по нам? — Лена стояла на пороге квартиры, прижимая к груди крысёныша, который сонно щурился и смешно шевелил усами. — Ты смотри, не вздумай тут устроить революцию, пока мы отсутствуем.
Оля уже стояла в прихожей, перекинув через плечо дорожную сумку, и с улыбкой наблюдала эту сцену: Лена — с распущенными волосами, без макияжа, в oversize-свитере, с этим крошечным зверьком на руках — выглядела до невозможности домашней и трогательной.
— Диана если что накажет его голодовкой, — сказала Оля, заглянув в телефон. — Любимая, нам пора, иначе рискуем завязнуть в пробках.
Лена впопыхах посадила Кис-Киса обратно в клетку, и поспешила на выход.
В самолёте она уселась у иллюминатора, Оля рядом. Москва растаяла в молочной дымке облаков, и когда самолёт нырнул в плотную белизну, Лена выдохнула так, словно скинула с плеч бетонную плиту.
— Ты как? — тихо спросила Оля, поглаживая большим пальцем её запястье.
— Уже лучше, — призналась Лена. — Я только сейчас поняла, насколько я устала. Мы столько лет в этой гонке… Иногда мне кажется, что я забыла, какого это — просто сидеть и ничего не делать.
— Ничего не делать — это искусство, — усмехнулась Оля. — Я, например, профессиональный бездельник, могу тебя научить.
— Ты — профессиональный трудоголик, — поправила Лена, но в голосе не было злости, только усталая нежность. — Ты даже во сне, наверное, пишешь тексты песен, и продюсируешь.
— Ну, ближайшие дни я буду продюсировать только наш отдых, — Оля поднесла её руку к губам и поцеловала запястье. — Культурная программа: прогулки, вкусная еда, расслабон и никаких разговоров о работе.
— Звучит как план, — прошептала Лена и уткнулась носом Оле в плечо.
Два с половиной часа пролетели незаметно. Они почти не разговаривали — только молчали рядом, и это молчание было лучше любых слов. Оля чувствовала, как дыхание Лены становится ровным и глубоким, как она расслабляется, уснув у неё на плече, и накрыла её своим пледом. По прилёту в аэропорту их ждал водитель с табличкой — улыбчивый мужчина в клетчатой рубашке, который представился Игорем и сообщил, что «хозяин ждёт их в усадьбе».
— Усадьба, — повторила Лена, когда они сели во внедорожник. — Я чувствую себя дворянкой.
— Ты и есть дворянка, — хмыкнула Оля. — Только с крысой вместо борзой.
— Зато какой! Кис-Кис великолепен! — засмеялась в ответ Лена.
Дорога до домика заняла ещё сорок минут. Они петляли по лесной трассе, сосны становились всё выше, воздух — гуще и холоднее, а когда они наконец свернули на грунтовку, Лена ахнула. Посреди леса, на берегу небольшого озера, стоял дом: бревенчатый, с большими окнами, с верандой, и с дымком, лениво поднимающимся из трубы.
— Господи, — выдохнула Лена. — Это же открытка.
— Погоди, внутри ещё красивее, — улыбнулась Оля, открывая дверь машины.
Они вышли из машины, и тишина ударила в уши. Настоящая лесная тишина — не московская, не искусственная. Только ветер в кронах, далёкий крик птицы и плеск воды о берег.
Из дома вышел мужчина — лет пятидесяти, с седой бородой, в вязаном жилете, с добрыми глазами и лукавой улыбкой. Он протянул руку сначала Оле, потом Лене:
— Добро пожаловать, девчата. Я Михаил, хозяин всего этого безобразия. А вы Ольга и Елена, верно?
— Спасибо большое! Да, всё верно, — завороженно кивнула ему Лена, оглядываясь по сторонам.
— Проходите, я всё покажу и расскажу. А Игорь отвезет вас за провиантом, если решите, что вам нужно что-то докупить. Сегодня, или уже завтра, как захотите, — кивнул он, и поманил за собой в дом.
Внутри дом оказался ещё прекраснее, чем снаружи: высокие потолки с деревянными балками, огромный камин из дикого камня, панорамные окна, выходящие прямо на озеро, уютные кресла с пледами и шкурами, кухня с открытой планировкой — вся из дерева и светлого камня.
— Вот здесь у вас гостиная, — Михаил обвёл рукой пространство. — Камин топится дровами, дрова вон в том коробе, запас на неделю. Если захотите — могу показать, как разжигать, но, думаю, вы девочки современные, разберётесь.
— Да, это мы умеем! — подхватила Оля.
— Да? — удивленно посмотрела на неё Лена, — а я только сейчас об этом узнаю.
— То, что у нас дома электрический камин, вовсе не показатель того, что я не умею пользоваться настоящим, — подмигнула ей Оля.
— Вот и славно! — улыбнулся им Михаил, и продолжил показывать комнаты. — В спальне вот тут — кровать широкая, бельё льняное, подушки из гусиного пера. Окна выходят на озеро, утром вид — мама не горюй. Ванная в доме, на улице отдельно джакузи и сауна с купелью.
— С купелью? — оживилась Лена.
— А то, — кивнул Михаил. — Вода из озера, ледяная, но после парилки — самое то. Говорят, сосуды тренирует и нервную систему успокаивает. Хотя вам, молодым, нервную систему тренировать нечем, небось, — он хитро прищурился.
— Ой, есть чем, — вздохнула Лена и покосилась на Олю.
— Ну, тогда вам тут понравится, — рассмеялся Михаил. — Теперь про окрестности и развлечения. В километре отсюда — озеро побольше, там можно рыбачить, но я бы не советовал, рыба мелкая, ну а купаться холодновато еще. В паре километров — деревня с местными магазинчиками и лавкой, там продают местный сыр и мёд очень вкусный, натуральный. Если пешком — то примерно полчаса лесом, но если не хотите никуда выходить — сидите здесь, топите камин, смотрите на воду, читайте. На полке книги, пластинки, проигрыватель. Дурная голова ногам покоя не даёт, а хорошей — наоборот, нужен ленивый отдых.
— Михаил, да вы философ, — улыбнулась Оля.
— Жизнь заставит, — он подмигнул. — Ну, если вопросы будут — я живу в главном доме в десяти минутах езды отсюда, наберёте по телефону, согласуем моменты. Чай, кофе, угощения — на столе. А так минимум продуктов: молоко, хлеб, яйца, масло, овощи, бутылка местного вина и бутылка водки, если что не так пойдёт. Всё честно.
— А мы не будем ссориться, — твёрдо сказала Лена. — Мы дали слово.
— Ну-ну, — усмехнулся Михаил. — Я за двадцать лет такого навидался… Пары говорят одно, а на утро половина посуды в дребезги. Но вы, гляжу, девчата серьёзные. Отдыхайте, если что я на связи.
Он ушёл, притворив за собой дверь, и они остались вдвоём. Оля обернулась к Лене — та стояла посреди гостиной, разведя руки в стороны, и медленно кружилась, запрокинув голову.
— Я чувствую себя в сказке, — выдохнула она. — В охрененной, взрослой, лесной сказке.
— Тогда я буду твоим лесным духом, — сказала Оля, подходя ближе. — Только без морализаторства и Макса.
— О, нет, только не говори про Макса, — Лена закрыла глаза и прижалась к ней. — У нас три дня без него, только дикая свобода и дикие мы.
— Ты забыла про Кис-Киса, — шепнула Оля. — Он в Москве, но духом он с нами.
— Кис-Кис сейчас ест у Дианы с рук, — хмыкнула Лена. — И ему плевать на нашу романтику.
Они рассмеялись, и смех этот разлетелся по всему дому. Оля подкинула дров в камин для поддержания огня, который уже почти потух — это оказалось и правда не сложно, практически так же, как их с Олегом учил когда-то отец, — и вскоре комната наполнилась теплом и золотым светом.
Они устроились на большом диване, накрывшись одним пледом. Решили выпить чаю перед сном с любезно предоставленными сладостями от хозяев, за окном — чернеющее озеро и бескрайнее небо, на котором уже зажигались первые звёзды.
— Слушай, — Лена ткнулась носом Оле в плечо. — Мы не ссорились уже… сколько? Часов двенадцать?
— Я думаю, даже больше, почти сутки, — уточнила Оля, чуть задумавшись.
— Это рекорд за последние дни, — усмехнулась Лена. — Боюсь даже дышать, вдруг спугну эту атмосферу.
— Ага, а если мы поссоримся здесь? — Оля притворно нахмурилась. — Посреди леса, без интернета, в десяти километрах от ближайшего города. Нам придётся или мириться, или сожрать друг друга.
— Я выбираю первое, — тихо сказала Лена и бегло чмокнула её в губы. — Но второе тоже вариант.
— Хитрая, знаешь, о чем говоришь, — Оля притянула её ближе. — Ладно, давай договоримся: если почувствуем, что назревает скандал, мы идём в сауну расслабляться, или к озеру созерцать, или в лес проораться, и молчим, пока не остынем. А потом обнимаемся.
— И пьём вино? — выгнула бровь Лена, изучая Олю взглядом.
— И пьём вино, обязательно. — кивнула ей Оля, встречая её взгляд.
Лена вздохнула, прикрыла глаза и улыбнулась той самой улыбкой — спокойной, расслабленной, счастливой.
— Оленька, — позвала она почти шёпотом.
— Ммм? — отозвалась та.
— Спасибо, что вытащила меня, — с благодарностью сказала Лена, глядя Оле в глаза.
— Спасибо, что дала себя вытащить, — ответила ей Оля, так же с благодарностью отвечая на этот взгляд.
За окном завыл ветер, камин тихо потрескивал, а Лена, окончательно согревшись, повернулась к Оле и посмотрела ей в глаза долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни капли обиды — только благодарность и тихое счастье.
— А знаешь что? — спросила Лена. — Мы это заслужили. Обе.
И Оля, не ответив, просто поцеловала её — долго, глубоко, в полной тишине, под шум леса и треск камина, и это был лучший ответ из всех возможных.
Утро в лесу наступило не с будильника, а мягкого, золотистого света сквозь панорамные окна. Лена проснулась чуть раньше Оли, перевернулась на бок и пару минут просто смотрела на спящую Олю: разметавшиеся по подушке волосы, приоткрытые губы, расслабленное лицо без привычного напряжения, без масок, без нервов, без обязательств.
— Ты чего пялишься? — прошептала Оля улыбнувшись, не открывая глаз.
— Любуюсь, — честно ответила Лена. — Ты во сне похожа на ангела, пока не заговоришь.
— А ты похожа на кота, который нашел сметану. Довольная и хитрая. — Оля слабо усмехнулась, и открыла один глаз, прищурившись.
— Я и есть довольная, — Лена потянулась и чмокнула её в нос. — Вставай, соня. Нам нужно в магазин, запас продовольствия конечно хорош, и мы не голодали вечером, но я хочу стейки сегодня.
— Стейки? — Оля оживилась и села на кровати, отбрасывая одеяло. — Я передумала быть ангелом. Я буду пещерным человеком — с мясом, огнём и единственной женщиной рядом.
— Пещерный человек, который сначала примет душ, а потом и я за тобой, — Лена поднялась и, проходя мимо, шлёпнула Олю по бедру. — Давай, шевели копытами. Ты же не будешь вживаться в этот образ буквально?
Они позвонили Михаилу, и тот пообещал прислать Игоря через час. Тот приехал ровно в десять — улыбчивый и готовый рассказывать и показывать.
— Сегодня базарный день в соседней деревне, — сообщил он, когда они уселись в машину. — Там и мясо свежее, и рыбу можно взять, и сыры местные. Я вас довезу и подожду, никуда не спешите.
Базар оказался небольшим, но удивительно уютным — деревянные полки, запах свежего хлеба, овощи, словно только с грядки. Оля взяла корзину и пошла вдоль рядов, задумчиво бормоча:
— Так, стейки… рибай или стриплойн? А может, взять мраморную говядину?
— Серябкина, не умничай, — Лена шла за ней, складывая в корзину зелень, лимон, специи. — Ты у нас в группе сочиняешь, а стейки выбираю я. Рибай, три штуки. На тот случай, если по одному окажется мало, поделим третий кусок.
— А ты не обнаглела? — улыбнулась Оля, останавливаясь у мясного прилавка. — Я, между прочим, тоже хотела повыбирать.
— Хотеть не вредно, — парировала Лена, обращаясь к продавцу. — Нам рибай, три штуки, сантиметра по четыре толщиной.
Продавщица — полная румяная женщина, одобрительно кивнула:
— Хороший выбор, девочки. У меня муж — шеф-повар, учил: если чуть с кровью жарить, то рибай — самое то. И к нему вот соус беарнский возьмите, домашний, вон в тех баночках.
Они взяли всё: мясо, соус, сыры, мёд, пару бутылок красного сухого.
Игорь довёз их обратно, всю дорогу они разговаривали о местных традициях и лучшем времени для посещения, на прощание он сказал:
— Если что надо — звоните. Михаил просил передать, что он до вечера уедет в город по делам, вернётся поздно. Так что вы тут одни остаетесь, охраняет вас только тишина да лес.
— Звучит как начало хоррора, — заметила Оля, когда они зашли в дом.
— Или как начало лучших дней за последнее время, не считая Парижа, конечно же, — ответила Лена, расставляя продукты на кухне.
Они быстро разобрали пакеты, выпили по чашке кофе, стоя у окна. За стеклом озеро блестело под солнцем, и Оля вдруг сказала:
— Слушай, может, прогуляемся? Разведаем окрестности. Недалеко, метров на пятьсот, а сауну и стейки — на вечер.
— Хороший план, — кивнула Лена.
Они переоделись в тёплые кофты и ботинки. Оля заперла дверь и они пошли по тропинке, ведущей от дома вниз, к озеру.
Лес пах сыростью, мхом и хвоей. Ноги утопали в мягкой подстилке из прошлогодней листвы. Ветви переплетались над головой, пропуская солнечные зайчики. Где-то далеко стучал дятел, и этот звук казался единственным живым акцентом в этой атмосфере.
— У меня в ушах звенит от тишины, — призналась Лена, идя чуть позади. — Я привыкла, что в голове вечная каша, а тут пустота.
— Пустота — это хорошо, — отозвалась Оля, останавливаясь и поворачиваясь. — Пустота — это место для нового. Или для себя самой.
— Ну какая ж ты поэтичная, сил нет, — поморщилась Лена, но улыбнулась. — Это всё местный воздух. В Москве ты бы сказала: «Темникова, не тормози, давай работать».
— А тут я говорю: «Темникова, не тормози, давай просто дышать и наслаждаться».
Они вышли к воде. Озеро лежало тёмное, спокойное, как стекло. Вдали плавали утки, оставляя за собой дорожки по воде. Лена наклонилась, опустила руку в воду — обжигающе холодно.
— Нифига себе! — она отдёрнула руку. — Если мы полезем в купель, я, наверное охренею за секунду.
— Для того и сауна, — рассмеялась Оля, подходя сзади и обнимая её за талию. — Сначала сто градусов, потом ледяная вода. Это полезно, закаляет организм и нервы.
— Мои нервы и так закалены работой и тобой, — усмехнулась Лена, ложа голову Оле на плечо.
— Вот именно, — шепнула Оля ей на ухо. — Так что купель тебе нужна, расслабишься. И вообще, это классное ощущение — очищаешься от всех мыслей, ловишь полный дзен и расслабление во всём теле. И, кстати, когда мы паримся, ты становишься румяная и очень счастливая.
— Я и так счастливая, просто когда рядом ты. — тихо улыбнулась Лена в ответ.
Они постояли так несколько минут, глядя на воду, на лес, на облака, которые медленно ползли по небу, отражаясь в озере. Лена подняла руку и переплела свои пальцы с пальцами Оли.
— Ну что, пора возвращаться? — тихо спросила она.
— Хочешь в сауну? — уточнила у неё Оля.
— Хочу, — Лена повернулась в кольце её рук и посмотрела прямо в глаза. — Сначала жарко, потом холодно. Потом стейки, а далее… посмотрим.
Оля ухмыльнулась — той самой улыбкой, от которой у Лены трепетало внутри.
— А потом я тебя съем, — прошептала она. — И не надо никаких стейков.
— Стейки всё равно будут, — рассмеялась Лена, отстраняясь. — Идём, пещерный человек, нужно всё успеть опробовать.
Вернувшись в дом, они быстро переоделись: купальники, полотенца, халаты. Оля взялась за растопку сауны — небольшой отдельной постройки рядом с домом, с панорамным окном, выходящим прямо на лес. Внутри — дерево, кедровый запах, каменка и два лежака.
— Ты как хочешь: сухой пар или влажный? — спросила Оля, подбрасывая дрова.
— А есть третий вариант? — отозвалась Лена, садясь на лежак и поджимая ноги.
— Есть: я беру веник и выгоняю из тебя всех демонов, — Оля обернулась и подмигнула.
— О, давай. Только не сильно. — засмеялась Лена.
Сауна нагрелась быстро, уже через полчаса воздух стал обжигающим, плотным, как одеяло. Лена лежала на верхнем лежаке, закрыв глаза, чувствуя, как пот стекает по спине, как расслабляются мышцы, как отпускает всё — ревность, усталость, тревогу. Рядом лежала Оля, то и дело подливая воду на камни — и тогда воздух взрывался шипением и новой волной жара.
— Расскажи что-нибудь, — попросила Лена не открывая глаз.
— Что рассказать? — уточнила у неё Оля.
— Всё что угодно. Сказку, анекдот, или как ты поняла, что любишь меня, или смешной случай про нашу команду.
Оля помолчала, потом заговорила тихо, лениво, словно этот жар расплавил и её:
— Я поняла, что люблю тебя, когда ты впервые позволила себе расслабиться рядом со мной. Не просто как с подругой и коллегой по группе, а как с человеком. Когда мы были на гастролях в Ярославле, и потом задержались там на два дня. Я уже не помню, что там приключилось с логистикой, помню только то, что Вакулина накосячила, и, наверное, это был единственный раз, когда она получила выговор от Макса. Но для нас это было временем свободы. Мы тогда втроем с Мариной гуляли по городу, прикалывались, изучали достопримечательности, помнишь? А вечером, когда Марина выдохлась и уснула у себя в номере, мы с тобой пошли прогуляться по набережной Волги. Не помню, чего нас туда понесло, то ли хотелось целоваться на закате, то ли тебе просто было скучно в своем номере, и ты предложила такую альтернативу.
— Ты серьёзно? Это было четыре года назад. — Лена открыла глаза и села, свесив ноги.
— Серьёзно, — Оля поднялась и подсела к ней, положив руку на горячее бедро. — Я тогда уже всё поняла. Просто опасалась озвучивать вслух. Для меня это было нормальным и привычным, для тебя — нет, и я не хотела обрушивать на тебя всё это внезапно.
— А я боялась поверить, — призналась Лена. — Думала, что если расслаблюсь, то всё рухнет. И когда мы там гуляли, я чувствовала, что между нами уже иная степень близости. Поцелуи на закате были прекрасными, помню их, как будто это было вчера. Но я тогда всё время думала о том, что нельзя переступать черту дальше.
— А что сейчас думаешь? — мягко спросила у неё Оля.
Лена посмотрела на неё — раскрасневшаяся, мокрая, с капельками пота на висках, глазами, в которых плескалось тепло.
— Сейчас я думаю, что мы идиотки, если тратим время на ссоры, но мы такие, какие есть. И что я хочу, чтобы таких дней, как этот, было больше.
— С сауной и стейками? — усмехнулась Оля, глядя в затуманенное небо её глаз.
— С тобой. Остальное второстепенное, — спокойно выдержала Лена этот взгляд.
Оля наклонилась и поцеловала её — медленно, глубоко, как в горячей воде, когда не хочется выныривать. Их влажные руки переплелись, и какое-то время в сауне не было слов — только дыхание, жар и биение сердец.
— Пора в купель, — скомандовала Лена, отрываясь. — Или я тут растаю окончательно.
Они вышли на улицу, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Купель была недалеко от берега — большая деревянная бочка, полная ледяной водой. Лена подошла к краю, потрогала воду пальцем ноги и взвизгнула:
— Ты издеваешься?! Это же лёд!
— А ты думала, курорт? — Оля скинула халат раньше, чем Лена успела возразить, и с разбега прыгнула в купель. Взметнулся фонтан ледяных брызг, и она вынырнула, смеясь и стуча зубами: — Боже, как хорошо! Давай, трусиха!
— Я не трусиха! — Лена зажмурилась на секунду, сбросила халат и, задержав дыхание, вошла в воду. Холод обхватил её, как тисками, перехватив дыхание. Она замерла, выдохнула, и через мгновение тело привыкло — а потом накатила волна эйфории, чистоты, обновления.
— Офигеть, — выдохнула она, прижимаясь к Оле. — Я чувствую каждую клетку.
— Я тебе говорила, — Оля обняла её, притянула к себе. — Ты молодец, моя смелая.
— Я не смелая, я просто рядом с тобой, — прошептала Лена, кладя голову ей на плечо, сдерживая дрожь от контраста температур.
Выбравшись, они быстро растёрлись полотенцами, накинули халаты, и забежали в дом. Оля тут же принялась разжигать мангал во дворе, а Лена — нарезать овощи для салата, всё ещё дрожа от холода, но счастливо улыбаясь.
— Я сейчас такое сделаю, что ты обалдеешь! — крикнула она из кухни.
— Я уже обалдеваю каждый день, глядя на тебя! — крикнула в ответ Оля, раскладывая стейки.
Мясо зашипело на решётке, запахло дымом, перцем и чем-то неуловимо домашним. Лена вынесла тарелки, салат, соус, вино. Они сели за деревянный стол на веранде, и в полумраке горели только угли и свечи.
— Ну что, охотница, — Оля разрезала стейк, и внутри оказалась идеальная розовая середина. — Первый кусок — тебе.
— Ты меня балуешь, — Лена взяла кусок вилкой, прожевала и закатила глаза от удовольствия. — Боже, это лучший стейк в моей жизни.
— А ты — лучшая женщина в моей, — просто сказала Оля, глядя на неё.
Лена замерла, положила вилку, и взяла её за руку через стол:
— Ты не представляешь, как мне сейчас хорошо. Я даже не помню, когда в последний раз чувствовала себя такой… целой.
— Я помню, — улыбнулась Оля. — Совсем недавно, в Париже, когда ты бурчала на непогоду, но все равно радовалась каждому мгновению.
Они рассмеялись — звонко, легко, как будто им снова семнадцать, и они сумасшедшие, осторожно чокаясь бокалами.
— За нас, — сказала Лена.
— За три дня без работы, — добавила Оля.
— За то, чтобы не ссориться хотя бы до завтрака, — фыркнула Лена.
— А после завтрака — как пойдёт, — подмигнула Оля.
Лена засмеялась и, подавшись вперёд, поцеловала её — с привкусом красного вина, дыма и счастья. Остаток вечера прошел настолько лениво и спокойно, что они даже потеряли счет времени. Почувствовав, что обеих уже клонит ко сну, они стали перебираться в спальню. Перед сном, уже слабо соображая, провалились в глубокий сон почти одновременно, чему способствовал свежий воздух и такая долгожданная тишина вокруг.
Утром Лена проснулась первой в районе десяти. Она повернула голову и несколько минут просто смотрела на спящую Олю — та лежала на спине, раскинув руки, дышала ровно и глубоко, и в этом сне не было ни капли напряжения. Такая домашняя, тёплая, её.
Лена осторожно выскользнула из-под одеяла, накинула халат и на цыпочках вышла на кухню. Она возилась с кофеваркой, резала фрукты, поджаривала тосты с сыром и яйцом-пашот, и делала всё это с лёгкой улыбкой. На поднос она поставила две тарелки, две чашки, маленькую вазочку с лесными цветами, которые вчера сорвала по дороге от сауны, и блюдце с мёдом.
Когда она вернулась в спальню, Оля уже приоткрыла глаза и смотрела на неё сонным, но тёплым взглядом.
— Ты чего это? — голос у Оли был хриплый со сна. — Я думала, мне снится запах кофе.
— Тебе не снится, — Лена поставила поднос на кровать, и осторожно села рядом, скрестив ноги. — Я решила, что сегодня ты — принцесса, а я — твой завтрак в постель.
— Ты мой завтрак? Я могу тебя съесть? — Оля приподнялась на локтях, и в глазах мелькнула хитринка.
— Фигурально выражаясь, — усмехнулась Лена, протягивая ей чашку кофе. — Очнись сначала, а потом уже шути.
— Ты меня балуешь. Ещё немного — и я привыкну, буду требовать этого каждое утро. — сказала Оля, сделав глоток и прикрыв глаза от удовольствия.
— А я могу и каждое утро, — просто ответила Лена. — Если ты, конечно, не сбежишь от меня в Москву раньше времени.
— Не сбегу, — Оля взяла тост, откусила и зажмурилась. — Как же круто Лен, ты умеешь готовить? Я только сейчас вспомнила, что мы охрененно готовим, но где же взять столько времени...
— Мы всегда или в студии, или в ресторане, или в ссоре, — усмехнулась Лена. — Поэтому ты и забыла про наши кулинарные достижения. Вот я и решила это исправить.
Они ели молча, передавая друг другу тосты, макая их в мёд. И в этой тишине было что-то глубоко интимное, почти священное.
— Оль, — позвала Лена, когда чашки опустели.
— Ммм? — отозвалась та, не поднимая глаз.
— Я соскучилась. Не просто по тебе, а по... этому, по нам таким. Когда мы не злые, не уставшие, не на взводе, а просто — мы.
Оля поставила чашку, взяла Лену за руку и поднесла её ладонь к губам.
— Я тоже соскучилась. По каждому твоему прикосновению, по тому, как ты дышишь мне в шею, по тому, как ты шепчешь мне всякие глупости, когда думаешь, что я сплю.
— А я думаю в такие моменты, что ты спишь. — Лена покраснела, но не отвела взгляда.
— Нет, — голос Оли стал ниже, бархатистее. — Иногда не сплю, а просто притворяюсь, чтобы ты чувствовала себя смелее.
Лена прикусила губу, чувствуя, как по телу разливается тепло, не имеющее никакого отношения к кофе.
— Значит, ты всё слышишь? — спросила она шёпотом.
— Всё, — Оля провела большим пальцем по её запястью, касаясь пульса. — И чувствую каждое движение.
— А чего ты хочешь прямо сейчас? — Лена подалась вперёд, почти касаясь губами её губ.
— Прямо сейчас — доесть этот тост, — Оля улыбнулась и откусила кусок, но глаз не отвела. — А потом... погулять, подышать. Лес ждёт.
— Ты дразнишь меня, — Лена улеглась на подушку с притворной обидой.
— Конечно, дразню, — Оля поставила тарелку на поднос и нависла над ней, опираясь на локти. — Весь день буду дразнить, а вечером, может быть, перестану.
— Может быть? — выдохнула Лена.
— Если хорошо будешь себя вести. — Оля чмокнула её в кончик носа и отстранилась, легко и игриво, оставляя Лену в смешанных чувствах разочарования и предвкушения.
— Собирайся, Темникова. Нас ждут экотропы и, возможно, куча насекомых, но я тебя спасу.
Лена фыркнула и запустила в неё подушкой. Через час они уже стояли на пороге: в трекинговых ботинках, свитерах, с термосами и небольшим перекусом в рюкзаке. Михаил вчера подробно описал им маршрут: экотропа уходила в лес на три километра, вела вдоль ручья, мимо старой часовни, выходила к смотровой площадке на скале.
— Ты готова встретиться с природой? — Оля заперла дверь, сунула ключ в карман.
— Я готова встретиться с природой только в том случае, если она не будет ползать, летать и кусаться, — серьёзно ответила Лена.
— Обещать не могу, — рассмеялась Оля. — Но обещаю, что буду отгонять от тебя всё живое своим телом.
Они вошли в лес, и уже через сто метров Лена взвизгнула: на тропе прямо перед ними сидел здоровый чёрный жук, застывший в солнечном пятне.
— Смотри! Он живёт здесь, он нас не пропустит! — остановилась Лена, не решаясь пройти вперед.
— Ленусь, это жук. Он меньше твоего пальца. — усмехнулась Оля.
— Он страшный! Он смотрит на меня! — со страхом в глазах ответила Лена.
— Ну, может, он хочет автограф, — хмыкнула Оля и, наклонившись, убрала жука с тропы. — Всё, путь свободен.
— Ты моя героиня, — выдохнула Лена и, схватив Олю за руку, прижалась к ней на ходу.
— Что бы ты без меня делала... — самодовольно ответила Оля, но пальцы переплела с её пальцами так же крепко.
Они шли по тропе, и лес обступал их со всех сторон: высокие сосны, переплетённые корни, мох, папоротники. Воздух был густой, смолистый, и Лена то и дело останавливалась, чтобы его вдохнуть полной грудью.
— Тут так чисто, — сказала она. — Голова перестаёт болеть.
— Потому что тут нет ни одной новости о нас, — отозвалась Оля. — Ни сплетен, ни интернета, ни Фадеева.
— Фу, Фадеев, — Лена поморщилась. — Три дня без него, и я почти забуду, как он выглядит. Ну, почти.
— Я тоже, — улыбнулась Оля. — Но я знаю, что это временно, через два дня мы вернёмся, и всё начнётся заново.
— Давай не будем об этом сейчас, — попросила Лена. — Давай лучше вспомним, как всё начиналось.
— С чего именно, с «Фабрики звёзд»? — Оля сбавила шаг, повернулась к ней.
— С того момента, когда ты впервые меня заметила. — улыбнулась ей Лена.
Оля замолчала, глядя вперёд, на тропу, и на её губах заиграла ностальгическая улыбка.
— Я тебя заметила раньше, чем ты думаешь. Когда ты выступала с песней «Дальше всех» — я стояла за кулисами, ждала свой выход с Иракли, смотрела на сцену, где ты поёшь. Смотрела на тебя, и не могла отвести взгляд. Ты была такая живая, такая настоящая. Я подумала: «Вот бы когда-нибудь познакомиться с ней».
— Правда? — Лена остановилась, глядя на неё широко распахнутыми глазами. — Ты помнишь это?
— Конечно, помню. Я помню, что ты была на какой-то своей волне. И ты всё время поправляла волосы, когда нервничала, у тебя дрожал голос на высоких нотах, но ты всё равно пела так, что мурашки по коже. — улыбнулась Оля.
Лена прикусила губу, и в глазах у неё блеснуло что-то влажное.
— А я... я не помню, как ты тогда выглядела. Я помню, что видела танцоров, но я не замечала никого конкретно. У меня тогда был такой мандраж, что я видела только публику.
— Я знаю, — мягко сказала Оля. — Ты уже тогда подавала большие надежды, и Макс тебя заприметил, а я была просто девочкой из подтанцовки. Но я смотрела на тебя и уже тогда думала, что ты — самая необычная, кого я видела в жизни. — А когда ты меня заметила? — спросила Оля.
Лена пошла дальше, глядя под ноги, и заговорила тихо, словно вспоминая вслух:
— Я заметила тебя не сразу. Сначала я слышала о тебе — что есть такая девочка из подтанцовки, что она пластичная, трудолюбивая. Что она выручала других танцоров, подменяла их, когда кто-то не мог выступать по каким либо причинам, что буквально за час уже могла повторить сложную хореографию незнакомого до этого номера. А потом я увидела, как ты танцуешь на одной из репетиций. И у меня внутри что-то ёкнуло, я почему-то сразу поняла, что это ты, та самая девчонка. Я тогда не понимала, что это такое, думала, что просто восхищаюсь, что это профессиональная ревность. Полинка Гагарина мне потом подтвердила, что ты — это та самая танцовщица, которая работает с Иракли и иногда подрабатывает у него бэк-вокалисткой. Я еще тогда задумалась, мол надо же, какая разносторонняя личность.
— А я думала, что ты меня игнорируешь, — тихо сказала Оля. — Ты была такая неприступная. Мы ведь начали общаться позже, уже на гастролях.
— Я стеснялась, — призналась Лена. — Мы ведь тогда уже встречались с Лёшей, и это был ад. Я не понимала, что чувствую, знала только, что когда ты рядом, мне становится легче и спокойнее. А когда тебя нет — я начинаю задыхаться. Вот даже взять в пример наше знакомство в самолёте. Ты просто оказалась рядом и успокоила меня карамельками. Это поразило меня до глубины души. Семёнову не удавалось успокоить меня, я нервничала как сумасшедшая, а ты сотворила чудо буквально за пару минут.
Оля улыбнулась и промолчала, вспоминая эти бесценные моменты их истории. Они вышли на поляну, где ручей разливался в небольшое озерцо, и сели на поваленное дерево. Оля сняла рюкзак, достала термос, протянула Лене.
— Помнишь, как мы встретились после гастролей? — спросила Оля. — Когда я писала тебе сообщения, а ты не отвечала?
— Помню, — Лена виновато улыбнулась. — Я боялась. Думала, что если отвечу, то это будет что-то значить, а я была не готова к этому. Мы ведь с Семёновым тогда уже были расписаны, он планировал начать семейную жизнь как можно скорее, уговаривал меня поехать с ним в Киев.
— А потом мы случайно пересеклись где-то на общей тусовке с фабрикантами, и ты меня заметила. И когда мы стояли у выхода, ты сказала: «Пошли курить, что ли?». А я не курила.
— Я помню, — рассмеялась Лена. — Ты сказала: «Я не курю, но с тобой пойду». И мы стояли на улице у входа, вокруг была куча пьяных и веселых наших ребят. Ты молчала, а я говорила, говорила, говорила — про всё подряд, только чтобы ты не ушла.
— А потом мы гуляли всю ночь, — продолжила Оля. — Ты рассказывала про то, как рассталась с Семёновым, про то, что вернулась в Москву после Киева, как снова пришла к Максу с извинениями, что сделала не верный выбор и теперь выбираешь карьеру. И я думала: «Господи, какая она же хрупкая, как же я хочу её защитить».
— И ты защитила, — Лена повернулась к ней и взяла её лицо в ладони. — Ты была рядом, когда я боялась оставаться одна, когда переехала из общей квартиры в которой мы жили с Женькой Рассказовой. Когда я плакала ночами, когда я не знала, что делать дальше. Ты готовила мне у меня же дома, сидела со мной до утра, проверяла, закрыла ли я дверь. Ты была моим ангелом-хранителем, а я даже не знала, как тебя благодарить.
— Ты благодарила, — Оля накрыла её ладони своими. — Каждый раз, когда смотрела на меня так, как сейчас. Этого было достаточно. Ну и конечно же, ты спасала меня после учебы, как же хорошо что твоя квартира находилась совсем рядом с моим универом.
Они сидели на бревне, и лес шумел вокруг, и птицы перекликались где-то в вышине. Лена отпила чай из термоса, и задумчиво посмотрела вдаль.
— А помнишь, как мы ходили на первые совместные тусовки? — спросила Оля. — Помнишь клуб «Рай»? Ты была в красном платье, я — в чёрном, и мы весь вечер простояли у барной стойки, делая вид, что обсуждаем музыку, а на самом деле просто не могли оторваться друг от друга.
— Я помню, как мы танцевали, — сказала Лена. — Медленный танец, когда включили что-то старое. И ты держала меня за талию, и я чувствовала твои пальцы сквозь ткань, и у меня подкашивались колени. Ты тогда чуть не поцеловала меня.
— А ты чуть не дала мне пощёчину, — рассмеялась Оля. — Потому что испугалась. Ты думала, что если это случится, то не сможем остановиться, и всё рухнет.
— И мы не поцеловались тогда, выбрали дружбу, — Лена вздохнула. — И ждали ещё два года.
— Зато теперь целуемся каждый день, — Оля чмокнула её в щёку. — Наверстываем.
— А знаешь, что самое смешное? — Лена улыбнулась и положила голову ей на плечо.
— Что? — тихо спросила Оля.
— Что я всё равно тебя не понимаю до конца, — так же тихо ответила Лена. — Ты для меня — загадка. Я знаю твой голос, твой смех, твою походку, но внутри ты всегда остаёшься чем-то неразгаданным, и это меня держит.
— А ты для меня — дом, — ответила Оля. — Ты — место, куда я возвращаюсь, когда всё плохо, когда я устала, когда меня никто не понимает. Даже если мы в ссоре, я знаю, что ты примешь меня любой. Даже когда злишься, даже когда ревнуешь, даже когда хлопаешь дверью.
— Я больше не буду хлопать дверью, — пообещала Лена.
— Будешь, — усмехнулась Оля. — Но я всё равно буду за тобой возвращаться.
Они сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату, роняя золото на верхушки сосен. Лена подняла голову, посмотрела на небо, на Олю, на их переплетённые пальцы, и выдохнула так, словно сбросила ещё один груз.
— Слушай, — сказала она вдруг. — А мы ведь так и не поссорились ни разу с тех пор, как приехали. Это уже рекорд. — Лена встала, потянулась и протянула Оле руку. — Пошли обратно? Я хочу ещё раз в сауну.
Оля взяла её за руку, поднялась, и они пошли обратно по тропе, ловя последние лучи солнца. Лена больше не боялась жуков — она просто крепко держала Олю за руку и знала, что пока они вместе, всё остальное — мелочи.
Они вернулись в дом, когда солнце уже почти село, окрасив небо в глубокий розовый цвет. Лена сразу пошла в душ, смывать лесную пыль и запах хвои, а Оля осталась в гостиной — подкинула дров в камин, и села в кресло, глядя на огонь.
Когда Лена вышла — в длинном мягком халате, с влажными волосами, раскрасневшаяся после душа — Оля подняла на неё взгляд, и в этом взгляде было что-то новое. Нежность — да, но ещё и лёгкая тень вопроса, который давно просился наружу.
— Садись, — Оля кивнула на диван рядом с собой. — Тут уже тепло от камина.
Лена опустилась рядом, поджав ноги, с удовольствием прикрыв глаза.
— Хороший день, — выдохнула она.
— Очень, — согласилась Оля, и не глядя на Лену, спросила: — Можно тебя кое о чём спросить? Только ты не злись сразу.
Лена открыла глаза и повернулась к ней, чуть настороженно:
— Звучит серьёзно. Давай.
Оля повернулась всем корпусом к ней, положив руку на спинку дивана и спросила прямо:
— Раз уж мы сегодня заговорили о тех временах... Настя Синельщикова. Помнишь её?
Лена замерла на долю секунды, но Оля заметила, и это её кольнуло.
— Помню, — осторожно ответила Лена. — А почему ты вдруг спросила?
— Потому что я никогда не спрашивала до этого, — честно сказала Оля. — Раньше я не хотела показаться ревнивой дурой, боялась услышать ответ. А сейчас я хочу знать, потому что тогда, еще до SEREBRO вы были неразлучны. После «Фабрики звёзд» ты пропадала с ней в каких-то компаниях, о которых я даже не знала. Я тогда думала: «Она красивая, богатая, светская. Она может дать Лене то, чего я не могу».
— Оль, это было семь лет назад. — Лена повернулась к Оле и взяла её за руку.
— Я знаю, но я просто хочу понять этот момент. Потому что это сидит во мне до сих пор. Мы с тобой тогда сократили общение до минимума, я так и не поняла почему. Потом папы не стало, и я ударилась в учебу, хотелось забываться хоть в чём-то. Но через общих знакомых мне иногда рассказывали о твоих похождениях. Ты с ней флиртовала, и с её братом тоже, и я смотрела на это со стороны и не понимала — вы просто играете или ты правда хочешь кого-то из них?
Лена вздохнула — глубоко, словно собираясь с духом. И заговорила, глядя в огонь, а не на Олю:
— Настя появилась в моей жизни вовремя. Раньше за меня всё решал Лёша, он был своим в этих тусовочных кругах, а после расставания с ним, я не знала в какую сферу мне податься. Настя помогла мне наладить нужные связи и пробиться туда, куда остальным доступ был запрещен. Она таскала меня везде: на презентации, в клубы, на закрытые вечеринки, где пахло деньгами и дорогим парфюмом. Я чувствовала себя Золушкой, которую пригласили на бал, была благодарна ей. И да… я флиртовала, потому что не знала, как ещё благодарить. И потому что мне это нравилось.
— Ты была в неё влюблена? — тихо спросила Оля.
— Нет, — твёрдо сказала Лена. — Я не была в неё влюблена. Мне нравилось внимание, нравилось чувствовать себя желанной. После Семёнова я была раздавлена, и любое внимание — мужское, женское — было как вода для пустыни. Но влюблена? Нет.
— А она? — Оля смотрела на неё пристально, не мигая. — Она была влюблена в тебя?
Лена замолчала. Потом медленно кивнула.
— Да. Она… делала шаги. Один раз мы ночевали у неё после какой-то вечеринки. Я была пьяная, она напоила меня чаем, уложила спать в своей комнате, и легла рядом. Я чувствовала, что она ждёт. Что если я сделаю хоть одно движение в её сторону, она ответит. Но я не сделала, я просто лежала и делала вид, что сплю, а утром притворилась, что ничего не помню.
— Ты не рассказывала мне, — в голосе Оли мелькнула обида.
— Я не знала, как рассказать, — призналась Лена. — Я боялась, что ты подумаешь, будто я что-то скрываю. Или что я хотела чего-то большего, но я не хотела. Я просто… я не знала, как закончить эту дружбу, чтобы не причинить ей боль.
— И ты её закончила, а потом вспомнила про меня? — уточнила у неё Оля.
— Да. Когда я снова пришла поговорить с Фадеевым, и когда он отказал мне в сольном проекте, но предложил создать группу, где я буду ведущей солисткой. Я сразу согласилась, потому что на тот момент это был шанс вернуться на большую сцену, это был шанс начать всё заново. И я тут же вспомнила про тебя, как было бы здорово быть в группе вместе с таким надежным и профессиональным человеком, как ты. Поэтому я и предложила Максу рассмотреть твою кандидатуру. А Настя… она осталась в прошлом. Мы пробовали общаться ещё какое-то время, но она чувствовала, что я отдалилась, что начала уделять время творчеству и тебе. Она злилась, писала мне странные сообщения, потом перестала. И всё.
— Ты жалеешь? — уточнила Оля.
— Нет, — Лена повернулась и посмотрела Оле прямо в глаза. — Я не жалею, потому что если бы я выбрала её, у меня бы не было тебя. А ты — единственная, кого я не готова терять.
Оля молчала, в камине треснуло полено, и искры взметнулись вверх.
— А Игорь? Её брат, — спросила Оля после паузы. — Он же тоже за тобой ухаживал. В новостях писали, что ты его соблазнила, и он даже бросил ради тебя свою девушку Милу Куликову, которая в тот момент участвовала в шестом сезоне «Фабрики звёзд».
— Он пытался, — усмехнулась Лена. — Но он был скучный. Деньги, машины, клубы. Мне было с ним неинтересно, я флиртовала, потому что мне было одиноко, и потому что он был братом Насти. Это была игра, и я знала, что это ничем не кончится.
— Ты играла с ними обоими. — усмехнулась Оля.
— Да, — беззащитно ответила Лена. — Я играла, потому что не знала, как по-другому. Потому что боялась, что если перестану играть, то останусь одна.
Оля протянула руку и взяла её лицо в ладони.
— Ты больше не одна, — сказала она твёрдо. — Ты знаешь это? Ты не одна уже много лет.
Лена прикрыла глаза и прижалась щекой к её ладони.
— Я понимаю, — прошептала она. — Просто иногда мне нужно, чтобы ты мне напоминала об этом.
Оля наклонилась и поцеловала её — медленно, нежно, с той глубиной, которая не требует спешки. И в этом поцелуе были прощение всех старых обид, обещание не прятать вопросы, и тихая радость того, что они наконец говорят по душам.
— Помню, как переживала, когда рассказывала Максу про тебя. Он сначала отнёсся скептически, а потом решил всё же посмотреть на тебя со стороны, и пришёл на одну из ваших репетиций, чтобы поговорить с тобой. Я каждый день думала: «Господи, лишь бы Оля согласилась. Лишь бы она сказала, что принимает предложение». — вспомнила Лена, отрываясь от Олиных губ.
— А если бы я не согласилась? — подняла бровь вверх Оля, глядя ей в глаза.
— Я бы всё равно тебя уговаривала, — улыбнулась Лена. — Я бы тебя уговаривала до тех пор, пока ты не сдалась бы. Потому что я уже тогда знала: без тебя это всё не имеет смысла.
Оля улыбнулась и притянула её к себе, утыкаясь носом в макушку.
— Ты невыносима, — сказала она в волосы Лене. — Ты знаешь это?
— Знаю. И тебе это нравится. — промурлыкала Лена в ответ.
— Да, — Оля улыбнулась в её волосы. — Чёрт возьми, да.
Они сидели у камина, обнявшись, а за окном шумел лес, и где-то далеко ухал филин, а внутри дома было тепло, тихо, и безопасно.
— Ну что, — сказала Лена, поднимая голову. — Ты узнала всё, что хотела?
— Почти, — хитро прищурилась Оля. — Остался один вопрос.
— Какой? — удивилась Лена.
— Ты всё ещё хочешь в сауну? — игриво посмотрела на неё Оля.
— Серябкина, ты неисправима. — Лена расхохоталась, откинув голову назад.
— Я серьёзно, день был долгий, у меня ноги гудят. И там так хорошо… Можно взять вино, посидеть голышом, поговорить ни о чём. — хитро улыбнулась Оля.
— «Поговорить ни о чём», — передразнила Лена, но уже вставала с дивана. — Ты и голышом — опасное сочетание.
— А то ты не знаешь. — усмехнулась ей Оля
Лена покачала головой, но в глазах у неё плясали искры, и она протянула Оле руку.
— Пошли, но если ты снова начнёшь задавать вопросы про моих бывших — я вылью тебе на голову ковш ледяной воды.
Они пошли в сауну — ловить последний вечер этого долгого, честного, освобождающего дня, который, кажется, стёр все недомолвки между ними, оставив только их двоих в обжигающем тепле. Сауна встретила их сухим, плотным жаром, который сразу окутал кожу, проник в лёгкие, расслабил мышцы. Лена села на нижний лежак, откинув голову на деревянную стену. Оля, напротив, выбрала верхний.
— Ты как? — спросила Оля, разглядывая Лену сверху. Та сидела с закрытыми глазами, раскрасневшаяся, влажная, и Оля не могла отвести взгляд.
— Я в раю, — выдохнула Лена. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось.
— Не кончится, — пообещала Оля. — Мы можем сидеть здесь хоть всю ночь.
— А потом? — Лена приоткрыла один глаз. — Потом джакузи?
— Потом джакузи, ужин, и кровать, — Оля улыбнулась. — У нас есть вся ночь, никуда не надо спешить.
Лена усмехнулась и снова закрыла глаза. Оля смотрела на неё, на капли пота, стекающие по шее, на ключицы, на родинку чуть выше груди, и чувствовала, как жар внутри становится другим — не от сауны.
— Лен, — позвала она тихо. — Можно тебя кое о чём спросить?
— Ты сегодня задаёшь много вопросов, — улыбнулась Лена, не открывая глаз. — Я начинаю подозревать, что ты готовилась.
— Просто пользуюсь моментом, пока ты никуда не убежала, — Оля спустилась с верхнего лежака, села рядом, почти вплотную. — Скажи, ты помнишь нашу первую ночь?
Лена открыла глаза и повернула голову. Между ними было сантиметров десять, и жар стоял такой, что даже воздух казался плотным.
— Помню конечно, — сказала она тихо. — Меня так колотило, я думала от холода, а это было от волнения и предвкушения, что это наконец-то происходит.
— А мне казалось, ты была вполне спокойной, — Оля улыбнулась воспоминанию. — Я думала: «Господи, только бы не спугнуть момент».
— Я не была спокойной, — призналась Лена. — Я просто очень хорошо притворялась. У меня сердце билось так, что я боялась, ты услышишь.
— Я слышала, — Оля провела пальцем по её руке, от плеча до локтя, едва касаясь.
— Я думала, ты не заметила, — выдохнула Лена, смущенно улыбнувшись.
Оля убрала руку и посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.
— А ты помнишь, как мы впервые осознанно поцеловались? Точнее, уже не впервые, а после того раза в гримёрке, после которого мы шарахались друг от друга дня три, — спросила Оля усмехнувшись.
Лена кивнула, не в силах говорить.
— Это было на кухне, — продолжила Оля. — Марина уже ушла в свою комнату, а мы остались сидеть вдвоем, ты пила чай с пирожным, и у тебя на губе остался крем. Я наклонилась и слизнула его, и не задумываясь поцеловала, пока ты не успела сообразить, что происходит. Ты застыла, а потом сказала: «Ещё», и я подумала: «Всё, я пропала».
— Ты и пропала, — выдохнула Лена. — Мы обе пропали. Помню, у меня тогда от переизбытка чувств голова закружилась.
Они сидели молча вспоминая тот момент, и жар становился почти невыносимым. Лена первой встала:
— Я больше не могу, давай пойдём в джакузи.
Оля поднялась следом, и они вышли наружу, в прохладу вечера. Воздух обнял их, влажный и свежий, и Лена вздрогнула — от контраста, от предвкушения.
Джакузи стояло на открытой террасе, частично скрытой от посторонних глаз высокими кустами можжевельника. Вода мягко парила, подсвеченная изнутри голубоватым светом. Лена первой погрузилась в воду, простонав от удовольствия, когда вода обняла разгорячённое тело.
— Иди сюда, — позвала она, откинувшись на бортик и глядя на Олю. — Вода — сказка.
Оля погрузилась медленно, села напротив, так что их ноги соприкоснулись под водой. Она запрокинула голову назад, глядя на небо, усыпанное звёздами, и засмотрелась на них, пытаясь отыскать созвездия.
Вода мягко покачивалась, пузырьки воздуха щекотали кожу. Лена провела ногой по ноге Оли, от щиколотки вверх, по икре, остановилась у колена.
— Оленька, — позвала она, и голос её стал ниже.
— Что такое? — Оля открыла глаза.
— А чего ты хочешь сегодня? — нежно спросила Лена.
Вопрос повис в воздухе, наполненном паром и запахом хвои. Оля смотрела на неё сквозь водяную дымку, и в глазах у неё зажглись те самые искры, от которых у Лены внутри всё переворачивалось.
— Я хочу, чтобы ты была со мной честна, — сказала Оля. — Без игр, без масок, без «как надо». Просто — что ты чувствуешь сейчас, вот в эту секунду.
Лена прикусила губу, опустила руку в воду и через мгновение коснулась пальцами бедра Оли под водой.
— Я чувствую, что хочу тебя, — сказала она прямо, глядя в глаза. — Я хочу тебя так, что у меня внутри всё дрожит. И я не знаю, как это сказать красиво. Просто — хочу.
Оля медленно выпрямилась, подалась вперёд, сокращая расстояние между ними.
— А ты знаешь, чего я хочу? — прошептала Оля, касаясь губами её уха. — Я хочу, чтобы ты перестала себя контролировать. Хочу услышать, как ты дышишь, когда теряешь голову. Хочу видеть, как ты закрываешь глаза, потому что не можешь больше думать.
У Лены перехватило дыхание. Она положила ладонь Оле на затылок, пальцы скользнули во влажные волосы, притянули ближе.
— Ты слишком много говоришь, — выдохнула она. — Ты всегда была болтушкой.
— Не больше, чем ты, — улыбнулась Оля, почти касаясь её губ. — Так что давай, делай что-нибудь с этим.
И Лена поцеловала её — не нежно, не осторожно, а жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Вода плескалась вокруг них, пузырьки воздуха поднимались к поверхности, а руки Лены скользнули по мокрой спине Оли, прижимая её ближе, так что между ними не осталось места. Оля ответила — так же сильно, так же жадно. Её пальцы впились в бёдра Лены, и та выдохнула ей в рот коротким, прерывистым звуком.
— Осторожнее, — прошептала Лена. — А то я за себя не отвечаю.
Лена перехватила её руку, прижала ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце.
— Чувствуешь? — спросила она.
— Чувствую, — Оля не отводила взгляда.
— Это всё — из-за тебя. Каждый раз, когда ты так смотришь, у меня сердце останавливается, а потом бьётся в два раза быстрее.
— Знаю, — Оля улыбнулась, и в этой улыбке было торжество и нежность одновременно. — Я чувствую твой пульс, даже когда ты молчишь.
Оля провела рукой по груди Лены, и жадно сжала её. Лена выгнулась, запрокинув голову, подставляя шею поцелуям.
— А ты знаешь, — прошептала Оля, целуя её ключицу, — что я люблю, когда ты выгибаешься именно так. Ты делаешь это всегда, когда тебе хорошо.
— Неправда, — выдохнула Лена.
— Правда, — Оля подняла голову и посмотрела ей в глаза. — Я знаю каждое твоё движение. Я знаю, что когда я целую тебя в шею, ты вздрагиваешь, а когда я провожу рукой по пояснице, ты таешь.
— Ты ведёшь досье на моё тело? — усмехнулась Лена.
— Это называется «любить», — серьёзно ответила Оля. — Я запоминаю всё, что с тобой связано.
Лена замолчала, глядя на неё в свете звёзд и голубой подсветки джакузи. И вдруг сказала тихо, почти неслышно:
— А я люблю, когда ты смотришь на меня перед выходом на сцену. Когда ты поправляешь мне волосы и говоришь: «Ты готова». В этот момент я чувствую себя непобедимой.
— Потому что ты и есть непобедимая, — просто сказала Оля. — Я просто рядом, чтобы напоминать тебе об этом.
Они сидели в воде, и время текло медленно, как мёд, никто не спешил. Лена перебралась к Оле, села к ней на колени, обхватив её ногами, и они целовались долго, не прерываясь, только иногда отрываясь, чтобы перевести дыхание и посмеяться, когда вода смешно бурлила.
— Мы так и не поужинаем, — прошептала Лена, уткнувшись носом Оле в шею.
— Возможно, — ответила Оля, поглаживая её по спине. — Но мне больше хочется запомнить это.
— Что — это? — уточнила у нее Лена.
— Всё, — Оля обвела рукой вокруг: небо, звёзды, лес, озеро, её лицо. — Тебя, нас, этот вечер. Чтобы потом, когда мы вернёмся в Москву и снова начнётся этот ад, я могла закрыть глаза и вспомнить, как пахнет твоя кожа в джакузи.
Дальше почти не было слов. Было только дыхание, сбивающееся, горячее. Были руки, которые знали друг друга наизусть, но всё равно исследовали заново — медленно, с благоговением, как будто впервые. Была вода, которая плескалась вокруг них, скрывая то, что не нужно было видеть звёздам.
— Ты дрожишь, — прошептала Лена, и в её голосе звучало мягкое торжество.
— Это вода горячая, — ответила Оля, но голос её предательски дрогнул, когда Лена прикусила нежную кожу у основания шеи, оставляя едва заметный след.
— Сочиняешь на ходу, — выдохнула Лена, и её дыхание обожгло мокрую кожу. — Ты всегда дрожишь, когда я делаю так.
Оля запрокинула голову, закрывая глаза, и её руки скользнули по Лениным бёдрам, сжимая их, притягивая ближе.
— Я люблю, когда ты сверху, — сказала Оля, открывая глаза и встречаясь с Леной взглядом. В этом взгляде смешивались дерзость вызова и та хрупкая нежность, которую она позволяла себе только в самые интимные моменты. — Ты так красиво двигаешься, как будто танцуешь только для меня.
— Я и танцую только для тебя, — ответила Лена, и её бёдра качнулись в медленном, дразнящем ритме, заставляя воду пульсировать вокруг них мелкими волнами.
Оля усмехнулась, и её пальцы скользнули выше, по животу Лены, останавливаясь под грудью, очерчивая круги на влажной коже кончиками пальцев. Другая рука скользнула по внутренней стороне Лениного бедра, поднимаясь выше, и Лена выдохнула в поцелуй, прерывая его, запрокидывая голову и открывая горло для поцелуев. Оля приняла приглашение, проводя губами по тонкой коже, чувствуя, как под ними пульсирует жилка, как сбивается дыхание, как Лена подаётся навстречу каждому прикосновению.
— Не спеши, — прошептала Лена, и в её голосе звучала та самая хрипотца, которая появлялась только в моменты наивысшего возбуждения. — Я хочу чувствовать каждое мгновение.
— Я и не спешу, — ответила Оля, и её пальцы продолжили свой путь, медленно, мучительно медленно, очерчивая круги на внутренней стороне бедра, приближаясь к самому чувствительному месту, но не касаясь его, дразня, заставляя Лену тянуться навстречу, ища контакта, которого Оля не давала. Её пальцы наконец скользнули туда, куда стремились всю эту бесконечную минуту, и Лена выдохнула, запрокидывая голову, вцепившись в плечи Оли, чтобы не потерять равновесие. Оля двигалась медленно, ритмично, изучая, находя те самые точки, которые заставляли Лену терять контроль.
— Смотри на меня, — прошептала Оля, и в её голосе звучала власть, но власть мягкая, нежная, та, которую Лена добровольно отдавала ей в эти моменты. — Я хочу видеть твои глаза.
Лена опустила взгляд, встречаясь с Олиными глазами, и в них было всё: любовь, страсть, дерзость, нежность — весь тот коктейль, который они обе пили уже не первый год и не могли напиться. Она двигалась в ритм Олиным пальцам, её бёдра покачивались в воде, создавая волны, и каждый толчок отдавался теплом внизу живота, нарастая, приближая ту самую точку, за которой не было ничего, кроме чистого ощущения.
— Малышка, — выдохнула она, и в её голосе звучала мольба и благодарность одновременно. — Не останавливайся. Пожалуйста.
— Ни за что, — ответила Оля ускоряя темп, и её свободная рука легла на затылок Лены, притягивая её для поцелуя, в котором смешивались их дыхания, их стоны, их общее безумие. — Ты моя. Только моя. И я хочу, чтобы ты это чувствовала.
Лена кончила, выгибаясь в Олиных руках, чувствуя, как волны оргазма разносятся по её телу, тёплые, глубокие, бесконечные. Вода плескалась вокруг них, и на мгновение ей показалось, что она растворяется в этом ощущении, перестаёт быть собой, становясь частью Оли, частью этой ночи, частью всего, что было между ними.
Оля обняла её, прижимая к себе, гладя по мокрой спине, целуя в висок, в закрытые веки, в уголок губ. Она чувствовала, как Лена медленно приходит в себя, как её дыхание выравнивается, как она расслабляется в её руках, доверяя ей своё тело, свою уязвимость, своё счастье.
— Я люблю тебя, — прошептала Оля, и в её голосе не было ни капли той дерзости, с которой она начинала этот вечер. Только чистая, обнажённая нежность, которую она позволяла себе только в такие моменты. — Больше, чем можно выразить словами.
Лена подняла голову, посмотрела на неё затуманенным взглядом и улыбнулась той самой улыбкой, которая принадлежала только Оле.
— Тогда покажи, — ответила она, и в голосе её звучал вызов и обещание. — У нас вся ночь впереди.
Лена перевела дыхание, всё ещё чувствуя, как пульсирует внутри неё только что пережитый ураган, но внизу живота уже разгорался новый огонь — тот самый, который зажигала в ней Оля одним только взглядом. Она посмотрела на неё сверху вниз, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, хищное, то самое выражение, которое Оля обожала и боялась одновременно.
— Теперь моя очередь, — сказала Лена, и её голос звучал низко, с той хрипотцой, от которой у Оли внутри всё взрывалось.
Она медленно поднялась, вода стекала с её тела, и на мгновение Оля залюбовалась ею — мокрой, блестящей в лунном свете, прекрасной до мурашек. Лена вышла из джакузи и протянула руку Оле, помогая ей подняться. Вода стекала с них обеих, оставляя на деревянном полу тёмные лужи, но ни одной из них не было до этого дела.
Лена мягко толкнула Олю к шезлонгу, стоящему на террасе, и та подалась назад, садясь на край, запрокидывая голову и глядя на Лену снизу вверх с вызовом и ожиданием. Лена опустилась перед ней на колени, и мокрый пол холодил кожу, но она не замечала этого — всё её внимание было сосредоточено на Оле, на её распухших от поцелуев губах, на её расширенных зрачках, на том, как её грудь вздымалась от учащённого дыхания.
— Ты знаешь, чего я хочу, — прошептала Оля, и её голос сорвался, выдавая нетерпение.
— Знаю, — ответила Лена, проводя пальцами по внутренней стороне Олиного бедра, медленно, мучительно медленно, наблюдая, как Оля закусывает губу, чтобы не застонать раньше времени. — Но я хочу услышать это от тебя.
— Лена… — в голосе Оли звучала мольба, которую она так редко позволяла себе. — Пожалуйста, просто сделай это.
Лена улыбнулась той самой улыбкой, и наклонилась, проводя языком по её коже, от колена вверх, к самому чувствительному месту, но останавливаясь в сантиметре от цели. Оля выдохнула, вцепившись пальцами в края шезлонга.
— Не дразни меня, — выдохнула она.
— Я только начала, — ответила Лена, и её язык наконец коснулся того места, которого Оля ждала.
Сначала это было нежно, почти невесомо — Лена двигалась медленно, изучая, пробуя на вкус, находя ритм, который заставлял Олю сходить с ума. Её пальцы скользнули внутрь одновременно с движением языка, и Оля запрокинула голову, выдыхая её имя в ночное небо, не сдерживаясь больше ни в чём.
— Так хорошо, — простонала она, и её пальцы запутались в мокрых Лениных волосах, притягивая её ближе. — Продолжай.
Лена подняла голову ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. В лунном свете её глаза блестели, и в них танцевали отблески той самой страсти, которую она сдерживала, но с каждой секундой ей становилось всё труднее.
— Расслабься, — прошептала она. — Доверься мне, я знаю, что тебе нужно.
И она вернулась к своему занятию, но теперь её движения стали увереннее, глубже, ритмичнее. Её язык описывал круги вокруг самого чувствительного места, а пальцы двигались внутри Оли с той точностью, которая рождается только из идеального знания тела партнёрши. Оля стонала, не сдерживаясь, её бёдра двигались в такт движениям Лены, и каждый стон отдавался вибрацией в теле самой Лены, заводя её всё сильнее.
— Теперь я хочу по-другому, — выдохнула Оля, когда волна приближалась, но ещё не накрыла её. — Я хочу чувствовать тебя сверху.
Лена поднялась, и их взгляды встретились — тёмные, расширенные, полные той самой животной страсти, которая не знала границ. Она толкнула Олю спиной на шезлонг, и та поддалась, позволяя уложить себя на влажную ткань. Лена нависла над ней, опираясь на руки по обе стороны от её головы, и на мгновение замерла, просто глядя на неё — такую красивую, такую желанную, такую её. Лена вошла в неё одним плавным движением — медленно, глубоко, заполняя собой всё пространство, и Оля выдохнула, закрывая глаза, отдаваясь этому ощущению целиком. На мгновение Лена замерла, давая им обеим привыкнуть к моменту, и начала двигать пальцами — сначала медленно, почти нежно, с той осторожностью, с какой прикасаются к самому дорогому.
— Посмотри на меня, — прошептала Лена, и Оля открыла глаза, встречаясь с ней взглядом.
Оля смотрела на неё, не отрываясь, и в этом взгляде было всё: доверие, любовь, страсть и та самая уязвимость, которую она позволяла видеть только Лене. Их тела двигались в едином ритме, вода стекала с них на шезлонг, и казалось, что время остановилось, что весь мир состоит только из них двоих, только из этого момента.
— Быстрее, — выдохнула Оля, и в её голосе зазвучала та самая требовательная нотка, которая заводила Лену до безумия. — Сильнее, не жалей меня.
Лена ускорилась, и её движения стали жёстче, глубже, отчаяннее. Она наклонилась и впилась поцелуем в Олину шею, оставляя на коже влажные следы, которые завтра превратятся в тёмные отметки, но ни одна из них не думала о завтра — было только сейчас, только это бесконечное мгновение.
Оля вцепилась пальцами в её спину, оставляя царапины, и Лена застонала от этого ощущения — боли, смешанной с наслаждением. Она прикусила Олино плечо, не сильно, но достаточно, чтобы та выгнулась навстречу, и её руки скользнули к горлу Оли, сжимая его ровно настолько, чтобы чуть перекрыть воздух, но не причинить боли.
— Дыши, — прошептала Лена ей в ухо голосом, в котором смешивались нежность и власть. — Чувствуй меня.
Оля выдохнула, отдаваясь этому ощущению контроля, который Лена брала на себя, и её тело отозвалось новой волной возбуждения. Она чувствовала, как приближается разрядка, как напряжение нарастает внутри, и её руки обвили Ленины бёдра, притягивая её ближе, глубже, быстрее.
— Сейчас, — выдохнула она шёпотом. — Я сейчас...
— Я знаю, — ответила Лена, не замедляясь, и её свободная рука скользнула между их телами, касаясь собственного клитора, двигаясь в том же ритме. — Я с тобой.
Оля взорвалась под ней, выгибаясь дугой, её тело сотрясала дрожь. В тот же момент Лена почувствовала, как её собственный оргазм накрывает её — мощный, глубокий, вырывающийся из самой души, и она кончила вместе с Олей, чувствуя, как их тела пульсируют в унисон, как одно целое разделяет этот момент на двоих.
Она рухнула на Олю, уткнувшись лицом в её шею, и они лежали так, тяжело дыша, чувствуя, как их сердца пытаются вернуть нормальный ритм. Мокрая кожа липла друг к другу, и это было единственное, что напоминало им о реальности.
Оля подняла дрожащую руку и провела пальцами по мокрым Лениным волосам.
— Ты сумасшедшая, — прошептала она, и в её голосе звучала та самая хрипота, которая появлялась только после такого секса.
Лена подняла голову и посмотрела на неё с улыбкой, в которой смешивались удовлетворение и нежность, и ответила:
— Ты сама просила.
— Просила, — согласилась Оля, и её пальцы скользнули по Лениной щеке. — И я хочу ещё. Но, может быть, сначала переведём дух?
Лена засмеялась, и этот смех разлетелся по ночной террасе, растворяясь в тишине:
— Договорились. Но потом ты пожалеешь, что попросила передышку.
— Я с тобой на всё... — ответила Оля, и в её глазах сверкнули молнии. — Особенно когда мы говорим с тобой вот так, без слов.
Они лежали, обнявшись, на мокром шезлонге, глядя на звёзды, которые начинали бледнеть на горизонте. Ночь ещё не кончилась, но рассвет уже дышал им в спину, обещая новый день, новую музыку, новые концерты и новые ночи, которые принадлежали только им. Почувствовав, что начинают замерзать, они перебрались в спальню, и шепча всякие милости, заснули почти одновременно, даже не пожелав друг другу сладких снов, отключившись в моменте, от усталости и умиротворения.
Утром, первым что почувствовала Лена, было тепло Олиного тела, прижатого к её спине. Олина рука лежала на её талии, дыхание касалось затылка. Лена растаяла от этого момента — уютного, медленного, наполненного той особенной утренней нежностью, которая бывает только после ночи, проведённой в объятиях друг друга.
Лена повернулась, встречаясь с Олиным взглядом, и увидела, что та уже не спит — просто лежит и смотрит на неё с той самой улыбкой, от которой у Лены внутри разливается тепло.
— Долго ты ещё будешь подглядывать? — спросила Лена хрипловатым ото сна голосом.
— Всю жизнь, — ответила Оля просто, и в этих двух словах поместилось больше, чем в любых признаниях.
Она потянулась и поцеловала Лену невесомо, почти благоговейно, и Лена закрыла глаза, чувствуя, как этот поцелуй отдаётся мурашками по всему телу.
— Нам нужно вставать, — прошептала Лена, но её руки сами собой обвили Олину шею, притягивая ближе.
— Никуда нам не нужно, — ответила Оля, утыкаясь носом в её шею. — У нас есть целый день только для нас.
Они провалялись в постели ещё час, переплетаясь телами, целуясь, разговаривая ни о чём и обо всём одновременно. Говорили о музыке, о том, какой концерт им запомнился больше всего, о том, куда поедут в следующий раз, если выпадет такая же возможность. Говорили шёпотом, хотя в доме никого не было, и этот шёпот создавал ощущение тайны, интимности, принадлежности только друг другу.
— Ты знаешь, что я счастлива? — спросила Лена, глядя в потолок, и её пальцы переплетались с Олиными.
— Знаю, — ответила Оля, целуя её в плечо. — Я тоже. И знаешь, я боюсь этого счастья, потому что оно слишком настоящее.
Лена повернулась к ней и посмотрела в глаза — долго, серьёзно, без тени привычной иронии.
— Не бойся, мышка, сколько бы ни было этих концертов, этих перелётов, этих ссор. Я всегда буду возвращаться к тебе. Ты — мой дом, Олечка. Не Москва, не сцена, не лейбл, а ты.
Оля молчала несколько секунд, и в её глазах блестела влага, которую она пыталась спрятать за улыбкой.
— Ты нереальная, — тихо сказала она наконец, — Ты знаешь это?
— Знаю, — улыбнулась Лена. — И ты меня за это любишь.
Они встали только ближе к полудню, когда солнце уже поднялось высоко и залило всю террасу золотистым светом. Накинув лёгкие халаты, они вышли на террасу, и свежий воздух ударил в лицо — смолистый, с примесью хвои и озёрной прохлады.
— Хочу пройтись, — сказала Лена, потягиваясь. — До посёлка. Тут вроде пару километров лесом.
— Ты с ума сошла? — усмехнулась Оля. — Нас узнают.
— А мы наденем очки и будем делать вид, что мы подружки-затворницы, которые приехали спасаться от цивилизации.
— Мы и есть подружки-затворницы, которые приехали спасаться от цивилизации, — фыркнула Оля, но уже натягивала джинсы и свитер. — Ладно, уговорила, но если нас спалят, ты будешь отдуваться.
— Я и так всегда отдуваюсь, — подмигнула Лена.
Они шли по лесной тропе, петляющей между соснами, и солнце пробивалось сквозь кроны, создавая причудливые узоры на земле. Лена шла впереди, держа Олю за руку, и иногда останавливалась, чтобы показать на особенно красивый гриб или на белку, промелькнувшую в ветвях.
— Смотри, — она указала на озеро, которое открылось за поворотом. — Вода как зеркало.
— Красиво, — согласилась Оля, останавливаясь рядом. — Хотела бы я здесь остаться навсегда. Чтобы никаких гастролей, никаких интервью, никакого Фадеева. Только ты, я и эта тишина.
— И холодильник, полный еды, — добавила Лена. — И вино чтобы не кончалось.
Оля засмеялась, и её смех разлетелся по лесу, спугнув птиц. Посёлок оказался маленьким, состоящим из десятка деревянных домов и одного магазинчика, где пахло хлебом и копчёной рыбой. Они купили воды, местных сыров и рыбы, и уже собирались уходить, когда к ним подошла пожилая женщина, прищурившись всматриваясь в их лица.
— Девоньки, а вы случаем не те самые певицы? — спросила она, и в её голосе звучало скорее любопытство, чем уверенность. — Из группы этой… ну как её… «Серебро»?
Лена и Оля переглянулись, и Лена первой сняла очки, улыбнувшись.
— Мы те самые, — сказала она мягко. — Но мы здесь просто отдыхаем. Никаких концертов, никаких фотосессий. Обещаем не шуметь.
Женщина всплеснула руками, но улыбнулась в ответ.
— Да вы шумите, девоньки, у нас тут тишина надоела, мы не будем против, — она порылась в сумке и достала старый блокнот и ручку. — Вы мне только распишитесь, внучке подарю. Она на ваших песнях растет, всё поёт, мечтает артисткой стать.
Оля взяла блокнот и, прежде чем написать, посмотрела на женщину с теплотой.
— Передайте внучке, что если она действительно хочет, то у неё получится. Главное — не сворачивать с пути, даже когда кажется, что всё против тебя. — сказала она той глядя в глаза.
Они расписались, пожелали женщине здоровья и пошли обратно, чувствуя на себе взгляд, но он был тёплым, добрым, без той липкой навязчивости, к которой они привыкли в Москве.
— Ну вот, — сказала Лена, когда деревня скрылась за поворотом. — Нас раскусили, теперь придётся уходить в подполье.
— Я всегда была в подполье, — усмехнулась Оля, сжимая её руку. — Особенно когда дело касалось тебя.
Они вернулись в дом уже к вечеру, когда солнце начало клониться к закату. Оля сразу взялась за мангал, вытащив из холодильника стейки семги, маринованные в лимоне и розмарине, и овощи — цукини, болгарский перец, баклажаны, нарезанные длинными ломтиками.
— Ты будешь моим ассистентом, — объявила Оля, завязывая фартук, который Лена принесла ей с кухни. — Подавай, приноси, восхищайся. Восхищение обязательно.
— Я восхищаюсь тобой каждую секунду, — ответила Лена, подходя сзади и обнимая её за талию, утыкаясь носом в затылок. — Даже когда ты просто стоишь у мангала.
— Опять льстишь... — усмехнулась Оля, но отодвинулась, чтобы Лена не мешала разжигать угли.
Она возилась с мангалом сосредоточенно, с языком, высунутым от усердия, и Лена стояла рядом, опершись на перила террасы, и просто смотрела как огонь пляшет в её глазах, как она поправляет выбившуюся прядь волос, как покусывает губу, переворачивая рыбу.
— Ты даже не представляешь, какая ты охуенная, — сказала Лена тихо, почти шёпотом.
Оля подняла голову, и в её взгляде мелькнуло то самое уязвимое выражение, которое она прятала от всех, но не от Лены.
— Представляю, — ответила она. — Потому что знаю то же самое про тебя.
Когда стейки зашипели на решётке, распространяя вокруг умопомрачительный аромат, Лена снова подошла и обняла её со спины, положив подбородок на плечо.
— Отойди, горячо, — проворчала Оля, но в голосе её не было ни капли раздражения.
— Я хочу быть к тебе ближе, — ответила Лена, и её руки скользнули под фартук и футболку, ложась на живот Оли. — Даже когда ты готовишь.
Оля лишь усмехнулась, и продолжила управляться с решеткой. Через десять минут они уже сидели на террасе за накрытым столом, когда солнце уже почти село, догорая алым закатом за верхушками сосен. На тарелках дымилась семга с хрустящей корочкой, запечённые овощи источали аромат трав, а в бокалах плескалось вино.
— За нас, — сказала Лена, поднимая бокал. — За то, что мы есть друг у друга. За то, что никто и ничто не может нас сломать.
— За то, чтобы этот вечер длился вечно, — добавила Оля, чокаясь с ней.
Они пили вино, болтали о глупостях, размышляли о том, как они будут вспоминать эту поездку долгими московскими вечерами, когда между ними снова вырастут стены из графиков и обязательств.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила Оля, откинувшись на спинку стула и глядя на звёзды, которые начинали проступать на тёмном небе. — О том, что мы слишком мало позволяем себе такого. Просто быть, не играть, не притворяться, не прятаться, а просто быть вдвоём.
— Может быть, мы будем делать это чаще? — предложила Лена, потянувшись через стол и коснувшись её пальцев. — Сбегать хотя бы на пару дней. Чтобы никто не знал, где мы. Только ты и я. Париж был кайфовым, Испания, Мальдивы, Турция, а теперь и это место.
— Это опасно, — улыбнулась Оля. — Мы можем привыкнуть, а привычки — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.
— Но мы можем попробовать, — настаивала Лена. — Ради нас, ради того, чтобы не забыть, кто мы на самом деле.
Оля замолчала, глядя на неё, и в её глазах отражался свет догорающих углей.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Давай попробуем.
Сейчас ей не хотелось вспоминать о предложениях Фадеева и Ирмы, и к чему всё постепенно идет, сейчас хотелось просто жить. Когда стемнело окончательно, они перенесли остатки ужина в дом, и Оля принялась растапливать камин. Она возилась с дровами и растопкой с той же сосредоточенностью, что и с мангалом, и Лена сидела на диване, поджав ноги, наблюдая за этим ритуалом с тихим восхищением.
— Ты умеешь всё, — сказала Лена, когда огонь наконец весело затрещал, освещая комнату тёплым, живым светом.
— Я умею готовить, топить камин и... божественно трахаться, — усмехнулась Оля, отряхивая руки и садясь рядом с ней. — Остальное — факультативно.
— Последний пункт ты исполняешь особенно хорошо, — заметила Лена, придвигаясь ближе и кладя голову ей на плечо. — Но готовка тоже на высоте.
— Я тебя умоляю, — фыркнула Оля, но в голосе её звучало удовольствие от комплимента. — Это просто рыба.
— Это не просто рыба, — возразила Лена. — Это рыба, приготовленная твоими руками. А всё, что ты делаешь своими руками, становится особенным.
Оля повернулась и поцеловала её в макушку, и они замерли так, глядя на огонь, слушая, как потрескивают дрова и как ветер шумит за окнами, напоминая, что они в лесу, вдали от всего, в своём собственном мире.
— Завтра приедет Михаил, — сказала Оля тихо. — Нужно будет собрать вещи, и к обеду освободить дом.
— Помню, — ответила Лена, и в её голосе звучала грусть. — Не хочу уезжать. Хочу остаться здесь навсегда, чтобы зима пришла, а мы сидели у камина, пили глинтвейн, смотрели на снег и никуда не спешили.
— Мы вернёмся, — пообещала Оля. — Сюда или в другое место, но мы вернёмся. Я сделаю всё, чтобы это повторилось.
Лена подняла голову и посмотрела на неё — на её лицо, освещённое огнём, на её глаза, в которых плясали отблески пламени, и почувствовала, как внутри неё разливается то самое тепло, которое не имело отношения к камину.
— Я так тебя люблю, — сказала она, и это прозвучало не как признание, а как констатация факта, как дыхание, как сама очевидность. — Иногда мне кажется, что я лопну от этой любви.
— Тогда лопайся, — улыбнулась Оля. — Я тебя соберу по кусочкам и склею столько раз, сколько понадобится.
Они сидели у камина допоздна, допивая остатки вина, говоря ни о чём и обо всём. Слушая пластинки на проигрывателе, что придавало особый шарм моменту. Оля налила последние капли вина в бокалы, и они чокнулись, глядя друг другу в глаза.
— За последнюю ночь в этой сказке, — сказала Оля.
— За то, чтобы сказка никогда не кончалась, — ответила Лена.
Они поставили бокалы на пол, и Лена притянула Олю к себе, целуя её — медленно, глубоко, с той нежностью, которая накапливалась внутри неё весь этот день, с самого утра, с самого пробуждения в её объятиях.
Их тела переплелись на диване, и огонь в камине освещал их силуэты. Завтра предстоял отъезд, будет Москва, будут концерты, будут люди, которые не должны знать, что происходит между ними. Но сегодня у них была только эта ночь, только этот лес, только их любовь, которую они носили внутри так бережно, так осторожно, так отчаянно, как будто это было единственное, что имело значение.
Утро встретило их серым небом и тяжёлым, влажным воздухом, который обещал дождь к обеду. Карелия не хотела их отпускать — или просто оплакивала их отъезд. Лена стояла у окна, глядя на сосны, которые за три дня стали почти родными, и чувствовала, как внутри неё разрастается та самая тягучая грусть, которая всегда настигала её в моменты расставания с чем-то важным.
— Давай, собираться, — Оля подошла сзади и обняла её за талию, уткнувшись подбородком в плечо. — Михаил приедет через час. Нужно успеть допить кофе и сделать вид, что мы цивилизованные люди, а не дикие лесные нимфы, которые только что провели лучшие дни в своей жизни.
— Я не хочу быть цивилизованным человеком, — вздохнула Лена, откидывая голову на Олино плечо. — Я хочу остаться здесь и жить в этом доме до конца своих дней. Слушать музыку на проигрывателе, читать книги, смотреть как ты разжигаешь камин, и есть твою семгу.
— Семга кончилась, — усмехнулась Оля. — Придётся возвращаться в реальность, где есть еда в рестиках впопыхах, и конвейерные концерты.
— Ты умеешь подбодрить, — горько усмехнулась Лена, но развернулась и поцеловала её коротко, по-утреннему, оставляя на губах привкус кофе и предстоящей разлуки со сказкой.
Они собрали вещи за полчаса — на удивление их было немного, хотя каждая вещь, казалось, хранила в себе запах леса, озера и их совместных ночей. Лена аккуратно сложила простыни, которые пахли Олиными духами, и поймала себя на мысли, что ей хочется забрать этот запах с собой, законсервировать, спрятать в чемодан, чтобы открывать в особенно трудные моменты.
Михаил приехал ровно в двенадцать и принялся осматривать дом, проверяя, всё ли в порядке.
— Спасибо вам огромное, — сказала Лена, подходя к нему, когда Оля выносила сумки к машине. — За приватность, за тишину, за то, что вы дали нам это место. Мы… — она запнулась, подбирая слова, — мы очень давно так не отдыхали.
Михаил поднял на неё взгляд и чуть улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появляется на лице человека, понимающего больше, чем говорит.
— Я знаю ваши особенности, — сказал он просто. — И я видел, что вам нужен спокойный отдых. Ко мне за этим многие приезжают. Не волнуйтесь, — он поднял руку, останавливая её готовые сорваться слова, — меня ваше личное не касается. Моё дело — сдавать дом, а ваше дело — жить свою жизнь так, как вы считаете нужным.
Лена почувствовала, как к горлу подступил комок, и ей пришлось моргнуть несколько раз, чтобы сдержать слёзы.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда. Это… это очень много значит.
— Берегите друг друга, — ответил Михаил, и в его голосе не было наставления — только пожелание, идущее от сердца. — Вы прекрасные девчонки.
Оля появилась на пороге, и Михаил кивнул ей, принимая ключи.
— Приезжайте ещё, — сказал он. — В любое время. Я буду рад.
Они сели в машину, и Лена долго смотрела на удаляющийся дом, пока сосны не сомкнулись за ним, скрывая сказку от глаз.
В аэропорту Петрозаводска было пустынно и тихо — маленький региональный терминал, где никто не ждал их с плакатами и камерами. Они прошли регистрацию без суеты, сели в зале ожидания, и Лена почувствовала, как знакомое напряжение начинает подкрадываться к горлу.
Она не боялась перелётов, она боялась момента взлёта — той секунды, когда земля уходит из-под ног, когда гравитация перестаёт держать, и тело оказывается в свободном падении, которое длится всего мгновение, но этого мгновения достаточно, чтобы паника проснулась и сжала лёгкие ледяной рукой. Последнее время они справлялись без карамелек. Лена выработала свои ритуалы: глубокое дыхание, концентрация на разговоре, Олина рука в её руке. Но сегодня, когда они сели в самолёт и стюардесса начала инструктаж, Лена почувствовала, как старый страх возвращается — липкий, иррациональный, не поддающийся логике. Она замолчала на полуслове, уставившись в спинку переднего кресла, и её пальцы непроизвольно вцепились в подлокотник. Оля заметила это сразу. Она ничего не сказала, просто полезла в свою сумку и через секунду протянула Лене карамельку, — старую добрую палочку-выручалочку, которая не подводила ни разу.
— Ты до сих пор таскаешь их с собой? — спросила Лена удивленно.
— А почему нет, — пожала плечами Оля, как будто речь шла о чём-то обыденном. — На всякий случай, даже когда ты думаешь, что они не нужны, я знаю, что они могут понадобиться.
Лена взяла карамельку, развернула её дрожащими пальцами и положила в рот. Кисло-сладкий вкус обжёг язык — резкий, настоящий, возвращающий в реальность.
— Я думала, мы уже прошли это, — сказала Лена тихо, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не от страха, а от усталости, от контраста между тем покоем, который они только что оставили в карельском лесу, и этим возвращением в реальность, где её снова накрывает паника.
— Проходят только те, кто перестаёт летать, — ответила Оля, беря её руку в свою и переплетая пальцы. — А мы не перестанем. Значит, будем справляться.
Самолёт вырулил на взлётную полосу, и Лена почувствовала, как двигатели набирают мощность. Она сжала Олину руку и закрыла глаза, сосредоточившись на вкусе конфеты, на тепле пальцев, переплетённых с её, на дыхании, которое она пыталась сделать ровным.
— Ты здесь, — сказала Оля тихо, почти шёпотом. — Я здесь, мы вместе, ты в безопасности.
— Я знаю, — выдохнула Лена. — Я знаю это головой, но тело не слушается.
— Тело обманывает, — усмехнулась Оля. — Оно не понимает, что ты сильнее страха, напомни ему.
Лена открыла глаза и посмотрела на неё. Оля сидела рядом, спокойная, уверенная, с той лёгкой улыбкой, которая говорила: «Я никуда не денусь, буду здесь, сколько бы ты ни падала, я поймаю тебя».
— Спасибо, — прошептала Лена, когда самолёт оторвался от земли, и её желудок сделал кульбит, но рука Оли сжалась в ответ, передавая ей часть своей силы.
— Всегда пожалуйста, — ответила Оля, и в её голосе было столько нежности, что Лена почувствовала, как страх отступает, сдаваясь под натиском чего-то большего.
Когда самолёт набрал высоту и выровнялся, Лена выдохнула, расслабляясь в кресле. Карамелька во рту почти растаяла, оставив после себя кислинку и чувство благодарности, которое трудно было выразить словами.
— Ты знаешь, — сказала она, глядя в иллюминатор на облака, которые тянулись бесконечным белым полотном, — я думала, что за эти дни отдохнула достаточно. Что я справлюсь. Но, видимо, я просто забыла, как выглядит стресс. И сейчас, когда мы возвращаемся, он накрыл меня с головой.
— Это нормально, — ответила Оля, поглаживая большим пальцем её ладонь. — Ты не железная, никто из нас не железный, мы просто научились не показывать это.
— Я устала, — призналась Лена, и в её голосе впервые прозвучала та откровенность, которую она позволяла себе только с Олей. — Не от отдыха, а от всего. От гастролей, от перелётов, от того, что мы всё время должны быть на высоте. От того, что мы не можем просто жить.
Оля помолчала, глядя вперёд, на спинку кресла, где стюардесса демонстрировала правила безопасности беззвучным видео.
— У меня тоже есть вещи, с которыми я не справляюсь, — сказала она наконец. — Я не говорю о них, потому что привыкла быть сильной, но внутри я иногда разваливаюсь на куски. Особенно когда долго не вижу тебя настоящую, или когда мы ссоримся, или когда я думаю, что всё это может закончиться в любой момент.
— Ты боишься, что это закончится? — спросила Лена, поворачиваясь к ней.
— Я боюсь, что это выйдет из под контроля, — ответила Оля, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала уязвимость. — Что кто-то увидит, кто-то напишет, что лейблу придётся выбирать между нами и репутацией.
Лена сжала её руку, притягивая к себе, и их плечи соприкоснулись.
— Этого не случится, — сказала она твёрдо. — Потому что я тебя не отдам. Ни лейблу, ни Фадееву, никому. Ты — моя, и я буду бороться за нас, сколько понадобится.
Оля посмотрела на неё, и в её глазах блеснули слёзы, которые она быстро смахнула свободной рукой.
Они ехали в такси от аэропорта, и Москва встречала их серым, тяжёлым небом, которое низко нависало над домами, давя на плечи всей своей привычной, утомляющей массой. Лена смотрела в окно на знакомые улицы, и внутри неё боролись два чувства: тепло от проведённых дней в Карелии, и тоска от того, что это тепло начинает утекать сквозь пальцы, растворяясь в московской хмари.
Оля сидела рядом, и её телефон вибрировал, не замолкая ни на минуту. Экран загорался снова и снова: Фадеев, Ирма, Даня, снова Фадеев, потом ещё кто-то из лейбла, кого Лена не успевала распознавать по именам. Каждое уведомление отдавалось у Лены внутри лёгким раздражением, которое она пыталась подавить, но оно всё равно пробивалось наружу, как вода сквозь трещину в плотине.
Оля взяла телефон в руки, посмотрела на экран, и Лена уже приготовилась к тому, что сейчас начнётся привычное: «Прости, мне нужно ответить, это срочно, это по работе, это Макс, ты же понимаешь».
Но Оля посмотрела на сообщения, вздохнула и перевернула телефон экраном вниз, положив его на колени.
— Я сегодня недоступна, — сказала она спокойно, как будто это было самым естественным решением в мире. И, повернувшись к Лене, добавила: — У нас есть ещё несколько часов до того, как реальность нас проглотит. Я хочу провести их с тобой.
Лена замерла, не веря своим ушам. Она смотрела на Олю, на её спокойное лицо, на то, как она отключила звук на телефоне, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется — раздражение, которое уже начало подниматься, отступило, уступая место чему-то тёплому и благодарному.
— Ты серьёзно? — спросила она, и в её голосе звучало удивление, которое она не пыталась скрыть.
— Абсолютно, — ответила Оля, беря её руку в свою. — Макс может подождать, он потом поймет меня. Ирма может подождать, так же как и Даня. А ты ждала меня всё время, и я хочу побыть с тобой ещё немного, прежде чем мы снова окунёмся в наши будни.
Лена молчала несколько секунд, глядя на неё, и в её голове проносились мысли, которые она так часто высказывала Оле с претензиями: о том, как она ревнует её к Фадееву, к лейблу, к этой бесконечной значимости, которую Оля имела в группе, к её текстам, к её идеям, к её незаменимости. О том, как она боится, что однажды Оля выберет всё это вместо неё. О том, как она злится, когда Оля берёт трубку во время их редких моментов вдвоём.
Лена вдруг поняла, что слишком часто перебарщивает, слишком часто устраивает сцены из-за того, что Оля занята, слишком часто требует внимания, слишком часто ставит ультиматумы. И что за всем этим стоит не любовь, а страх потерять её. Страх быть второй, что её место в жизни Оли — не главное.
— Спасибо, — сказала она тихо, и в этом слове поместилось больше, чем просто благодарность за то, что Оля отключила телефон. В нём было признание её собственных ошибок. В нём было обещание работать над собой. В нём было то, что она не умела выразить напрямую.
— За что? — Оля удивлённо посмотрела на неё.
— За то, что ты выбрала меня, — тихо ответила Лена, — Сегодня, в этом моменте. Я знаю, как тебе сложно отключаться, вижу, сколько всего на тебе висит. И я… не всегда это ценила, часто злилась, когда ты брала трубку, когда ты уезжала на встречи, когда ты работала с Максом допоздна, а я засыпала дома одна.
— Слушай… — начала Оля, но Лена перебила её, положив руку ей на колено.
— Дай мне договорить. Я знаю, что я бываю невыносима и что моя ревность к Максу — это не про него, а про мой страх, что я для тебя не на первом месте, но сегодня я поняла кое-что важное. Ты всегда ставишь меня на первое место, даже когда я этого не замечаю, даже когда я веду себя как эгоистка.
Оля смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы, которые она пыталась сдержать.
— Ты не эгоистка, — сказала она тихо. — Ты просто человек, который боится потерять то, что для него дороже всего. И я понимаю этот страх, потому что чувствую то же самое.
Лена взяла её руку и поднесла к губам, целуя пальцы — один за другим, медленно, невесомо.
— Я не скажу тебе этого вслух при других, — сказала она, и в её голосе звучала та самая хрипотца, которая появлялась в самые честные моменты. — Я не скажу, что признаю твою значимость в группе вслух, потому что я всё ещё хочу быть первой, всё ещё хочу вести, всё ещё борюсь за своё место. Но ты должна знать: я вижу тебя. Я вижу, сколько ты делаешь, и я ценю это. Даже когда из-за этого всего случаются общие перепалки.
Оля молча придвинулась ближе, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, и заглянула в глаза Лены с той пронзительной искренностью, которая бывает только в самые важные моменты.
— Ты всегда будешь первой для меня, — сказала она, и в её голосе звучала та же хрипотца — откровенная, обнажённая, настоящая. — Не в группе, не на сцене, а в моей жизни. Ты — моя главная роль, всё остальное — просто работа.
Они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было больше, чем могли бы сказать любые слова. Лена почувствовала, как внутри неё разливается тепло — то самое, которое появлялось только в моменты полного принятия, когда она переставала бороться с собой и позволяла себе просто быть. Просто быть любимой.
Она наклонилась и поцеловала Олю — нежно, почти благоговейно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всё своё признание, всё, что не могла выразить словами. Оля ответила, и их губы встретились в поцелуе, который длился всего пару секунд, но вместил в себя больше, чем все разговоры этой недели. Впереди их ждали насыщенные событиями гастроли и выступления, но этот бэкграунд из спокойных и приятных ощущений от поездки, они с нежностью сохранили у себя внутри, чтобы по возможности возвращаться туда снова и снова.
