Глава 36
16 мая 2026 г., 22:43
На следующий день, они собранные и уверенные в себе блистали в пресс-центре «Аргументов и Фактов». Интервью началось обычно: чай, диктофон, несколько ракурсов камеры, вежливые вопросы о гастролях и планах на ближайшее время. Но когда ведущая Наталья Кожина объявила, что сейчас пойдут вопросы от поклонников, Оля вдруг прислонилась ближе к Лене, почти вплотную, и Настя, наблюдавшая за ними, поняла, что сейчас начнётся представление на грани фола.
— Первый вопрос от подписчицы Катерины из Твери, — зачитала Наташа с планшета. — «Девочки, вы такие красивые! Расскажите, какие мужчины вас привлекают? Какой типаж вы считаете идеальным?»
Лена засмеялась — тем самым смехом, который у фанатов считался «фирменным Темниковским», но было понятно, что это смех человека, который тянет время, придумывая ответ на вопрос. Лена опустила взгляд и, вместо того чтобы смотреть в камеру, посмотрела на пальцы Оли, которые лежали на подлокотнике стула. Свою руку она не убрала, напротив — накрыла её ладонь своей.
— Ну, знаешь... — начала Лена, и голос её приобрёл ту самую мечтательную хрипотцу, от которой у Оли обычно подкашивались колени. — Во-первых, он должен быть умным. Очень умным. Чтобы с ним было о чём поговорить в четыре утра, когда не спится, чтобы знал языки, разбирался в музыке, мог поддержать меня в любой ситуации. — Она сделала паузу и стрельнула глазами в Олю. — Вот как Оля, например. Она знает несколько языков, это так... возбуждает.
— Ого, — улыбнулась Наташа, ещё не подозревая, куда ветер дует. — То есть ты сравниваешь с коллегой по группе?
— А почему нет? — Лена пожала плечами с такой невинностью, что Настя чуть закашлялась. — Я же говорю про идеал. Оля — очень умный человек. Дальше: у мужчины моей мечты должны быть накачанные руки. — Она медленно, намеренно медленно перевела взгляд на руки Оли, обтянутые рукавами свитера. — Чтобы было за что держаться, когда страшно. Или когда просто хочется близости. Вот как у Оли.
Оля намеренно показала в камеру руки, подыгрывая Лене. В студии повисла та тишина, которая бывает перед громом. Настя заерзала, пытаясь поймать взгляд Лены, чтобы передать сигнал: «Тормози!». Но Лена не смотрела на неё, она смотрела на Олю, и в глазах её плескалась та самая отчаянная нежность, которая всегда предшествовала большим скандалам в их отношениях.
— Цвет волос — тёмный, — продолжала Лена, и голос её стал чуть тише. — Потому что тёмные волосы красиво оттеняют кожу, когда падает свет, и такие волосы приятно трогать. — Она протянула руку и провела пальцами по волосам Оли. Та на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь странностью этого момента. — Как у Оли.
— А лицо, внешность? Что тебя привлекает больше всего? — тихо, почти неслышно спросила Наташа.
У Насти похолодело в груди, наблюдая за ними, она оглянулась назад, ища поддержки у Макаровой и Вакулиной, которые находились за кадром, но не могли вмешаться в эфир.
— Губы, — Лена облизнулась и перевела дыхание, чувствуя, как адреналин закипает в крови. — Красивые, пухлые, чётко очерченные. Такие, которые хочется целовать каждый день, просто потому, что они есть. — Она сделала паузу, — Как у Оли.
— Это очень необычно, — задумчиво ответила Наташа.
— А вообще, — вдруг резко сказала Лена, откидываясь на спинку стула и нервно рассмеявшись, но руку от Оли не убрала. — Оля — идеальный партнёр. Для жизни, для сцены, для всего.
Наташа, почувствовав неловкость, поспешила перевести разговор в шутку:
— Ну ты даёшь! Так расхвалила коллегу, что теперь любой мужчина будет меркнуть на фоне Оли! А ты что скажешь? — обратилась она к Оле.
Оля молчала несколько секунд, и в эти секунды Настя видела, как она борется с собой: сказать правду, которая рвётся наружу, или снова надеть маску. Она выбрала маску, но маска оказалась прозрачной.
— Мне нравятся люди, которые не боятся быть честными до конца, — ответила Оля, глядя не на Наташу, а в объектив камеры, и в голосе её звучала гордость и горечь одновременно. — Которые говорят вслух то, что чувствуют, даже если это опасно. И у которых хватает смелости смотреть в глаза и не врать.
— А теперь — вопросы о творчестве! — бодро сменила тему Кожина, и Настя выдохнула, понимая, что они чудом проскочили. В этот раз.
Но когда через десять минут Оля снова переплела свои пальцы с пальцами Лены, а та в ответ положила голову ей на плечо, Настя поняла: они не проскочат, они сами не хотят проскакивать, наоборот хотят быть пойманными — хотя бы в этом крошечном пространстве эфира, где все подумают, что это «просто дружеские приколы для привлечения внимания».
Настя наблюдала, как Лена поправляет Оле воротник, а та шепчет ей что-то на ухо, отчего та заливается краской, и думала: «Господи, хоть бы они доехали до дома, прежде чем снова разругаться или влюбиться друг в друга заново».
— …и вот, когда мы записывали «Маму Любу», я вообще не понимала, куда мы катимся, — Лена поправила прядь волос и улыбнулась в объектив камеры, стараясь дышать ровно, хотя внутри всё дрожало от того, что Оля сидела слишком близко, — А потом Оля напомнила суть и я подумала: «Ну, если мы сейчас не взорвём чарты, то я вообще ничего не понимаю в поп-музыке».
Наташа кивнула, принимая её слова за обычный сценарий успешного продюсерского проекта. Она не видела того, что видела Настя, сидящая с краю: как Оля, не глядя на Лену, медленно стянула с запястья простую чёрную резинку для волос, и, перекрутив её в пальцах, вдруг поймала ладонь Лены.
— Давай, делай предложение прямо в эфире, — махнула Наташа Оле, давая зеленый свет.
— Только не мизинец давай! — тыкнула Оля Лену в плечо, потому как та надеялась отыграть эту сценку в шуточной форме.
— А что мне давать? — попыталась сопротивляться Лена, и собралась протягивать Оле левую руку, на что Оля возразила, требуя правую.
— Правую руку давай, — твердо ответила ей Оля, отметая все её оправдания про то, что Лена европейка.
— Короче, я... Оля... я хочу чтобы с сегодняшнего дня ты принадлежала только мне, мне, и ещё раз мне. И больше ты никогда его не снимешь, потому что ты моя, — вошла в роль Оля, хотя на самом деле она в этот момент почти не играла.
— Вот так и поженились, — подвела итог Наташа.
— Ну...когда мне через два часа ампутируют палец... Ну, я надеюсь Оль, ты теперь у меня эту резинку не заберешь? Я давно её хотела, — пыталась выехать на шутках Лена, давая Оле свободу в действиях, хотя сама слегка потерялась в этой импровизации.
Сцена длилась секунд десять, но Насте показалось, что время превратилось в бесконечность. Лена замерла, и Настя увидела, как на её скулах проступил лёгкий румянец — тот самый, что появлялся только когда Оля переходила черту прилюдно.
— Ну всё, теперь ты моя жена, — произнесла Оля с улыбкой, от которой у обычного человека должно было бы закрасться подозрение, но в студии все восприняли это как милую выходку солистки эпатажной группы. — Перед камерами «Аргументов и Фактов». И перед всей страной. Теперь ты от меня не сбежишь.
Лена медленно подняла руку, разглядывая резинку так, будто это был бриллиант от Тиффани. И голос её, когда она ответила, был тихим и хрипловатым от того напряжения, которое они обе привыкли прятать за эпатажем.
— Я и не собиралась сбегать, — сказала она, и в этой фразе было столько всего: вызов, нежность и усталость от многолетней лжи.
Сейчас на её пальце красовалась Олина резинка, а не то самое мадридское кольцо, которое значило очень многое, и которое Лена почти перестала надевать, потому что они находились на людях практически всегда из-за растущей популярности. Вместо этого, она в качестве отвлечения стала носить неброское узкое черное кольцо. Оля не понимала этого жеста, и часто высказывала недовольства. Именно поэтому, как Лене сейчас показалось, Оля с таким рвением пыталась сделать акцент на правой руке и безымянном пальце. Потому что она знала, что Олю задевает эта история, но она ничего не могла с этим поделать в реальной жизни. Она и сама не могла объяснить, что её привлекло в обычном черном кольце, но для себя она вложила в него всю ту суть, что была и в парном кольце с Олей.
— О, да я вас сейчас поженила! — усмехнулась Наташа.
Все засмеялись кроме Насти. Она просто улыбнулась той слегка отстранённой улыбкой, которую все считали природной скромностью, но которая на самом деле была маской человека, посвящённого в тайну, висящую на волоске.
— А серьёзно, — вдруг спросила Наташа, воспользовавшись моментом расслабленности. — Что для вас значит эта песня? Ведь по-настоящему успешная вещь рождается только из очень личного опыта. Вы это вкладывали в неё?
Повисла пауза, и Лена, с той резинкой на пальце, вдруг перестала играть роль «звезды, которая даёт интервью». Она посмотрела прямо в глаза Оле — всем своим существом, без защиты, вспоминая, с чего всё началось.
— Эта песня о том, как мы… — она запнулась, и Настя незаметно ткнула её ногой, подавая знак: «Держись». — …о том, что любовь принимает разные формы. Иногда такие, о которых не принято говорить вслух. Но если она настоящая — она сильнее страха быть застигнутым врасплох. Ну и если что-то пошло не так, то лучше веселиться, и придавать позитивное значение моменту.
Оля молчала, и в этом молчании было больше слов, чем в любом интервью.
— Да ладно вам, — вдруг звонко перебила Настя, чувствуя, что эфир начинает трещать по швам от этой оголённой искренности. — Главное, что теперь Лена официально замужем. Свадьбу когда гулять будем?
Все засмеялись, и продолжили эфир в более расслабленной атмосфере, отвечая на вопросы поклонников дальше.
Позже, после эфира, в салоне минивэна царило нервное напряжение. Вакулина сидела на переднем пассажирском сиденье и даже не оборачиваясь, барабанила пальцами по коленям — верный признак того, что она кипит.
— Ну и шоу вы устроили, девочки, — произнесла она ледяным тоном, не поворачивая головы. — Я чуть инфаркт не поймала, когда ты, Лена, начала перечислять достоинства Оли. Ты хоть понимаешь, что это теперь завирусится?
— Это был просто ответ на вопрос, — тихо ответила Лена, но в голосе её звенел металл. Она сидела рядом с Олей на заднем сиденье и демонстративно смотрела в окно, хотя рука её всё ещё сжимала Олину ладонь. — Я сказала правду. Она умная, сильная, красивая. Это преступление?
— Это профессиональное самоубийство, если кто-то додумается сложить два плюс два, — отрезала Макарова. Она листала что-то в телефоне и качала головой. — У вас контракты, спонсоры и в конце концов, родители юных фанаток.
Оля молчала, она смотрела на Лену, и в её взгляде боролись любовь и обида, смешанные в коктейль, который она глотала уже много лет.
— Оля, а ты? Что это за представление со свадьбой? Кожина с вас охуела, когда наблюдала, даже не могла придумать, как выкрутиться и отвлечь вас друг от друга! — продолжила отчитывать их Елена.
— Это просто приколы на камеру, — сказала наконец Оля, и голос её звучал твёрже, чем она себя чувствовала на самом деле. — Мы справимся, если что, всегда справлялись.
— Да? — Вакулина резко обернулась. — А Ирма уже рвет и мечет, мне пришлось с ней созваниваться, чтобы узнать, насколько это всё было допустимо в эфире. Фадеев тоже уже в курсе. Позже с вами будет отдельный серьёзный разговор...опять.
В машине повисла тишина. Настя, сидевшая с краю, тактично сделала вид, что изучает сообщения в телефоне. Минивэн остановился по знакомому адресу, и Вакулина, не оборачиваясь, буркнула:
— Завтра вылет в десять. Быть без опозданий, и чтобы выспались.
Лена и Оля вышли из машины, даже не попрощавшись. Хлопнули дверьми, и минивэн уехал, оставив их вдвоём на пустынной улице, освещённой тусклым фонарём. Они молча поднялись в квартиру, молча сняли обувь. И тут плотина прорвалась.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — начала Лена, резко обернувшись и скрестив руки на груди, глаза её горели не то гневом, не то слезами.
— Что я наделала? — Оля повесила пальто на вешалку и прошла на кухню, — Что я такого сделала? Я сидела и молчала, пока ты перечисляла мои достоинства перед камерой!
— Ты сидела и улыбалась как кошка, которая сожрала сметану! — выкрикнула Лена. — Ты намеренно придвинулась ко мне! Я с этого окольцевания сама охуела в моменте, но дала тебе доиграть, а ты чересчур увлеклась!
— Я увлеклась? — Голос Оли стал громче, она упёрлась руками в столешницу, — А ты — нет? Ты говорила про мои губы, про мои руки, про мои волосы, и это было не игрой! Это было правдой! Но теперь ты бесишься, потому что испугалась, что мама с папой увидят это интервью? Это ведь не какое-то там MTV, а «Аргументы и Факты», которые небось читают твои родители.
Лена замерла, потому что эта фраза ударила точно в цель.
— Не смей трогать мою семью, — процедила она сквозь зубы. — Ты не знаешь, что такое консервативные родители. Ты выросла в Москве, в свободной тусовке, а мои не поймут никогда.
— А мне плевать на твоих родителей! — выкрикнула Оля, и в голосе её послышалась горечь. — Мне плевать на весь мир, слышишь? Я устала прятаться, устала играть в «подружек по группе»! Я хочу держать тебя за руку и не оглядываться! И чтобы человек рядом со мной не стыдился этого!
— Тогда вали к своей Ирме! — неожиданно выпалила Лена, и слова вылетели раньше, чем она успела их остановить. — Вали к своему Максу! Вы там такие классные, такие творческие, такие понимающие друг друга! Вы сидите в студии ночами, пишете песни, обнимаетесь, и ты чувствуешь себя такой важной, такой нужной и живой! А я — просто лицо группы!
В кухне повисла тишина. Оля смотрела на Лену так, будто та ударила её по лицу.
— Ты что блять, до сих пор ревнуешь меня к Фадееву? — тихо спросила она, и в голосе её звучало неверие. — К человеку, который старше меня на шестнадцать лет? К человеку, который для меня вместо папы?
— Он не как папа к тебе относится, — съязвила Лена. — Он на тебя смотрит по-особенному, ты мне раньше втирала про это, и я старалась верить. Но я вижу иную картину, и ты это видишь, и тебе это нравится.
— Нравится?! — Оля ударила ладонью по столу. — Да он продюсер, который дал мне шанс! Он научил меня писать песни! Он верил в меня, когда я сама в себя не верила! Блять, да он был мне поддержкой, когда папа умер, когда мы только начинали в группе. Я даже с тобой не хотела делиться ничем, потому что у тебя были свои заботы со своими друзьями, а он разделил со мной эту боль, выслушивал, понимал меня и принимал всё это! И ты сейчас пытаешься вкинуть мне эту свою дичь, которую ты надумала? Ты уничтожаешь всё, что у нас есть, своей паранойей!
— А ты уничтожаешь всё своей самоуверенностью и тщеславием! — закричала Лена, и слёзы наконец хлынули по её щекам. — Ты думаешь, что ты выше всех, что тебе можно больше, чем мне! Тебе прощают твои недовольства, дают больше строк в песнях, если ты попросишь! Ирма за тебя душу продаст Максу, лишь бы тебе угодить. Тебя обожают, а я — просто «одна из SEREBRO»!
— Это не правда, — прошептала Оля, и в голосе её не осталось злости — только боль. — Ты — наш центр, ты — голос, харизма, ты — та, ради которой приходят на концерты. Но ты хочешь, чтобы я была на вторых ролях, чтобы я молчала, чтобы я не светилась. Потому что ты боишься, что я украду твоё место. Но Лен, как раньше уже не будет. Мы все на равных.
Она шагнула вперёд, сокращая расстояние между ними до одного неловкого вдоха.
— Я не хочу твоего места, я хочу только тебя, но ты делаешь всё, чтобы я чувствовала себя лишней, и в группе, и в твоей жизни. Поэтому, мне приходится идти другим путём, так, как комфортно мне.
Лена смотрела на неё, и плечи её дрожали. Она хотела ответить, хотела ударить словами, но вместо этого выдохнула — так, как выдыхают перед прыжком в пропасть.
— Иди к ним, — тихо сказала она. — Иди к своим любимым друзьям, а я пойду спать.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив Олю стоять одну в полумраке. Оля стояла так пару минут, пытаясь переосмыслить, что сейчас произошло, но после этого поднялась в спальню к Лене. Она прислонилась плечом к косяку и скрестила руки на груди — поза, которая всегда означала, что она настроена на бой.
— Ты серьёзно решила меня игнорировать? — спросила Оля, и голос её звучал холодно, хотя внутри всё горело. — Сказать «иди к ним» и уйти? Это по-взрослому?
— Я устала, — тихо ответила Лена, не оборачиваясь, и переодеваясь для сна. — Я устала спорить, устала доказывать, что я имею право на своё мнение. Ты всегда превращаешь всё в войну.
— Потому что ты превращаешь всё в трагедию! — Оля шагнула в комнату и остановилась посередине. — Лена, посмотри на себя со стороны. Ты стала капризной, ты скандалишь с Максом из-за каждой юбки, ты жалуешься что у тебя стало немного меньше строк в песнях, ты ругаешься с Ирмой, хотя она по сути наш начальник, ты ведёшь себя так, будто весь мир тебе должен, потому что ты — лицо группы.
Лена резко обернулась, и в глазах её блеснули слёзы, которые она вновь сдерживала из последних сил.
— Лицо группы? — переспросила она с горькой усмешкой. — А ты, значит, уже не лицо? Ты — мозг, да? Ты — талант, а я — просто картинка?
— Я этого не говорила, — Оля покачала головой, но голос её стал тише. — Но, может, стоит признать, что я уже не та робкая девочка, которая пришла в группу шесть лет назад? Я выросла, пишу песни, работаю с Максом наравне, вникаю в детали всего этого музыкального бизнеса, и мне это интересно. Я имею право на своё место.
— Ты имеешь право на всё, — вдруг тихо и резко сказала Лена, — Но ты забываешь, что без группы ты — никто. Мы — команда, или ты уже забыла, что такое команда?
— Это ты забыла, что такое команда! — выкрикнула Оля, и глаза её сверкнули гневом. — Ты думаешь только о себе! О своей семье! О том, как бы не расстроить папу с мамой! А я? Я каждую ночь боюсь, чтобы никто кому нельзя, не узнал про нас, потому что если узнают — я потеряю тебя. Но ты даже этого не видишь!
— А ты видишь только себя! — Лена шагнула к ней, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только воздухом, который, казалось, искрил от напряжения. — Ты думаешь, что ты одна здесь страдаешь? Ты думаешь, мне легко? Я после каждого интервью переживаю, не переборщили ли мы в этот раз, потому что я не хочу потом звонков от родственников со странными вопросами! А ты сидишь и улыбаешься, и тебе всё равно!
— Мне не всё равно! — Оля ударила себя кулаком в грудь. — Мне не всё равно, Лена! Но я устала бояться! Я устала быть твоей тайной! Я хочу, чтобы то, что между нами, стало для тебя нормой, что бы ты приняла это прежде всего в себе, потом примут и все твои родные!
— Тогда вали в Европу и женись там на женщине! — выкрикнула Лена, и слова упали между ними как бомба. — Вали и строй свою жизнь так, как хочешь ты! А я останусь здесь и буду петь твои песни, потому что у меня нет другого выбора!
Оля ошарашено посмотрела на неё, и на секунду в её глазах мелькнула такая боль, что Лена зажмурилась, но не отступила.
— Ты правда так думаешь? — спросила Оля, и голос её сел до шёпота. — Ты правда считаешь, что я тебя использую и что ты нужна только для того, что бы петь мои песни?
— Я не знаю, что я считаю, — ответила Лена, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я знаю только, что между нами никогда не будет спокойно. Ты всегда будешь рваться вперёд, а я всегда буду тебя тормозить. Потому что я боюсь. Боюсь всего.
— А Настя? — вдруг спросила Оля, и в голосе её появилась новая нотка — злая, колючая. — Ты про неё тоже думаешь, что она лишняя? Наверное, если бы мы пели в дуэте, тебе было бы проще.
— Нехер трогать Настю! — Лена повысила голос, и в нём зазвенела обида. — Настя всегда была рядом! Она прикрывала нас постоянно, не давая нам облажаться по полной! Она выручила, когда ты напилась на пре-пати MTV и начала рассказывать журналисту про «особенную девушку» в твоей жизни! Она — единственная, кто реально держал нас на плаву! А ты её списываешь со счетов, потому что она не пишет песни и не дружит с Максом?
— Я её не списываю! — Оля всплеснула руками. — Но она не живёт нашей жизнью! Она не знает, что такое быть с тобой двадцать четыре на семь!
— А ты знаешь? — выкрикнула Лена. — Ты знаешь, что такое быть с тобой, когда ты меняешь настроение каждые пять минут? Когда ты то обнимаешь меня, то кричишь, что я тебя сковываю? Я не знаю, какой ты проснёшься завтра — любящей или ненавидящей! Желающей провести время со мной, или сбежать к Фадееву с Ирмой!
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Оля смотрела на Лену, и в её взгляде смешались ярость, боль и отчаяние.
— Ты правда хочешь знать, какой я проснусь завтра? — тихо спросила она. — Я проснусь той, которая тебя любит, даже когда ты меня уничтожаешь, даже когда ты говоришь такие вещи. Но знаешь что? Может, завтра я проснусь той, которая наконец поймёт, что это ни к чему не приведёт.
Она развернулась и вышла из спальни, громко хлопнув дверью. Лена осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и слёзы текли по её лицу, капая на футболку. Сердце колотилось с бешеной скоростью, ладони вспотели, и каждую клетку тела раздирало желание либо спуститься и обнять Олю, либо разбить что-нибудь об её голову. Тишина длилась минуту, вторую, третью — и вдруг снизу донёсся звук шагов. Это были не шаги наверх — это были шаги в коридор, к входной двери.
Лена вылетела из спальни, перепрыгивая через ступеньки. Она влетела в коридор, когда Оля уже натягивала кроссовки, стоя спиной к лестнице. Пальцы её дрожали так сильно, что шнурок не поддавался.
— Ты куда собралась? — голос Лены прозвучал резче, чем она хотела, и Оля вздрогнула, но не обернулась.
— Туда, где меня не будут унижать, — ответила Оля, и голос её звучал глухо, сдавленно, будто она говорила сквозь вату. — Туда, где я могу быть собой, и мне не нужно притворяться, что я вторая.
— Ты не вторая! — Лена шагнула вперёд и схватила Олю за плечо, разворачивая её к себе. — Я никогда не говорила, что ты вторая!
— Ты говоришь это каждым своим взглядом! — выкрикнула Оля, и наконец слёзы брызнули из её глаз. — Каждым своим словом! «Ты слишком много на себя берёшь», «ты слишком яркая», «ты слишком близка с Максом»! Я задыхаюсь в этой клетке, Лена! В клетке твоей ревности и твоих страхов!
— А я задыхаюсь от твоей самоуверенности! — выкрикнула Лена, и её пальцы впились в плечо Оли. — Ты думаешь, что ты лучше всех, что ты одна знаешь, как правильно! Что ты выше этой группы, выше меня, выше Насти, выше всего! С чего ты блять, это вообще взяла?
— Закрой рот, и не ори! — Оля вырвала плечо и сделала шаг назад. — Ты просто боишься, что я стану успешнее тебя! Ты боишься, что я уйду в соло, и группа развалится, потому что без меня ты — никто!
— Никто? — Лена рассмеялась, но смех вышел истеричным, надломленным. — Это ты — никто без меня! Ты пришла в группу зажатой девочкой, которая не умела петь! Я учила тебя держаться на сцене! Я прикрывала твои косяки! В группу тебя привела я, поверив тебе и увидев в тебе что-то родное, а ты в итоге ведешь себя как последняя тварь!
— Ты совсем охуела, я смотрю? — прошептала Оля, и в голосе её не осталось ничего, кроме ледяной ярости. — Как ты смеешь говорить мне это, после всего, что было между нами?
— А что между нами? — Лена шагнула к ней, и теперь они стояли лицом к лицу, почти касаясь друг друга грудью. — Ты думаешь, что это любовь? Это зависимость, Оля! Ты зависима от моего внимания, от моей любви, от моего тела! Ты не любишь меня — ты мной питаешься!
— Да что ты? Я тобой питаюсь? — Оля вскинула голову, и в глазах её полыхнула такая ярость, что Лена на мгновение отшатнулась. — А кто звонит мне и плачет в трубку, потому что боится остаться одна ночью, если я задерживаюсь? Кто требует, чтобы я была рядом каждую минуту, а потом обвиняет меня в том, что я душу? Кто устраивает скандалы из-за каждой песни, которую я пишу с Максом, потому что боится, что я уйду к нему?
— Заткнись! — выкрикнула Лена.
— Нет, не заткнусь! — Оля ткнула пальцем ей в грудь. — Ты — эгоистка, Лена! Ты думаешь только о своей семье, о своей репутации, о своём лице! А я? Я отдала тебе всё! Я сожгла мосты с теми, кто мог бы дать мне больше, врала маме, что мы просто подруги, что бы не подставлять тебя под удар! Я каждую ночь переживаю, чтобы ты не бросила меня — и ты меня бросаешь! Своими словами, своими сомнениями, своими глазами, в которых я читаю страх и неуверенность в нас!
Лена замахнулась, инстинктивно, не думая. Пощёчина должна была опуститься на щёку Оли, но та перехватила её запястье на полпути.
— Не смей, — прошипела Оля, стискивая её руку так сильно, что Лена зашипела от боли. — Не смей поднимать на меня руку, я не твоя собственность.
— Отпусти, — прошептала Лена сквозь зубы. — Отпусти меня, я тоже не твоя собственность.
— А что ты сделаешь? — Оля не отпускала. Она смотрела на Лену, и в её глазах смешались любовь, ненависть и отчаяние. — Ударишь меня? Или снова убежишь? Ты всегда убегаешь, когда становится страшно.
Лена рванула руку, вырываясь из захвата. Оля потеряла равновесие, качнувшись назад, но устояла. Лена вдруг сделала шаг вперёд и вцепилась Оле в плечи, притягивая её к себе так резко, что та ударилась грудью о её грудь. Это был не удар — это был захват. Руки Лены сомкнулись на плечах Оли, пальцы впились в ткань кофты, и на секунду они замерли, глядя друг другу в глаза на расстоянии одного выдоха, медленно выходя из прихожей в гостиную.
— Какая же ты ебанутая, — прошептала Лена, и дыхание её обожгло губы Оли. — Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной.
— А я ненавижу тебя за то, что ты не даёшь мне любить тебя, — ответила Оля, — Потому что ты боишься даже себя, не говоря уж обо мне.
У Лены задрожали руки, она могла бы поцеловать Олю — и закончить это всё. Она могла бы ударить — и разрушить всё окончательно. Вместо этого она оттолкнула её. Толчок был резким и неожиданным, Оля не удержала равновесия — её ноги запутались в ковре, и она рухнула на диван. Спина ударилась о подлокотник, голова мотнулась назад, и на секунду в глазах потемнело. Она лежала, раскинув руки, тяжело дыша, и смотрела на Лену снизу вверх.
Лена стояла над ней, и грудь её вздымалась от прерывистого дыхания. Слёзы смешались с тушью и потекли по щекам чёрными дорожками.
— Да пошла ты, — прошептала она одними губами. — Надеюсь, ты потешила свое самолюбие тем, как я люблю тебя.
Она развернулась и пошла к лестнице. Каждый шаг давался ей с трудом — ноги подкашивались, а внутри что-то рвалось на части. Она хотела обернуться, хотела увидеть, лежит ли Оля всё ещё на диване, или уже встала, но запретила себе. Если она обернётся — она сломается. Если она обернётся — побежит назад и будет стоять на коленях, вымаливая прощение. А она не могла, по крайней мере не сейчас, не сегодня.
Оля осталась на диване, она лежала на боку, поджав колени к груди, и мелко дрожала. В голове пульсировала одна мысль: «Она любит меня. Она любит меня, но этого недостаточно». В её голове всплывали фразы мамы, которая с обеспокоенностью спрашивала Олю о том, что будет дальше, и будет ли достаточно Лене того, что Оля дает ей сейчас. Она вспоминала слова Наташи, которая практически не щадя сказала ей всё прямым текстом тогда в аэропорту. Она вспоминала всё, и сотрясалась в тихих рыданиях, пытаясь унять дрожь.
Кис-Кис, сидевший в клетке, тихо пискнул и зарылся носом в опилки. Он не понимал, почему эти две привычные ему фигуры в пространстве, причиняют друг другу такую боль, но чувствовал — сегодня они снова разбили что-то важное.
В спальне наверху Лена сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела в одну точку. Пощёчина, которую она так и не влепила Оле, всё ещё горела на её ладони — хотя удара не было. Но был страх, что однажды Оля уйдёт после таких стычек, или они подерутся по-настоящему. И вероятность того, что после этого момента возврата уже не будет, возрастала в геометрической прогрессии. Где-то в глубине души Лена знала: она сделает всё, чтобы этого не случилось, даже если для этого придётся снова причинить боль, возможно и самой себе. Потому что боль — это единственное, что они умели разделять на двоих, впрочем, как и безумную клиническую любовь.
Оля поднялась с дивана медленно, будто каждое движение отдавало болью в теле. В гостиной было темно, только свет из прихожей немного освещал пространство. Она прошла на кухню, открыла холодильник, где стояла початая бутылка Jack Daniel's — та самая, которую они купили вместе в Duty Free перед вылетом из Парижа.
Решив не доставать стакан, она направилась с бутылкой на балкон. Прозрачная янтарная жидкость плескалась о стенки, и Оля смотрела на неё с усмешкой. Она сделала большой глоток прямо с горла, обжигая горло, и поморщилась. Второй глоток пошел легче. Зайдя на балкон, ей в лицо ударил холодный ночной воздух, весна снова забыла о том, что она вступила в свои законные права. Москва спала где-то внизу, редкие машины проезжали по пустынной улице, и город казался чужим, равнодушным к её боли.
Оля опустилась на пол балкона, прислонившись спиной к холодной стене, вытянув ноги, поставив бутылку рядом с собой, и дрожащими пальцами достав сигарету из пачки. Щелчок зажигалки показался оглушительно громким в ночной тишине. Первая затяжка сдавила лёгкие — и вместе с дымом из горла вырвался тихий, сдавленный всхлип.
Она смотрела на улицу через стёкла панорамного балкона. На тёмный силуэт соседнего дома, на тусклый фонарь, на бесконечное чёрное небо, где не было ни одной звезды. Но видела она не это. Она видела Париж куда они сбежали на три дня, уютный отель, их камерные прогулки и незабываемую атмосферу романтики. Видела Мадрид, где они танцевали под живую гитару в узком переулке. Лена тогда обхватила её за шею, и поцеловала — прямо там, под фонарём, где их никто не знал. И Оля тогда смотрела на только что приобретенные парные кольца, и чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете. А Мальдивы — это было волшебство. Неделя рая, где они просыпались под шум океана, и засыпали под звёздами, где не было ни продюсеров, ни интервью, ни страха. Где они отметили свои дни рождения так, что это запомнится на всю жизнь.
Оля посмотрела на кольцо на пальце. Она не снимала его никогда, даже когда ссоры становились невыносимыми — кольцо оставалось на пальце, как напоминание о том, что между ними есть что-то большее, чем боль. Лена же, перестала носить его с собой даже на цепочке на шее, объясняя это тем, что часто у неё другие аксессуары для образа, и в кадре все должно сочетаться. Странное объяснение про появление черного кольца Олю не впечатлило, и это было ещё одним камнем преткновения. Слёзы вновь потекли по щекам, и она не стала их вытирать. Она затянулась сигаретой, позволяя дыму заполнить лёгкие, и снова уставилась в пустоту. Мысли путались, смешиваясь с алкоголем и никотином. Она думала о том, как они устали. Не от любви, а от режима ожидания, от постоянного давления и напряжения, от необходимости прятаться, врать, играть. Думала о том, что променяла бы эту популярность на то, что бы вновь стать никому не известными, но спокойно любящими друг друга людьми, без рамок и требований руководства. Публичность сжирала их с каждым годом все глубже, это становилось очевидным фактом.
Она вспомнила, как в прошлом месяце Лена сидела на краю кровати и плакала, уткнувшись лицом в ладони. «Я не могу так больше, — говорила она. — Я устала от всего и от всех». Оля обнимала её, гладила по спине и шептала: «Я рядом, я всегда буду рядом». Но в тот момент она впервые почувствовала: её «рядом» недостаточно. Что-то должно было измениться, но никто не знал, что именно, никто не знал, как перестать бояться, как выйти из тени. Как сказать миру: «Мы любим друг друга, и нам плевать, что вы думаете» в рамках контракта, который истекал только через два с половиной года. Оля сделала ещё глоток виски, бутылка почти опустела, а в голове становилось всё мутнее, но мысли — острее.
Она вспомнила, что завтра вылет в Питер, концерт в клубе, интервью с порталом «Geometria.TV» перед выступлением. Ей предстояло находиться перед камерами, улыбаться, отвечать на вопросы о творчестве, о планах, о мужчинах — и делать вид, что внутри неё не разрывается сердце. Что она не хочет просто взять и упасть на пол, закрыть глаза и исчезнуть. И всем будет плевать что на интервью не будет ни сил, ни настроения, ни желания. Мысль о завтрашнем дне была невыносимой, но ещё более невыносимой была мысль о том, что Лена наверху, и они не разговаривают. Что между ними стена не из бетона, а из невысказанных слов, непрожитых обид и недоцелованных губ.
Оля докурила сигарету и тут же прикурила следующую. Рука дрожала, и огонёк плясал, выхватывая из темноты её бледное лицо с размазанной тушью. Она взяла телефон, и пальцы сами открыли заметки.
Она начала писать. Сначала просто буквы, складывающиеся в строки. Не стихи, не прозу — просто поток сознания, который выливался на экран вперемешку со слезами и горечью.
«Мы построили дом из стекла и песка. Ты боялась, что он рухнет — и он рухнул. Я держала тебя за руку, но ты смотрела назад, а я смотрела вперёд и видела только туман.
Ты говорила, что любишь меня, но просила не называть тебя своей. Я дарила тебе кольца, но ты боялась носить их на виду. Я устала быть твоей тайной. Я устала быть твоей болью. Я просто хочу быть твоей».
Оля остановилась, перечитала написанное. Слёзы капали на экран, размывая буквы, но она не вытирала их. Она открыла Twitter группы, тот самый, официальный, на который подписаны миллионы, и где они вели админство по очереди. Сейчас был месяц Лены, поэтому Оля совершила некую диверсию. Не думая, не давая себе времени засомневаться, она набрала текст для нового поста. Она написала не прямо, но те, кто знал, должны были увидеть.
«Мы держимся за руки, но смотрим в разные стороны. Мы говорим «люблю», но не слышим друг друга. Мы устали быть сильными, устали быть чужими в своём же доме. Питер, завтра мы увидимся, стань нашим домом хотя бы на день. А сегодня — просто ночь, которую нужно пережить. Пусть она закончится.»
Она нажала «опубликовать» прикрепив к посту фотку ночного неба, и отложила телефон в сторону, будто он обжигал пальцы.
Подняв голову к небу и закрыла глаза, она тяжело вздохнула. Виски был допит, сигарета догорела до фильтра. Было холодно, но она не хотела заходить внутрь, там ждала пустая гостиная и дверь в спальню, за которой была особа, которую она любила больше жизни, но с которой было так сложно выстраивать эту самую жизнь.
В это время Лена лежала на кровати, уставившись в потолок, и не могла уснуть. Телефон лежал на прикроватной тумбочке экраном вниз, но, она дернулась от внезапного уведомления. Бегло прочитав пост, и закипая изнутри, она резко села на кровати, не веря тому, что Оля решила влезть в её Twitter, да ещё и с провокацией. Она ждала шагов на лестнице — шагов, которые означали бы, что Оля идёт к ней, но их не было. Была только тишина, которая ломала их судьбы. И Лена поняла: если она не сделает шаг сейчас — они потеряют друг друга в очередной раз, и потом пути к примирению будет искать ещё сложнее.
Она встала босиком на прохладный пол. Ноги подкашивались, в висках пульсировала глухая боль, из-за того, что наревелась и напсиховалась, но она вышла из спальни и на цыпочках, стараясь ступать бесшумно, спустилась по лестнице. Квартира утопала в темноте — только отсвет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на стенах призрачные тени.
Гостиная была пуста. Лена замерла, и сердце её тоже. Входная дверь была закрыта, но в груди уже разрастался ледяной комок паники. «Она ушла. Она правда ушла. Я осталась одна». Лена рванула к двери, уже готовая выбежать на улицу в одной футболке, но вдруг заметила краем глаза, что балконная дверь была приоткрыта, и оттуда тянулся запах сигаретного дыма. Лена перевела дыхание и шагнула к балкону. Отодвинула штору, и замерла на пороге, лицезря картину, открывшуюся перед ней. Оля сидела на полу, прислонившись спиной к стене, руки её безвольно лежали на коленях, голова была опущена, и длинные волосы закрывали лицо. Она не плакала — она просто сидела, уставившись в одну точку, и мелко дрожала от холода. Рядом стояла пустая бутылка, и пепельница с окурками.
— Оля... — голос Лены сорвался на шёпот. — Ты что, с ума сошла? На холодном полу? В одной кофте?
Оля не подняла головы. Она только качнулась, будто ветер качнул пустой стебель, и глухо произнесла:
— Уйди, оставь меня сейчас. Уйди, пожалуйста.
— Нет, — сказала Лена, и в этом «нет» прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. — Я не уйду, ты же замёрзнешь.
— Мне плевать, — голос Оли звучал глухо, безжизненно, будто внутри неё что-то перегорело. — Мне на всё плевать.
Лена шагнула вперёд, пересекая пространство балкона, и опустилась на колени перед Олей. Она протянула руку и коснулась её щеки — ледяной, как мрамор.
— Ты уже замёрзла, — прошептала Лена, и голос её дрогнул. — Пойдём внутрь, пожалуйста.
— Я сказала — уйди. — Оля дёрнула головой, сбрасывая её руку. — Ты сделала свой выбор. Ты выбрала остаться в спальне, выбрала свою гордость, свой страх, поэтому оставь меня в покое сейчас.
— Я сделала неправильный выбор, — тихо сказала Лена, и слёзы навернулись на её глаза. — Я всегда делаю неправильный выбор на эмоциях, когда дело касается нас. Но я здесь, спустилась к тебе, я не ушла.
Оля подняла голову. В темноте её глаза блестели — сухие, воспалённые, но без слёз. Это была та самая тихая истерика, когда слёз уже нет, а боль осталась.
— Слишком поздно, — сказала она, и голос её был ровным, пугающе ровным. — Ты всегда приходишь, когда я уже замёрзла. Когда я уже перестала ждать.
— Вот такая я не логичная, — Лена взяла её руки в свои, сжимая ледяные пальцы. — Знаю, что опоздала, я всегда опаздываю, но я здесь сейчас, и я не уйду, пока ты не вернешься внутрь.
— Я не хочу внутрь. — Оля попыталась выдернуть руки, но сил не было. — Я хочу сидеть здесь и смотреть в никуда, хочу, чтобы это всё закончилось, хочу проснуться и не чувствовать ничего.
— Тогда мы посидим здесь вместе, — твёрдо сказала Лена и села рядом, прямо на холодный пол, прижавшись плечом к плечу Оли. — Если ты хочешь мёрзнуть — я буду мёрзнуть с тобой.
Оля повернула голову и посмотрела на неё. Взгляд её был тяжёлым, полным боли и недоверия.
— Ты ебанулась? — тихо спросила она. — Ты в одной футболке, заболеешь. Макс тебя убьёт за срыв графика.
— Значит, заболеем вместе, — ответила Лена, и в голосе её не было ни капли игры. — Я не оставлю тебя здесь одну, ни сегодня, никогда. И, да, в этой ситуации мне похуй на Макса, но не похуй на тебя.
Они сидели в тишине несколько минут, и Лена чувствовала, как дрожь Оли передаётся ей, как их плечи вибрируют от холода и напряжения. Не выдержав, Лена резко встала, потянув Олю за собой.
— Всё, — сказала она тоном, который не терпел возражений. — Хватит, ты идёшь внутрь. Я не дам тебе простудиться из-за моей дурости.
— Отстань от меня! — Оля попыталась вырваться, но Лена держала крепко. — Я не хочу! Оставь меня!
— Нет, — отрезала Лена и, схватив Олю за талию, буквально затащила её с балкона в комнату. — Замолчи и не дёргайся.
В комнате Лена не включая свет и, не отпуская Олю, принялась стаскивать с неё кофту. Оля сопротивлялась, отбивалась, пыталась ударить её по рукам.
— Не трогай меня! Не прикасайся ко мне! — выкрикивала она, но голос её срывался, и в нём не было силы — только боль.
— Буду трогать, — твёрдо сказала Лена, стягивая с неё кофту. — Потому что я люблю тебя, припизднутую, и не дам тебе простыть из-за того, что мы поссорились. Нам нельзя болеть.
Оля стояла посреди комнаты в футболке и нижнем белье, дрожа всем телом, и смотрела на Лену с такой смесью ненависти и любви, что воздух между ними, казалось, взрывался.
— Ты не имеешь права, — прошептала она. — Не имеешь права быть доброй после того, что ты наговорила.
— В курсе, — ответила Лена, разворачивая плед на диване. — Я не имею права, но я делаю это, потому что не могу иначе.
Она взяла Олю за руку и усадила на диван. Оля попыталась встать, но Лена мягко, но настойчиво удержала её за плечи.
— Ложись, — сказала она, укрывая её пледом. — Завтра Питер, концерт. Ты не имеешь права болеть, нужно отдохнуть.
— А ты имеешь право решать, что мне делать? — огрызнулась Оля, но голос её звучал слабее, и она не пыталась больше вырваться.
— Нет, — Лена легла рядом, натянув край пледа на себя, и прижалась спиной к груди Оли. — Но я имею право быть рядом, даже если ты меня прогоняешь. — она взяла руку Оли и положила её себе на талию, не отпуская.
Оля замерла. Тёплое тело Лены прижималось к ней, и это было так знакомо, так правильно — и так больно.
— Уйди наверх, — тихо сказала она, и в голосе её послышались слёзы, которые никак не могли прорваться наружу в этом моменте. — Иди спать в постель, там лучше, не надо делать вид, что всё нормально.
— Я не делаю вид, — ответила Лена, не оборачиваясь. — Я знаю, что не нормально. Но я не могу уснуть наверху, зная, что ты внизу плачешь.
— Я не плачу, — соврала Оля.
— Сейчас нет, — тихо сказала Лена и взяла руку Оли, которая лежала на её талии, и сжала её пальцы. — Но если будешь — я буду рядом.
Оля дёрнула руку, пытаясь высвободиться, но Лена держала крепко.
— Пусти, — прошептала Оля.
— И не подумаю, — спокойно ответила Лена.
— Пусти, я сказала, — настаивала Оля.
— Нет, я никуда тебя не пущу. Ты моя. И я твоя. Даже когда мы раздражаем друг друга.
Оля затихла. Лена чувствовала, как её дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит из плеч. Слёзы наконец потекли по щекам Оли — беззвучно, без рыданий, просто тёплые дорожки, исчезающие в подушке.
— Как же я устала от такого, — прошептала Оля в темноту.
— Я тоже, — ответила Лена. — И я не знаю, как быть, но я люблю тебя больше, чем ненавижу. И этого достаточно, хотя бы на сегодня.
— На сегодня? — эхом отозвалась Оля.
— На завтра тоже, — тихо сказала Лена, поворачиваясь к ней лицом и утыкаясь носом в её шею. — И на послезавтра. И на Питер. И на всё, что будет потом.
Оля не ответила, но руку не убрала. Она лежала, чувствуя, как дыхание Лены согревает её кожу, и постепенно успокаивалась.
Они уснули на диване, вдвоём под одним пледом, спутанные руками и ногами, прошедшие через войну и временно заключившие перемирие. Зная, что завтра будет новый день, новая боль, и новая любовь. Потому что иначе они не умели.
Лена проснулась первой от вибрации телефона. Вакулина напоминала про аэропорт и что служебная машина будет у них на адресе через полчаса. Лена тяжело вздохнула, понимая, что они проспали. Солнце ещё не взошло, но серый предутренний свет уже сочился сквозь шторы. Она лежала, прижавшись спиной к груди Оли, и чувствовала, как та дышит — ровно, глубоко, во сне. Рука Оли всё ещё лежала на её талии, пальцы расслабленно сжимали край футболки. Всё было так знакомо, так правильно — и в то же время так странно, будто между ними за ночь выросла невидимая стена из невысказанных слов. Лена боялась пошевелиться и разрушить этот хрупкий момент покоя, но внутри всё колотилось от вопросов, на которые не было ответов. Она повернула голову и посмотрела на Олю. Та спала, разметав волосы по подушке, губы были приоткрыты, ресницы дрожали — ей снилось что-то тревожное.
— Оль, — прошептала Лена, едва касаясь губами её плеча. — Оль, просыпайся, нам скоро выезжать.
Оля вздрогнула, открыла глаза и несколько секунд смотрела на Лену с таким выражением, будто не понимала, где находится и кто рядом с ней. Потом память вернулась — и вместе с ней вернулись события пошедшей ночи. Она моргнула и отвела взгляд.
— Сколько времени? — спросила она, и голос её звучал хрипло и сонно.
— Полвосьмого. — Лена приподнялась на локте и убрала прядь волос с лица Оли. — Машина будет через полчаса. Нам ещё собираться.
— Хорошо, — коротко ответила Оля и, высвобождаясь из объятий, села на диване. Она протерла глаза кончиками пальцев, чтобы прийти в себя. — Я в душ.
Она встала и быстро, почти бегом, скрылась в ванной. Лена осталась сидеть на диване, глядя ей вслед, и чувствовала, как внутри разрастается холодок. Они снова стали чужими всего за одну ночь.
Оля стояла под струями горячей воды, закрыв глаза, и пыталась смыть с себя усталость, боль и нежеланную нежность, которая всё ещё жила под кожей. Она провела рукой по животу, по груди — там, где несколько часов назад лежала ладонь Лены. Тело помнило, а разум требовал защиты. Впустив после себя в душ Лену, Оля почти на автомате начала соображать, с чего начать собираться. В итоге они собрались молниеносно, почти не разговаривая, обмениваясь только короткими фразами: «Где мой паспорт?», «Ты взяла зарядку?», «Машина уже ждёт, Вакулина нервничает, что мы опаздываем». В воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом. Лена несколько раз порывалась подойти к Оле, обнять её, спросить, как она, но останавливалась в последний момент. Оля чувствовала эти порывы — и каждый раз отворачивалась, делая вид, что занята вещами.
В машине они сидели на разных сиденьях. Лена у окна, Оля — у противоположного. Между ними пустовало место, которое обе отчаянно хотели заполнить — и обе боялись сделать шаг. Они ворвались в аэропорт за полчаса до вылета. Вакулина встречала их у входа с таким видом, будто готова была испепелить их взглядом.
— Вы издеваетесь? — прошипела она, хватая обеих за локти, и таща в сторону стойки регистрации. — Я же предупреждала заранее! У нас вылет, а вы только приехали!
— Мы проспали, — виновато сказала Лена, пытаясь поймать взгляд Оли, но та смотрела в сторону.
— Я вижу, что проспали! — Вакулина закатила глаза. — У вас такой вид, будто вы всю ночь не спали, а мешки таскали. Ладно, проходим быстро.
Настя уже стояла у стойки с чемоданом и стаканчиком кофе в руке. Она окинула их долгим взглядом — и, кажется, поняла всё без слов. В её глазах мелькнула тень сочувствия, но она промолчала.
— Привет, — коротко сказала Настя, когда они подошли. — Вы как?
— Нормально, — одновременно ответили Лена и Оля, и в этом «нормально» было столько фальши, что Настя только покачала головой.
— Ладно, главное, что успели, — сказала она, и первой направилась к выходу на посадку.
Самолёт летел всего полтора часа, но эти полтора часа показались вечностью. Оля сидела у иллюминатора, отвернувшись к окну, и смотрела на облака. Лена — через сиденье, листая журнал, который не читала, Настя между ними, как буфер, пыталась разрядить обстановку:
— Слушайте, у нас сегодня интервью с Незабудкиной перед концертом, говорят, она эксцентричная.
— Отлично, — буркнула Оля, не отрываясь от иллюминатора. — Ещё одна клоунесса.
— Серябушка, — мягко укорила её Настя. — Давай без негатива, мы сегодня держим лицо. Хорошо?
Оля не ответила, сдерживая эмоции. Остаток полёта все молчали, чтобы не провоцировать друг друга на взрыв. В Питере их встретил холодный ветер с Невы и мелкий противный дождь. Пока они шли от машины к отелю, местный канал успел перехватить их для короткого комментария — прямо на улице, без студии, под зонтами, которые вырывал из рук ветер.
Девушка-корреспондентка с насквозь промокшей чёлкой пыталась выглядеть профессионально, но микрофон дрожал в её руках от холода.
— SEREBRO в Питере! — начала она с искусственным энтузиазмом. — Какие ожидания от сегодняшнего концерта? Что приготовили для петербургских поклонников?
— Огонь, как всегда, — улыбнулась Лена, но улыбка не касалась глаз. — Мы очень ждали этот концерт. Питер — особенный город для нас.
— А вы слышали, что пошли слухи, будто группа может закрыться? В вашем Twitter было неоднозначное сообщение, — вдруг выпалила корреспондентка, явно импровизируя. — Это правда?
Лена и Оля переглянулись. Впервые за день — посмотрели друг другу в глаза, и почти синхронно, с лёгкой ухмылкой, ответили:
— Ну, если мы сегодня не понравимся питерской публике — то да, распустим группу, и уйдём в монастырь, — пошутила Оля, и в голосе её проскользнула та самая колкость, за которую её обожали фанаты.
— А если понравимся — останемся хотя бы до конца года, — добавила Лена, и в её тоне тоже звучал вызов.
Корреспондентка неловко засмеялась, не поняв, шутят они или нет, и поспешила закончить интервью.
Вечером, перед выступлением в клубе «Laque», они встретились с той самой Алёной Незабудкиной. Она оказалась высокой девушкой, с вьющимися тёмными волосами, огромными глазами и манерами человека, который искренне верит, что он — центр вселенной. Она держала микрофон так, будто это был скипетр.
— Алёна Незабудкина, портал «Geometria.TV», — представилась она с придыханием. — Я так рада вас видеть! Девчонки, вы просто бомба! Я ваша фанатка с детства!
— С детства? — переспросила Оля с лёгкой иронией. — А мы вроде не такие старые.
— Ой, ну вы понимаете! — Алёна махнула рукой. — Я слушала вас ещё в школе! Моя любимая песня — «Мама Люба»! Это просто гимн всех сильных женщин!
— Спасибо, — коротко ответила Лена и незаметно сделала шаг вправо, увеличивая расстояние между собой и Олей, становясь ближе к Насте.
Она встала так, чтобы между ними оказалась Алёна. Оля заметила этот манёвр и, не подав виду, тоже сместилась в сторону, так что теперь они стояли по разные стороны от интервьюерши, будто два полюса одного магнита, отталкивающиеся друг от друга.
— Расскажите, как вы готовились к сегодняшнему концерту? — спросила Алёна, переводя взгляд с одной на другую.
— Мы всегда готовимся тщательно, — начала Лена, стараясь говорить спокойно. — Репетиции, саундчек, подбор сета. Всё как обычно.
— А ты, Оля? — Алёна повернулась к Серябкиной. — Что для тебя значит этот концерт?
— Каждый концерт — это новый вызов, — ответила Оля, и голос её звучал ровно, без эмоций, но с заметной хрипотцой из-за того, что накануне довелось много кричать и плакать. — Мы выкладываемся на сто процентов. Даже когда нет сил.
— Ого, а что, силы иногда кончаются? — оживилась Алёна.
— Кончаются, — вдруг сказала Лена, и в голосе её прозвучала тень горечи, и той же хрипотцы. — Но мы держимся, ради фанатов.
Алёна заулыбалась, явно не улавливая подтекста.
— Мы в ближайшее будущее вообще как бы планируем закрыть группу SEREBRO, и больше никогда ничего не выпускать. Я думаю, что 2012 год... — начала хрипло говорить Оля в микрофон, чем повергла в шок Незабудкину.
— Нет! — Алёна опустилась на колени с наигранным ужасом, не давая Оле договорить, — Это же неправда, да? Мне кажется Елена не в курсе этой новости.
— Я просто в шоке, да, — закивала Лена продолжая эту сценку, прекрасно понимая, что они с Олей сейчас продолжают бодаться друг с другом, только под прикрытием темы группы. — Меня эта новость сейчас просто по голове можно сказать ударила... Ну что ж, грустно, жаль, но если Оля сказала, значит так и будет.
— А я думала, что решающая не она в вашей группе! — протянула Алёна, смотря поочередно то на Лену, то на Олю, которые тоже переглядывались между собой и ловили молнии во взглядах друг друга.
— А у нас вообще нет решающих в группе, у нас Фадеев решает, — помотала головой Лена, успокаивая Незабудкину.
— Ну продюсер понятно, но всё равно есть главная солистка, которая может высказать своё «фи», — не унималась Незабудкина, тем самым подливая масло в огонь, затрагивая больную тему.
— А моё «фи» лучше не слушать. Я вообще очень добрая девочка, но если я говорю кому-то «фи», поверьте, это очень страшно. Очень! Поэтому меня лучше не злить. Не злите люди меня! — нанесла Лена Оле завуалированный удар, но Оля предпочла проигнорировать это.
— Расслабься, Алёна, — вдруг сказала Оля, и голос её смягчился. — Мы пошутили. Группа никуда не денется, но спасибо за беспокойство. Ждём всех на концерте в клубе.
Алёна выдохнула с такой силой, будто сбросила с плеч груз.
— Фу-ух, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Вы меня напугали! Я уже думала, что сейчас побегу писать сенсационный материал!
— Беги, — с лёгкой ухмылкой сказала Лена. — Но сначала отпусти нас готовиться к концерту.
— Да-да, конечно! — засуетилась Незабудкина. — Я вас отпускаю! Удачи на концерте! Вы лучшие!
Она ещё что-то говорила вслед, но девчонки уже развернулись и направились в гримёрку. Настя шла за ними, и когда они скрылись за углом, тихо, почти про себя, пробормотала:
— Я охереваю с вас, девочки. Вы хоть понимаете, что этот разговор скоро разнесется в прессе?
— Пусть разносится, — бросила через плечо Оля, не оборачиваясь. — Хоть какое-то развлечение.
Гримёрка в «Laque» оказалась маленькой, тёмной и душной. На столе стояли бутылки с водой, лежали полотенца и несколько упаковок снэков. Лена вошла первой, села перед зеркалом и уставилась на своё отражение. Оля вошла следом и остановилась у противоположной стены, скрестив руки на груди. В зеркале их взгляды встретились.
— Ты как? — тихо спросила Лена.
— Нормально, — ответила Оля, и это слово снова повисло между ними как стеклянная стена.
Настя, стоя в дверях, покачала головой, прошла внутрь и села между ними, как будто пытаясь разнять двух боксёров на ринге.
— Девчонки, — сказала она тихо, — вы можете ненавидеть друг друга сколько угодно. Но через полчаса у нас концерт. На сцене мы должны быть единым целым. Вы меня слышите? Или вы хотите, чтобы Вакулина вам вправила мозги?
Лена и Оля молчали, но обе кивнули, понимая, что нужно взять себя в руки. Внутри каждой из них бушевал пожар, который они пытались скрыть за маской профессионализма. И обе знали: как только они выйдут на сцену — музыка сделает своё дело. Так и вышло. С первой же ноты Лена почувствовала, как электричество разряда прошло сквозь неё, как зал взорвался криками, как свет прожекторов ослепил, но не испугал – наоборот, придал сил. Она поймала ритм, вдохнула полной грудью и запела так, будто от этого зависела её жизнь.
Оля вышла следом – и на мгновение замерла, оглядывая зал. Сотни глаз, десятки телефонов, море эмоций. И где-то там, в этом море, не было видно ни ссор, ни обид, ни боли. Только музыка, только любовь. Они двигались по сцене синхронно, как два крыла одной птицы. Лена подходила к Оле во время припева, касалась плеча, переглядывалась, и в этих взглядах не было ничего, кроме страсти и драйва. Зал ловил каждое движение, каждую ноту. Настя держалась с краю, но даже она чувствовала, как между ними сегодня пробегает ток особого напряжения – не того, от которого хочется сбежать, а того, который создаёт магию на сцене.
Когда они исполнили «Маму Любу», зал раскачался от эмоций и веселья. Лена обернулась к Оле, и та поймала её взгляд. На секунду – всего на одну короткую секунду – они забыли, что между ними было до этого. Они просто смотрели друг на друга, и взгляды в этот момент были громче слов, сказанных ранее друг другу.
— Ты крутая, — одними губами сказала Лена.
— Ты тоже, — ответила Оля, и улыбнулась, впервые за день – искренне.
Концерт пролетел как одно мгновение. Финал, поклоны, крики «браво» и «на бис». Они вышли на поклон втроем, взявшись за руки – и это был жест, который был неизменным, но который для них значил многое.
За кулисами их ждала Вакулина, которая, вопреки ожиданиям, не ругалась, а улыбалась.
— Отлично отработали, девочки, — сказала она коротко. — Но нам пора, самолёт через два часа.
Когда они вышли через запасной выход, их уже ждала толпа фанатов. Человек тридцать, не меньше, с криками, плакатами, подарками. Лена и Оля остановились, чтобы раздать автографы и сделать пару фотографий. Настя пристроилась рядом, помогая организовывать очередь. Вдруг из толпы вышел мужчина – высокий, широкоплечий, с лёгкой небритостью и уверенной улыбкой. Он был одет в дорогое пальто и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала. Он подошёл прямо к Оле, игнорируя остальных, и протянул ей руку.
— Оля, здравствуйте, — сказал он вежливо. — Меня зовут Виталий. Я ваш большой поклонник. Вы невероятно талантливая и красивая девушка.
Оля удивлённо подняла бровь, но улыбнулась.
— Спасибо, — ответила она, принимая его руку. — Приятно познакомиться.
— Слушайте, — продолжал Виталий, не отпуская её ладони, — я понимаю, что это, возможно, наглость, но не могли бы вы составить мне компанию на прогулку по ночному Питеру? Я покажу вам город, которого вы ещё не видели. У меня машина, я отвезу вас куда захотите, обещаю, что будет интересно.
Оля засмеялась – легко, непринуждённо, ей явно льстило внимание. Она бросила взгляд в сторону, где Лена раздавала автографы, но Лена уже всё слышала.
— Виталий, это очень лестно, — ответила Оля, и в голосе её звучала кокетливая нотка. — Но у нас, к сожалению, вылет в Москву совсем скоро.
— Успеем, — настаивал он. — Я довезу вас до аэропорта лично. Честное слово, вы не пожалеете.
Оля снова улыбнулась и уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг рядом раздался голос Лены – резкий, холодный, стальной:
— Извините, молодой человек, но Оля – участница группы, у неё обязательства. Ей нельзя покидать коллектив на выездах без сопровождения. Это условия контракта.
Оля резко обернулась. Лена стояла в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрела на Виталия с выражением, которое не оставляло сомнений: разговор окончен.
— Лена, я сама разберусь, — тихо, но твёрдо сказала Оля.
— Я знаю, что ты разберёшься, — ответила Лена, не сводя глаз с мужчины. — Но правила есть правила, мы не можем рисковать контрактом.
Виталий посмотрел на Лену, потом на Олю, и, кажется, что-то понял. Он улыбнулся, но улыбка его стала чуть напряжённее.
— Я не хотел создавать проблем, — сказал он, поднимая руки в примирительном жесте. — Просто предложил. Извините, если нарушил границы.
— Всё в порядке, — ответила Оля, но голос её звучал уже без прежнего тепла. — Спасибо за приглашение, но, правда, нам пора.
В этот момент подоспела Вакулина. Она быстро оценила ситуацию, взяла Олю под локоть и решительно направила её к выходу.
— Девочки, нам нужно торопиться, а то встанем в вечерних пробках, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Машина ждёт.
Оля обернулась и бросила на Лену короткий взгляд – в нём смешались благодарность, обида и что-то ещё, что она не могла выразить словами. Лена ответила ей тем же взглядом – твёрдым, но с тенью вины. Они выдвинулись по направлению к Пулково, и за окнами потянулись тёмные улицы, мосты, огни. В салоне играла тихая музыка, но никто не слушал её. Настя сидела чуть впереди, делая вид, что дремлет. Вакулина проверяла почту в телефоне. А Лена с Олей сидели на заднем сиденье, разделённые воздухом, который снова стал напряжённым. Но когда они зашли в самолёт, Оля, не сговариваясь, села у окна. Лена помедлила секунду — и села рядом. Никто не произнёс ни слова.
Самолёт взлетел, и когда он набрал высоту, Оля закрыла глаза. Она чувствовала, как усталость накрывает её волной — валит с ног, высасывает силы. Тело гудело, голова была тяжёлой, а в груди всё ещё ныло от всего, что произошло за последние сутки.
Лена сидела рядом, глядя в иллюминатор, но краем глаза она видела, как голова Оли начала клониться, как дыхание её стало ровнее. И вдруг Оля, не открывая глаз, пошевелилась, ища плечо Лены, нашла и прижалась к нему. Это было так естественно, так привычно, что Лена даже не удивилась, она медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, подняла руку и обняла Олю за плечи. Пальцы легли на её руку, и Лена почувствовала, как тело Оли расслабляется, как уходит напряжение.
— Тёплая, — прошептала Оля, не открывая глаз. — Ты всегда тёплая.
— А ты всегда холодная, — так же шёпотом ответила Лена, и в голосе её звучала улыбка. — Вечно мёрзнешь.
— Потому что ты отбираешь моё тепло, — сказала Оля, и в голосе её не было обиды — только усталая нежность. — Забираешь себе и не отдаёшь.
— Забираю, мне нужно твоё тепло, — Лена поцеловала её в макушку. — Но ты всегда можешь прийти и взять моё тепло взамен, я не против.
Оля не ответила. Она только глубже прижалась к Лене, и рука её сама нашла ладонь Лены — пальцы переплелись, как они делали это сотни раз до этого.
— Тяжёлый день, — сказала Оля, и голос её звучал сонно.
— Очень тяжёлый, — согласилась Лена. — Но мы справились.
— Мы всегда справляемся, — тихо ответила Оля. — Даже когда кажется, что нет.
Наступила тишина. Но это была не та тишина, которая разделяет, а тишина, которая объединяет. Они сидели, прижавшись друг к другу, и постепенно дыхание их выровнялось, глаза закрылись. Самолёт летел сквозь облака, и за окном была только бесконечная темень. Но здесь, в кресле, они были вместе — уставшие, разбитые, но вместе. Настя, сидевшая рядом с Еленой через проход, открыла глаза и посмотрела на них. Она улыбнулась — устало, тепло — и снова закрыла глаза. Она знала, что завтра всё может повториться снова: ссоры, обиды, страсть, примирения. Но сегодня был день, когда они хотя бы на несколько часов перестали быть врагами и снова стали теми, кто любит друг друга не смотря на обстоятельства.
Лена проснулась через час от того, что стюардесса объявила о снижении. Она открыла глаза и поняла, что Оля всё ещё спит у неё на плече, сжимая её руку во сне. Лена улыбнулась и легонько поцеловала её в висок.
— Малышечка, — прошептала она. — Мы прилетели.
Оля вздрогнула, открыла глаза, и несколько секунд смотрела на Лену с таким выражением, будто пыталась вспомнить, где они и почему она держит её за руку. А потом вспомнила и улыбнулась — сонно, тепло, как улыбаются только тем, кому доверяют.
— Прилетели, — повторила она, и это слово прозвучало как обещание.
Впереди была ночная Москва, пустая квартира, новые дни и старые проблемы. Но в этот короткий момент между ними снова был мир.
Они зашли в квартиру далеко за полночь. Лена включила свет в прихожей, скинула кроссовки и остановилась, глядя на лестницу, ведущую на второй этаж.
Оля вошла следом, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она смотрела на Лену, и в глазах её читалась усталость такой глубины, что, казалось, она могла бы уснуть стоя.
— Я в душ, — сказала Оля тихо. — Ты ложись. Я приду.
Лена кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела, как Оля проходит мимо неё, как её пальцы касаются стены в поисках опоры, как она поднимается по лестнице медленно, будто каждый шаг даётся ей с трудом. И Лена вдруг поняла: они не могут продолжать так. Не могут снова засыпать вместе, и делать вид, что всё нормально, когда внутри каждой из них рвётся сердце. Она поднялась следом. Зашла в спальню, где уже горел ночник, и остановилась на пороге ванной. Оля стояла перед зеркалом, опершись руками на раковину, и смотрела на своё отражение. Вода текла, но она не включала её.
— Оль, — позвала Лена тихо.
Оля подняла глаза и встретилась с ней взглядом в зеркале.
— Мы не можем делать вид, что всё в порядке, — сказала Лена, делая шаг вперёд. — Мы не можем лечь спать и делать вид, что усталость — это единственное, что нас разделяет.
— А что нас разделяет? — спросила Оля, и голос её звучал глухо, безжизненно. — Ты знаешь? Потому что я — нет.
Лена подошла ближе и встала позади неё, глядя на их отражение в зеркале — две уставшие, красивые и разбитые.
— Нас разделяет страх и неуверенность, — сказала Лена тихо. — Мой страх, я знаю это. Я так боюсь потерять тебя, что в итоге отталкиваю тебя сама.
Оля выключила воду, и медленно повернулась к ней. В глазах её стояли слёзы, но она не позволяла им упасть.
— А я думаю, что однажды ты перестанешь бояться, — сказала она шёпотом. — И просто уйдёшь, потому что устанешь от этого всего.
— Я не уйду, — твёрдо сказала Лена, беря её лицо в ладони. — Я не умею уходить от тебя. Уже пробовала, не получается.
— А если я уйду? — спросила Оля, и в голосе её прозвучала такая боль, что у Лены сжалось сердце.
— Тогда я буду искать тебя, пока не найду, — ответила Лена. — И буду ждать, сколько нужно.
Оля закрыла глаза, и слёзы наконец потекли по её щекам. Лена притянула её к себе, обняла крепко, чувствуя, как Оля дрожит в её руках.
— Просто держи меня, — прошептала Оля, уткнувшись лицом в её плечо. — Просто держи, не отпускай. Я так устала.
— Я держу, — ответила Лена, гладя её по спине. — Я всегда буду тебя держать.
Они стояли так несколько минут, молча, обнявшись, и постепенно дрожь Оли утихла. Лена отстранилась, вытерла слёзы с её щек большими пальцами и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Оли всегда таяло сердце.
— Идём в душ и спать, — сказала Лена. — Просто спать. Обнимешь меня, и давай просто уснём.
После процедур перед сном, они, не сговариваясь легли на кровать — обе на одну подушку, лицом к лицу, переплетаясь ногами. Лена гладила Олю по волосам, по спине, по плечам, и каждое прикосновение было наполнено такой нежностью, что у Оли перехватывало дыхание.
— Ты помнишь, как мы впервые уснули вместе? — спросила Оля шёпотом.
— На людях в студии, — ответила Лена, усмехнувшись. — После записи «Скажи, не молчи». Мы уснули на диване, укрывшись одной курткой, пока ждали конечного результата от Дани.
— Ты тогда сказала, что я пахну лавандой, — продолжила Оля, и голос её стал сонным. — И поцеловала меня в лоб.
— А ты сказала, что я пахну домом, — добавила Лена. — Я тогда чуть не расплакалась.
— Я помню, — прошептала Оля, закрывая глаза. — Я всё помню.
— А вместе наедине, вроде когда ещё не было группы. Наверное, когда ты забегала ко мне в гости после универа? — предположила Лена.
— Да, когда у меня не было сил ехать домой, и ты настояла чтобы я осталась. Я беспардонно уснула в твоей кровати, и ты тогда прилегла со мной, — мечтательно вспомнила Оля.
— Я думала лечь на диване, но показалось, что тебе со мной будет уютнее и теплее, хоть и спали мы под разными одеялами, — усмехнулась Лена, вспоминая то время, когда они дружили так, как никто и никогда.
— А я утром проснулась, и чувствовала себя неловко от того, что заняла твою кровать, и тебе пришлось ютиться где-то сбоку, — смущенно отвела взгляд Оля.
— Я не ютилась сбоку, дурочка. Я тебя даже обнимала ночью, но ты этого не помнишь, — улыбнулась Лена, видя как брови Оли поползли вверх.
— Серьезно?! А почему ты мне никогда не рассказывала про это? — с удивлением прошептала Оля, вглядываясь Лене в глаза.
— Не знаю, наверное, не было повода. Но это до сих пор хранится в моей памяти, как одно из лучших воспоминаний, связанных с тобой, — улыбнулась Лена, нежно проводя рукой ей по волосам.
— Темникова, ты не поддаешься никаким эпитетам... — сонно прошептала Оля, проваливаясь в нежность, которую Лена дарила ей сейчас.
Они уснули, прижавшись друг к другу, и впервые за долгое время обе спали спокойно, без кошмаров, без тревоги.
На следующий день всё началось заново. Утром зазвонил телефон Оли. Она открыла глаза, увидела на экране «Макс», и почувствовала, как внутри всё сжалось. Она взяла трубку и вышла на балкон, оставив Лену в постели.
— Оленька, привет, — голос Фадеева звучал бодро, как всегда. — Как Питер? Как концерт? Ирма передала мне, что вы были великолепны.
— Спасибо, Макс, — ответила Оля, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё прошло хорошо.
— Я звоню по делу, — продолжил Фадеев. — У меня есть идея для нового трека. Я хочу, чтобы ты приехала в студию сегодня вечером. Послушаем, обсудим. Даня тоже будет. Ты нужна мне как креатор новых идей.
Оля замялась, она посмотрела через окно в комнату, где на кровати сидела Лена, глядя в телефон, но явно прислушиваясь к разговору.
— Макс, сегодня не могу, — сказала Оля осторожно. — Мы только вернулись, я вымотана. Может, завтра?
— Завтра я улетаю, — голос Фадеева стал чуть настойчивее. — Оль, это важно. Мы не можем двигаться дальше без твоего взгляда со стороны. Ты знаешь, что я доверяю твоему вкусу.
Оля закрыла глаза и выдохнула:
— Хорошо, Максим, я приеду. Во сколько?
— В семь, — ответил он довольно. — Жду. Целую.
Оля положила трубку и зашла в комнату. Лена уже не смотрела в телефон, она смотрела на неё.
— Макс? — спросила Лена, и голос её звучал ровно, но в глазах уже появилась тень той самой бури.
— Он хочет, чтобы я приехала в студию, — ответила Оля, стараясь говорить спокойно. — Новый трек. Нужна моя помощь.
— Твоя помощь, — повторила Лена, и в голосе её проскользнула горечь. — Конечно, кому же ещё, как не тебе.
— Мышь, не начинай, — устало сказала Оля, садясь на край кровати. — Пожалуйста. У меня нет сил на это.
— А у меня есть? — спросила Лена, и голос её стал тише. — Ты уезжаешь к нему каждый раз, когда он звонит. Каждый раз, когда ему нужна «твоя помощь», а я остаюсь здесь и жду.
— Это работа, — твёрдо сказала Оля, глядя ей в глаза. — Это моя работа, и ты это знаешь, но всё равно делаешь из этого драму.
— Потому что я знаю, чего на самом деле он от тебя хочет, — сказала Лена, и голос её сорвался на шёпот. — Я вижу, как он говорит с тобой. Я не слепая.
— А я вижу, как ты смотришь на меня, когда я возвращаюсь, — ответила Оля, — С подозрением, ревностью и болью. И это убивает меня больше, чем любые его взгляды.
Лена отвернулась, уставившись в стену, Оля сидела, глядя на свои руки.
— Я поеду, — сказала она тихо. — Потому что это моя работа, но я вернусь. Я всегда возвращаюсь к тебе.
Она встала и вышла из комнаты. Лена осталась сидеть на кровати, сжимая край простыни, и чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая волна.
Позже, когда Оля уже собиралась, раздался звонок от Ирмы.
— Олёсь, привет! — голос Ирмы звучал тепло, — Я соскучилась! Давай сегодня поужинаем? Я знаю один чудесный ресторан в центре, посидим, поболтаем, отвлечёшься от работы.
Оля стояла у окна в гостиной, глядя на серое московское небо. Лена была наверху, но она слышала каждое слово.
— Мусечка, сегодня не могу, — ответила Оля, стараясь звучать мягко. — У меня студия с Максом вечером.
— Ну так после студии! — легко парировала Ирма. — Миша отвезет нас, посидим часик хотя бы. Мне нужно с тобой кое-что обсудить.
Оля вздохнула, она чувствовала себя между молотом и наковальней. С одной стороны — Лена, которая ревнует к каждому её шагу. С другой — Ирма и Макс, которые тянут её в разные стороны, не понимая, или не желая понимать, что она разрывается между работой и личной жизнью, на которую совсем не остается времени.
— Хорошо, — сказала Оля устало. — Давай после студии, я позвоню когда будем заканчивать.
Она положила трубку и повернулась. На лестнице стояла Лена и смотрела на неё, и в глазах её была не злость — усталость.
— Ирма? — спросила Лена.
— Она хочет поужинать после студии, — ответила Оля, не пряча взгляда.
— Конечно, — Лена усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — У тебя сегодня насыщенный вечер. Сначала Макс, потом Ирма. А я?
— А ты будешь ждать меня дома, — сказала Оля, подходя к ней. — Я вернусь и закончу этот день с тобой, без всех остальных.
— А если я устала ждать? — спросила Лена тихо, и голос её дрогнул.
Оля остановилась в шаге от неё. Она протянула руку и коснулась её лица — нежно, осторожно.
— А ты потерпи, — сказала она шёпотом. — Как я терплю, когда ты уходишь в свою раковину. Как я терплю, когда ты молчишь. Потерпи, пожалуйста. Позови кого-нибудь к нам, давно ведь ни с кем не виделась, тоже посидите, поболтаете.
Лена закрыла глаза. Она чувствовала тепло её ладони на своей щеке и ненавидела себя за то, что не может просто сказать: «Останься». Просто не имеет права ограничивать Олю настолько.
— Иди, — сказала она наконец, открывая глаза. — Иди, но возвращайся.
— Я всегда возвращаюсь, — ответила Оля и поцеловала её в губы — легко, почти невесомо. — Всегда.
Она уехала в студию. Лена осталась одна в квартире, бродила из комнаты в комнату, не находя себе места, и чувствовала, как внутри поднимается волна боли — тупая, ноющая, знакомая. Она все же решила позвонить Лере, и позвать её на вечерние посиделки с вином и вкусняшками, та с радостью откликнулась.
В семь вечера Оля была на студии с Фадеевым и Бабичевым. Они сидел за пультом, и Оля слушала, записывала идеи, предлагала аранжировки. Они работали слаженно, как часы — их творческий тандем давно стал легендой в лейбле. Но сегодня Оля чувствовала пустоту, она думала о Лене, и это отвлекало её, мешало сосредоточиться.
— Ты сегодня не в фокусе, — заметил Фадеев, отрываясь от клавиш. — Что случилось?
— Ничего, — соврала Оля, улыбнувшись. — Устала просто, концерт, перелёт, мало спала.
— Отдохни, — сказал он мягко, и в его голосе послышалась та самая нотка, от которой Лена всегда закипала. — Ты слишком много пытаешься успеть, дай себе время.
— Время — роскошь, которой у меня нет, — ответила Оля, отводя взгляд.
После студии — ужин с Ирмой. Ресторан был уютным, с приглушённым светом и дорогой посудой. Ирма говорила о планах, о клипе, о новых проектах. Готовила её к тому, что хочет больше её вовлеченности, что Оля нужна ей, как правая рука. Оля кивала, улыбалась, но мысли её были далеко.
— Оль, ты меня слушаешь? — спросила Ирма, наливая ей ещё бокал вина.
— Да, извини, — встрепенулась Оля. — Задумалась.
— О ком? — спросила Ирма, и в глазах её мелькнул любопытный огонёк. — О Лене?
Оля вздрогнула, она не ожидала прямого вопроса.
— Почему ты так решила? — спросила она осторожно.
— Я же вижу, — Ирма пожала плечами. — Я не слепая. Вы обе ходите с таким видом, будто потеряли что-то важное. Я знаю, что между вами опять какой-то лютый пиздец. Как долго ты ещё будешь так мучаться?
— Мусь... — начала она.
— Не надо, — остановила её Ирма, поднимая руку. — Я ничего не спрашиваю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне, что бы ты ни выбрала.
— Спасибо, — тихо сказала Оля, и это было искренне. — Но я не мучаюсь. Просто со временем сложных этапов стало больше, чем простых.
Но внутри неё разрастался холод. Потому что она знала: выбор придётся сделать рано или поздно, и этот выбор разорвёт её пополам. Домой она вернулась за полночь. В квартире было темно, только в спальне горел ночник. Оля разделась в прихожей, поднялась наверх и остановилась на пороге спальни. Лена сидела на кровати, и читала книгу.
— Я вернулась, — сказала Оля тихо.
— Я вижу, — ответила Лена, не поворачивая головы.
Оля подошла к ней и села рядом. Она взяла Лену за руку — та была холодной.
— Ты как время провела? Как с Лерой посидели? — поинтересовалась Оля.
— Хорошо посидели, но недолго, — призналась Лена. — У неё еще дела были вечером. Но хотя бы немного поговорили по душам. А после её ухода я много думала.
— О чём? — спросила Оля.
— О нас, — сказала Лена, и голос её дрогнул. — О том, что между нами происходит. О том, что мы теряем друг друга.
Оля молчала. Она сжимала руку Лены, и каждая секунда молчания весила тонну.
— Я не хочу тебя терять, — наконец сказала Оля. — Но я не знаю, как сделать так, чтобы ты перестала сомневаться в нас.
— А я не знаю, как перестать сомневаться, — ответила Лена, поворачиваясь к ней. — Я боюсь, что ты однажды сделаешь выбор в пользу них. Или просто уйдёшь, потому что устала от моей нестабильности.
— Я не уйду, — твёрдо сказала Оля, глядя ей в глаза. — Но ты должна мне доверять, правда. Если ты не будешь мне доверять — мы не сможем быть вместе.
— А сможем ли мы быть вместе вообще? — спросила Лена, и голос её был тихим, почти беззвучным. — У нас нет будущего, Оль, ты знаешь это. Мы не можем быть открытыми. Мы не можем быть нормальными. Мы всегда будем прятаться.
Оля замерла. Эти слова ударили её прямо в сердце.
— Ты предлагаешь разойтись? — спросила она, и голос её сорвался.
— Я не знаю, что я предлагаю, — ответила Лена, и слёзы потекли по её щекам. — Я знаю только, что я люблю тебя, и что эта любовь разрывает меня на части. Так не должно быть.
Оля протянула руку и вытерла слёзы с её лица. Потом притянула Лену к себе и обняла так крепко, будто боялась, что та исчезнет.
— Давай не будем принимать решений сегодня, — сказала Оля шёпотом. — Давай просто будем здесь. Вместе. И посмотрим, что будет завтра.
— А что завтра? — спросила Лена, уткнувшись лицом в её шею.
— Завтра будет новый день, — ответила Оля, гладя её по спине. — И мы снова попробуем.
Они сидели на кровати, обнявшись сквозь слёзы. В этой любви не было простых решений, но была бешеная, необъяснимая привязанность, которая держала их вместе вопреки всему. И, может быть, этого было достаточно. Хотя бы на сегодня.
Спустя неделю, группа давала концерт в «Известия Hall», впервые за полгода. Пока Лена Оля и Настя неспеша готовились к концерту, в обход всех правил к ним в гримёрку припарковались ребята из «Gang.ru» — оператор Костя, ведущий Ромео и фотограф Ярослав. Интервью растянулось почти на полчаса. В ответ на вопросы трешевого интервьюера Ромео Secret, которому некоторые звёзды вместо ответа заливали лицо перцовкой, девчонки дружно собрались и затрешили Ромео по полной. Атмосфера с самого начала сложилась непринужденная, поэтому все быстро нашли общий язык на взаимных подъёбах. Ребята в перерывах курили, и предложили девчонкам тоже присоединиться. Настя тактично отказалась, предпочитая оставаться в стороне, а вот Лена и Оля согласились, для настроения перед концертом и на самом интервью. Через десять минут они уже дурачились с Ромео посреди гримёрки, а Костя еле успевал фокусировать камеру, что бы видео выглядело более менее адекватным.
— Оляяя, не надо, пожалуйста, — смеялась Лена в лицо Оле, когда та решила опрокинуть Лену на Ромео, который был только рад пощупать её за причинные места.
Ромео притеснил их обеих к стене, и они втроем слились в единый клубок странных прикосновений. Лена просила Ромео не прижиматься и не тереться об неё, при этом смеясь, как всё нелепо выглядит. Не долго думая, сверкнув взглядом друг по другу, Лена с Олей решили перехватить инициативу, и прижать самого Ромео к стене, развращая его, и заставая врасплох. Немного придя в себя, Ромео конечно же задал вопрос про личную жизнь. на что Лена начала отвечать давно заученными фразами:
— Если я когда-нибудь найду мужчину своей мечты, я буду самой счастливой, да Оль? Я же найду? — посмотрела Лена на Олю, провоцируя ту на эмоции, потому что видела заранее, как Оля смотрит на этот допрос с пристрастием.
— Я... — кивнула Оля не выдержав, пронзая Лену взглядом насквозь за то, что та снова начала играть с ней в эти игры на камеру.
— Что ты? Мужчина мечты? — усмехнулся Ромео.
— Я... найду, — все же выкрутилась Оля, замечая, как Лена вытаращила на неё глаза, боясь что Оля скажет что-то слишком личное про них на камеру, к тому же в таком состоянии.
Оля хотела сказать, что уже давно именно она тот самый мужчина мечты для Лены, но сдержалась в последний момент.
Лена выдохнула, не заметив, что задержала дыхание, и, когда Ромео отвлекся на Ярослава, просматривая фото, которые тот успел сделать, резко повернулась к Оле.
— Ты с ума сошла, — прошептала Лена, но в её голосе не было упрёка, только благодарное бешенство. — Мы могли бы всё разом слить из-за твоих импульсов.
— А я ничего не сказала, — Оля пожала плечами, но её глаза, потемневшие от дыма и адреналина, жадно изучали Лену, задерживаясь на её губах, на линии подбородка. — Я просто сказала как есть. Или ты так не считаешь? — последняя фраза прозвучала вызовом, в ней дрожала та самая хрупкая грань, за которой начинались их ссоры, разрывающие обеих на части до следующего утра.
— Девчонки, ну вы космос! — вернулся к ним Ромео, явно передозированный эйфорией, он буквально нависал над ними, прижимаясь плечом то к одной, то к другой. — Я такой фанат, вы просто не представляете. А правда, что между вами есть что-то большее, чем просто коллеги? У вас такой взгляд…
— Ой, да отстань ты, лось, — Лена театрально отмахнулась, но в голосе сквозила не злость, а скорее кокетливая досада, и она с нарочитой демонстративностью повернулась к Оле, практически уткнувшись носом в её шею, вдыхая знакомый, сводящий с ума запах её духов. — Оль, а у тебя ресница выпала, загадывай желание.
Оля усмехнулась, краем глаза заметив, как Ромео пытается приблизиться к ним ещё на полсантиметра, и резко, но мягко перехватила руку Лены, переплетая их пальцы под прикрытием собственного бедра. Этот жест был таким естественным — привычка, выработанная за сотни тайных прикосновений, когда любое из них могло стать уликой, а любое слово — исповедью.
— А если я загадаю, чтобы ты перестала меня смущать перед камерой? — шепнула Оля ей в висок, касаясь губами кожи так легко, что это можно было списать на случайность, если бы не горячее напряжение между ними.
— Слушайте, а серьёзно, — не унимался Ромео, буквально влезая между ними. — У вас губы в губы на сцене сегодня будут снова? Это был такой перформанс или вы просто любите друг друга?
Лена картинно закатила глаза, но в голосе звякнул металл сарказма, которым она обычно прикрывала правду:
— Слушай, милый, ты бы ещё спросил, кто кого раздевает после концерта. Ты в модный журнал переквалифицировался или как? Иди вон у Насти спроси, как у неё кошка поживает, это хотя бы не пошло.
Настя, сидящая в углу с бокалом виски, и наблюдавшая за всем этим представлением, подняла бровь и усмехнулась, прекрасно зная, что за этим скрывается. Она видела всё: как Оля прижимается к Лене дольше, чем нужно для фото, как Лена, отгоняя назойливого Ромео, инстинктивно ищет защиты у Оли, вжимаясь в неё всем телом, как их пальцы сплетаются и не расплетаются почти ни на секунду.
— Девчонки, ну вы хотя бы знаете что-то про любовь? — наконец спросил Ромео более менее нейтральное.
— Я нет, я вообще ещё маленькая девочка, которая только слышала про это слово в книжках, не уверена, что меня кто-то полюбит, — сыграла в скромность Лена, придерживаясь своего вайба на таких вопросах.
— Ты знаешь, любить больше, чем я тебя, никто тебя не будет, — в порывах объятий не выдержала Оля, отвечая Ромео в микрофон, но прекрасно понимая, что сейчас сказала ту правду, от которой Лена затаила дыхание.
— Могу я тоже полюбить, — подключился Ромео.
— Ты не можешь, — отрезала сразу Оля.
Они захотели прерваться, и сказали что пора освежиться, и впихнулись в туалет с душевой, не пуская Ромео и Костю за собой, дав понять, что скоро выйдут, и закрылись вдвоем в этом пространстве. Лена повернула замок — щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета, дающий старт тому, что они обе уже чувствовали кожей за несколько минут до этого. В гримёрке, когда Оля произносила ту исповедь, это было сказано вроде бы в шутку, с той самой фирменной улыбкой Серябкиной, которая умеет быть одновременно дерзкой и нежной. Но Лена знала эту улыбку, знала, что за ней стоит. Оля стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на Лену снизу вверх, запрокинув голову, и в её глазах плясали бесенята — те самые, от которых у Лены внутри всё переворачивалось, даже когда она злилась.
— Ты охренела, — выдохнула Лена, но голос её сорвался на последнем слоге, потому что Оля уже шагнула к ней, сокращая расстояние до тех самых опасных сантиметров, когда воздух между телами наэлектризовывается так, что кажется, будто волосы встают дыбом. — Серьёзно, Оль? Ты мужчина мечты? Ты понимаешь, что это разнесут по всем пабликам? Что Фадеев…
— У Макса уже иммунитет на наши выходки, — перебила Оля, и её руки легли Лене на талию — сначала легко, кончиками пальцев, а потом притянули к себе с той жадной силой, которая не оставляла сомнений в намерениях. — И мне плевать, потому что это правда.
— Это неправда, — Лена упёрлась ладонями ей в грудь, пытаясь создать барьер, но в кончиках пальцев уже пульсировало желание сжать ткань Олиного платья, притянуть её обратно, ощутить вкус её губ, который она помнила наизусть, хотя они не целовались со вчерашнего вечера. — Ты — не мужчина мечты, это даже звучит глупо. Ты — это ты. Ты — и есть мечта.
Оля усмехнулась, и в этой усмешке смешались горечь выпитого, лёгкий привкус того, чем их угостили ребята перед интервью, и та самая дерзость, которая делала её невыносимой и неотразимой одновременно. Она настойчиво развернула их тела в пространстве, прижав Лену спиной к стене.
— Я — это я, — повторила она, проводя большим пальцем по Лениной скуле, едва касаясь, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки, и Лена почувствовала, как внутри неё поднимается волна — тёплая, тягучая, неодолимая. — И ты — это всё, что у меня есть. И любить тебя больше чем я, правда никто не будет. Я сказала это не для камеры. Я это чувствую каждый раз, когда мы вот так стоим, каждый раз, когда ты уходишь в себя, и я не знаю, вернёшься ли ты.
Лена закрыла глаза, и на секунду ей захотелось просто раствориться в этом моменте, забыть про всё — про камеры, про Фадеева, про Настю за дверью, про съемочную группу, про то, что они звёзды и что любое их высказывание может стать заголовком завтрашних новостей. Но злость — та самая, ревнивая, собственническая злость, которая просыпалась в ней только рядом с Олей, — всё ещё пульсировала где-то в груди, смешиваясь с желанием до такой степени, что Лена уже не понимала, где заканчивается одно и начинается другое.
— Ты так меня бесишь... — прошептала она, открывая глаза и встречаясь взглядом с Олей, и в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними.
— Этого я и добивалась, — ответила Оля, и её губы изогнулись в той самой улыбке, которая сводила Лену с ума.
Лена перестала сдерживаться, потому что Оля притянула её к себе, и их губы встретились — жадно, исступлённо, так, как будто они не виделись неделю, как будто этот поцелуй был единственным способом сказать всё, что не вмещалось в слова. Лена вцепилась в Олины плечи, чувствуя под пальцами горячую кожу, сбиваясь с дыхания, а Оля прижала её к стене сильнее, зажав между своим телом и холодным кафелем. Этот контраст — ледяная плитка, ощущаемая спиной и обжигающее тело спереди — заставил Лену выдохнуть что-то похожее на стон. Олины руки скользнули под её блузку, пальцы впились в поясницу, прижимая ещё сильнее, и Лена почувствовала, как где-то внутри неё рвётся последняя нить самоконтроля. Она дёрнула Олю за волосы — не больно, но требовательно, заставляя запрокинуть голову, чтобы впиться поцелуем в её шею, туда, где бился пульс, и Оля выгнулась навстречу, тихо застонав.
— Ты злишься на меня, — выдохнула Оля куда-то в её ухо, разгоряченным шёпотом, от которого по позвоночнику пробежала дрожь, — но это не мешает тебе хотеть меня так же сильно, как я хочу тебя.
— Заткнись, — прошептала Лена, и её руки уже пробирались под Олино платье, пальцы дрожали от нетерпения, и было в этом что-то отчаянное, почти безумное, — Просто заткнись и…
Грохот в дверь прервавший её, был таким, что казалось, стены содрогнулись.
— Девчонки! — голос Ромео, пробивался сквозь толстую дверь с настойчивостью будильника, который не заткнуть. — Вы там как? Нам нужно доснять, Костя уже свет выставил. Открывайте, ну!
Лена замерла, и её ладонь так и осталась лежать на Олиной ягодице, прижимая её к себе. Оля уткнулась лбом ей в лоб, и они обе стояли, тяжело дыша, пытаясь вернуть себе способность соображать. Внутри Лены пульсировала дикая смесь облегчения и разочарования — те самые качели, которые стали её привычным состоянием за последние месяцы.
— Скажи, что мы не откроем, — выдохнула Оля, и в её голосе было столько же мольбы, сколько и нетерпения.
— Скажи это сама, — усмехнулась Лена, чувствуя, как злость медленно переплавляется в ту особую нежность, которая всегда приходила на смену страсти, когда они останавливались на краю пропасти.
Оля вздохнула и, поправив платье, крикнула в сторону двери голосом, в котором не было ни капли той дрожи, что секунду назад сотрясала её тело:
— Сейчас! Воду пили, жарко!
Лена тихо усмехнулась, и Оля, обернувшись, шлёпнула её по заднице, шепнув одними губами: «Не ржи, а то не сдержусь». На мгновение их глаза встретились в зеркале над раковиной — с расширенными зрачками, блестящие, полные того, что они никогда не смогут сказать вслух при посторонних, — и Лена поняла, что простила её. За всё. За провокационные слова на камеру, за дерзость в их квартире, за то, что Оля всегда получает то, что хочет. Потому что Лена хотела того же самого. Она открыла дверь и в проёме показались Ромео с озабоченно-виноватым лицом, Костя с камерой на плече и Настя, которая зашла с таким видом, будто знала ровно то, что происходило за этой дверью, и её это одновременно забавляло и бесило.
— Ну вы даёте, — протянула Настя, прислоняясь к стене, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по Оле, поправляющей волосы, по Лене, стоящей у раковины с подозрительно ярким румянцем на скулах. — Надеюсь, вы хотя бы воду пили, а не только любезностями обменивались.
— А ты не завидуй, — парировала Оля, улыбаясь той самой улыбкой, которую Настя знала как облупленную. — Тебе тоже можем организовать незабываемый вечер в душевой.
— Спасибо, я воздержусь, — хмыкнула Настя. — Мне ещё репутацию не испортили, так что я лучше просто посмотрю, как вы тут весь лейбл спалите своим спектаклем.
Костя уже настраивал камеру, не обращая внимания на их перепалку, а Ромео виновато разводил руками:
— Ну вы меня поймите, начальство говорит, надо доснять, у вас глаза красивые, типа крупняком надо показать, как вы на меня смотрите. Я что? Я человек исполнительный, — притворно сладко пытался объясниться Ромео.
— Ты человек продажный, — усмехнулась Лена, но в голосе её уже не было злости — только усталое веселье пополам с облегчением, что их с Олей прервали вовремя.
Она повернулась к Оле и, на секунду забыв, что в душевой теперь их пятеро и камера уже пишет, провела пальцем по линии её лица, и прошептала:
— Дома договорим.
Оля перехватила её руку на какую-то долю секунды, сжала пальцы, и в этом пожатии была целая вселенная — обещание, угроза, вызов и мольба одновременно.
— Если доживёшь, — ответила она одними губами, и в её глазах снова заплясали те самые бесенята.
— Так, девочки, — подал голос Костя из-за камеры, — встаём вот сюда, свет падает удачно, делаем лица попроще. Настя, ты слева в кадр, Оля справа, Ромео и Лена ближе друг к другу. Давайте, покажите, как вы друг друга любите — шутка, но не шутка.
Они встали, как он просил — плечом к плечу, почти соприкасаясь, и Лена чувствовала тепло Олиного тела сквозь тонкую ткань одежды, и это было мучительно и сладко одновременно. В объективе камеры, под слепящим светом, их улыбки выглядели профессионально расслабленными, но те, кто знал правду — а в этой душевой таких было трое, — видели то, что скрывалось за этими улыбками: напряжение, которое не отпускало, страсть, которая не нашла выхода, и тихое, почти болезненное ожидание того момента, когда они наконец останутся одни и смогут закончить то, что начали несколькими минутами ранее.
В душевой было тесно и душно, они несли какую-то чушь, отвечая на идиотские вопросы Ромео, но хватило их буквально минут на пять. Далее вмешалась Макарова, объясняя ребятам, что группе пора привести себя в порядок, так как через полчаса выход на сцену.
Дверь душевой распахнулась, и они вывалились в гримёрку всей гурьбой — разгорячённые, взлохмаченные, с теми самыми глупыми улыбками, которые появляются после долгого вечера, когда алкоголь уже выветрился, но лёгкий сладковатый туман ещё держится в голове, а тело помнит каждое прикосновение. Лена вышла первой и тут же обернулась, протягивая руку Оле — жест такой естественный, будто они делали это тысячу раз, хотя перед камерой старались избегать лишних касаний, если они были не на сцене.
Ромео вышел следом, и его лицо сияло той особенной радостью, которая бывает только у людей, только что прикоснувшихся к чему-то большему, чем обычное интервью.
— Девчонки, вы нереальные, — выдохнул он, останавливаясь и поворачиваясь к ним. — Я брал интервью у многих, но такого драйва, как сегодня, давно не чувствовал. Вы как будто… не знаю… живёте этим всем, а не просто работаете.
Оля шагнула к нему и, не сдерживая порыва, обняла его за шею, прижавшись на секунду — искренне, по-дружески, без кокетства.
— Ты классный, Димка, — сказала она, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Серьёзно. Приходи на наш следующий большой концерт, я лично тебе аккредитацию организую, и ребят бери.
— И Настю, — добавила Лена снова заводя старую шарманку про «третью лишнюю в группе», подходя к Косте, который всё ещё держал камеру, но уже опустил её, расслабившись. Она коснулась его плеча, и Костя, обычно невозмутимый, слегка смутился. — Вы нам сегодня столько тепла дали ребята, правда, спасибо, что были с нами.
Настя, стоящая чуть поодаль, усмехнулась, но в её усмешке не было сарказма — только лёгкая, понимающая ирония человека, который видел этот спектакль изнутри и знал, сколько в нём правды.
— Да ладно вам, девчонки, — Костя махнул рукой, но в глазах его блеснула благодарность. — Это вам спасибо, за то, что открылись, за то, что были настоящими. Мы это в материал не всё пустим, конечно, но… запомним.
Он многозначительно посмотрел на Олю и Лену, и на секунду в воздухе повисло то самое напряжение — понимание того, что было сказано между строк, зафиксировано объективом, но останется только в их памяти.
— Приходите обязательно, — повторила Лена, — Мы вас встретим как родных.
И в этот момент Макарова снова напомнила о себе. Она знала их лучше, чем они сами, видела их в самых паршивых состояниях и никогда не осуждала, понимая тяжесть их ролей. Сегодня она осталась за главную: Ксеша улетела в отпуск, а Вакулина не смогла приехать по личным причинам. Так как концерт в Москве, решили что справятся меньшими силами. И вот результат.
— Ну, и что это было? — спросила Макарова, подходя ближе. В её голосе не было крика — только усталое любопытство человека, который уже догадывается об ответе, но хочет услышать версию обвиняемых.
— Просто интервью, Макар, — первой отозвалась Оля, расплываясь в той самой невинной улыбке, которая никогда не работала на Макаровой. — Дали ребятам эксклюзив, поговорили по душам, чуть не подрались из-за Темниковой.
— По душам, значит, — Макарова усмехнулась, остановившись в метре от них. — А то, что от вас разит так, будто вы всю плантацию Колумбии лично собрали и перекурили, — это тоже часть эксклюзива?
Настя сделала шаг назад, но Макарова уже перевела взгляд на неё.
— А ты чего молчишь? Тоже участвовала, или просто стояла рядом и дышала?
— Я вообще пас, — Настя подняла руки. — Я минералку пила. Имей совесть, я второй день на обезболивающих, мне нельзя.
— Ага, — Макарова покачала головой, но в глазах её плясали смешинки. — Я тебя умоляю, Насть. Я видела твою минералку, цвета виски.
Настя вздохнула и опустила плечи, признавая поражение.
— Ладно, виски. Один стакан. Горло болело так, что я думала, не спою нормально, за то теперь лучше. Ты же знаешь, я никогда не срываю концерты.
Макарова подошла к ней и положила руку на плечо — жест, который она позволяла себе только с ними.
— Я знаю, Настён, и я не ору. Я просто переживаю. Сегодня Ксеши нет, Елена не приехала, я одна за вас отвечаю. Если бы хоть кто-то из этих ребят слил инфу про то, как вы тут тусите, мне бы пришлось объясняться с лейблом. А я не хочу, — она сделала паузу, обводя их взглядом, — терять работу из-за того, что вы не умеете вовремя тормозить.
Оля шагнула к ней, и в этом движении не было защиты или оправдания — только искренняя теплота человека, который знает, что его любят несмотря ни на что:
— Макарушка, ну прости, правда. Дни были сумасшедшими, эти ребята так прониклись, мы просто расслабились, не думали, что это выглядит так палевно. Честно.
Макарова посмотрела на неё долгим взглядом, и в нём читалось всё: знание того, что Оля с Леной позволяют себе лишнего не в первый и не в последний раз, понимание их уязвимости, усталость от вечной роли надсмотрщика, который должен вытаскивать их из передряг, и безусловная любовь, которая не позволяла ей просто развернуться и уйти, ведь она горела этими девчонками с самого начала, и прошла большой путь от просто фанатки, до их представителя.
— Оль, я знаю, что вы балуетесь, — сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы слова не разлетелись дальше гримёрки. — Я не слепая, и я не буду читать вам мораль, потому что я не ваша мама и тоже не святоша. Но вы — лицо лейбла. Вы — то, что видят миллионы. Если кто-то снимет вас в таком состоянии, это будет конец не только вашей карьере, но и моей. Вы этого хотите?
Лена, молчавшая всё это время, сделала шаг вперёд и встала рядом с Олей, взяв её за руку.
— Нет, Макарчик, мы не хотим. Мы просто… — она запнулась, подбирая слова, — мы иногда забываем, что мы не просто люди, что мы принадлежим не только себе.
— Именно, — Макарова кивнула, и в её глазах промелькнула та самая тёплая грусть, которая появлялась только в самые честные моменты. — Вы принадлежите себе, но вы ещё и принадлежите музыке, и сцене, и этим тысячам людей, которые ждут вас на выступлении. И я хочу, чтобы вы вышли к ним красивыми, адекватными и счастливыми. Не для лейбла, а для себя.
Повисла тишина, наполненная тем особенным электричеством, которое возникает только между людьми, прошедшими через слишком многое вместе. Оля сжала Ленину руку, и в этом жесте было обещание — не только для Макаровой, но и друг для друга.
— Мы поняли, — сказала Лена тихо.
— Мы постараемся, — добавила Оля, и в её голосе впервые за вечер не было вызова — только усталое смирение. — На сцене всё будет огонь.
Настя, стоящая чуть поодаль, вдруг шагнула вперёд и обняла Макарову за плечи, прижавшись к ней на секунду.
— Ты лучшая, Макарёк, правда, я серьёзно. Если бы не ты… не знаю, где бы мы были.
— Вы бы были в жопе, вот где. И я бы была там же, рядом, вытаскивала бы вас оттуда. Как всегда. — Макарова усмехнулась, но не отстранилась, позволяя себе эту секунду слабости.
Они рассмеялись — все четверо, — и в этом смехе растворилось напряжение последних минут. Макарова отстранилась первой, поправляя кепку, и возвращая себе деловой вид.
— Ладно, идите готовиться, выход через пятнадцать минут. И чтобы я вас не видела с такими глазами. Вы — звёзды, ведите себя соответственно. Я буду за кулисами, если что.
— А если не «что»? — спросила Оля с хитрой улыбкой.
— А если не «что», — Макарова усмехнулась, уже делая шаг в сторону, — то мы это обсудим завтра, когда я высплюсь и буду готова к твоим шуточкам.
Она развернулась и пошла проверять музыкантов, готовы ли они технически.
— Давайте уже переодеваться, — сказала Лена наконец. — А то она вернётся и устроит нам ещё один разнос. И в этот раз уже про любовь.
Они засмеялись и поспешили к своим сценическим костюмам. Впереди их ждала сцена, сотни глаз и сердец, и это было важнее любых скандалов.
