Груз сотка

Снова, запах. Не тот, что навязывался ей с ним — псины, табака, спермы. А изнутри. Из её памяти, где хранился аромат меха, подаренного дедом на воротник детского пальто. Пахло лесом, хвоей, тёплой шкурой и… свободой. Этот запах жил в картонной коробке, на тумбочке. Полина стояла перед ней, голая, дрожащая не от холода, а от какого-то иного напряжения. Тело, трепещущее под зверем, теперь было чужим саркофагом. Она ненавидела его. Ненавидела каждый мускул, откликавшийся на прикосновение, каждую пору, впитавшую его запах. Она ненавидела себя. Она вынула маску. Искусная работа, почти живая. Пустые глазницы смотрели в искалеченную душу, обещая месть и защиту. Пахло. Пахло им. Его миром, его адом. Но теперь этот запах вызывал не парализующий ужас, а тихую, леденящую ярость. Кожа меха коснулась лица. И мир… перевернулся. Воздух, вязкий и спёртый секунду назад, расслоился на миллиарды нитей запахов. Она чуяла пыль на полу, сырость в углах, запах старой краски на стенах. Чуяла свой собственный страх — кислый, как испорченное молоко. И чуяла его — тяжёлый, горький шлейф волка, табака и власти, тянущийся от её постели к порогу, а оттуда — в ночь. Её слух пронзила тишина, ставшая оглушительной симфонией. Тиканье часов превратилось в громовые удары. За стеной она слышала, шорох мыши под полом, далёкий скрип флюгера на соседском доме. Но главное — она слышала лес. Шепот листьев, бормотание ручья, тайные ходы в траве. Её тело… изменилось. Не костями и мышцами, а намерением. Она почувствовала лёгкость, пружинистость в ногах, гибкость в позвоночнике. Она уже не стояла — она таилась на двух конечностях, готовая в любой миг сорваться с места. Обнажённая девушка, в маске лисы, замерла посреди комнаты, и впервые за месяц что-то вроде улыбки тронуло её губы под мехом. Она откинула шпингалет окна и выскользнула в ночь, как тень. Лес принял её. Она скользила между деревьями, её босые ноги не чувствовали корней и камней, они читали землю. Ветер в лицо нес миллион сообщений. Запах грибов, след кабана, холодок от ручья. И… другое. Сладковато-терпкий, уже знакомый запах разложения, прикрытый свежей землёй. И сверху — едкий, химический шлейф, чтобы сбить собак. Этот запах привёл её к старой выворотне, к корням поваленной сосны. Земля здесь была рыхлой, неестественной. Полина упала на колени и начала рыть. Руки, ещё человеческие, но движимые звериной решимостью, разбрасывали холодную землю. Она рыла, пока ногти не обломались и не забилились грязью, пока не её пальцы не наткнулись на грубую ткань. На куртку. Рома. Его лицо было бледным, восковым, с тёмной, засохшей дырой на виске. Но не это заставило её содрогнуться. Выражение. В его застывших чертах не было ужаса. Было изумление. И надежда. Он умер, думая, что вот-вот увидит её. Тихонов украл у него не только жизнь. Он украл последнюю мысль. Рыдание вырвалось из её глотки, но звук был приглушён маской — хриплый, звериный вой. Она припала к нему, к его холодной щеке, обхватила закоченевшие плечи. Её слёзы, горячие и солёные, капали на его куртку, на землю. — Прости… Холодные мертвенные губы, она целовала пока слезы не исякои, попытавшись запахом смерти и невысказанных слов. Обхватив труп Ромы под мышки Лисица потащила его через лес, к опушке, к краю посёлка. К старому кладбищу, где под покровительством мёртвых он, наконец, обретёт покой и станет оружием. Она оставила его у самой ограды, у входа. Аккуратно, почти бережно, поправила воротник его куртки, смахнула землю с волос. Пусть увидят. Пусть все увидят, что случилось с тем, кто её любил. Лес пропускал её между своих стволов, как свою потерянную дочь. Воздух свистел в ушах, но это был уже не ветер страха, а гимн ярости. Она неслась к его логову, к тому дому на отшибе, что теперь пылал в её сознании маяком чёрной ненависти. Машина была у калитки. Значит, дома. Окна — чёрные, слепые глаза. Спит, храня в голове образы её унижения. Она подкралась к калитке беззвучно, как призрак. И тут же услышала низкое, предупредительное рычание из-за забора. Гриша.

***

Свет в спальне зажёгся, когда ужин был готов. Это огласил предсмертный визг собаки. Послышались тяжёлые, сонные шаги, от которых она раньше вздрагивала в ночи. Тихонов стоял, в одних застиранных трусах и стоптанных тапочках, и смотрел. Его лицо, обычно каменное, было обезображено медленным, неверующим ужасом. Его взгляд скользил с окровавленного стола на сидящую за ним фигуру, на маску с узкими прорезями, из которых на него смотрела знакомая, но абсолютно чужая тьма. — Ты… — хрипло начал он, и его рука инстинктивно потянулась к поясу, где не было кобуры. Лиса не шелохнулась. Только её рука, окровавленная, медленно налила две рюмки до краёв. Прозрачная жидкость задрожала в стекле. Тихонов рванулся было назад, в спальню, к шкафу, где в тайнике лежала его «маска», его пистолет, его власть. Но он не успел сделать и двух шагов. Лиса юркнула со стула, оказалась у его ног. Он пошатнулся, пытаясь избежать прикосновения, споткнулся об её подставленную ногу и с глухим стуком рухнул на пол, ударившись головой о косяк. Прежде чем он успел опомниться, она была на нём. Её руки, сильные и цепкие, впились в его запястья. Она тащила его к столу, как мешок с картошкой. Он, огромный, тяжёлый мужчина, отбивался, хрипел, но его сила, всегда подавляющая, теперь казалась неуклюжей, медленной. Она втолкнула его на стул. Напротив теплых потрохов еще дышащего и скулящего от боли пса. Схватила рюмку, сунула ему в онемевшие пальцы. — Пей, — прозвучал её голос из-под маски. Он был низким, хриплым, почти его собственным эхом, но с ледяной, женской ноткой. — Пока не остыло. Он смотрел на рюмку, на тушу часто дышещего Гриши, на её залитое кровью тело за столом. В его глазах бушевала буря — ярость, паника, и самое для него унизительное — растерянность. Он был хозяином положения. Всегда. А теперь сидел за своим столом, с подношением из своего же пса, и обнажённая девчонка приказывала ему пить. — Я тебя убью, сука, — выдавил он, но в его голосе не было привычной власти. Был животный страх перед абсурдом. — Пей, — повторила она без эмоций и, не глядя на него, поднесла свою рюмку к губам под маской. Осушила её одним движением. Поставила. Потом пальцами отщипнула кусок ещё тёплой, дымящейся печени собаки и положила в рот. Жевала медленно, не сводя с него взгляда из тёмных прорезей. Мужчина задрожал. Всё его существо протестовало. Но её взгляд, полный абсолютного, безразличного ожидания, был сильнее. Это был его собственный взгляд, отражённый в кривом зеркале и направленный на него. Он поднёс дрожащую рюмку к губам. Глоток водки обжёг горло, но не согрел. — Закуси, — сказала она, указывая на потроха. Запах крови и внутренностей ударил в нос. Он жевал, давясь, чувствуя, как его собственная вселенная рушится. Он — тот, кто заставлял, кто контролировал, кто наслаждался беспомощностью, — теперь сидел, покорный, жуя сырое мясо своего пса по приказу той, кого считал своей вещью. Лиса налила ещё. Движения были экономными, без суеты, как у хорошей официантки в дешёвом трактире. — За Рому, — озвучила она тост. Голос из-под маски был плоским, лишённым пафоса, как объявление остановки. Тихонов замер. Имя «Рома» в этой кухне, в этой ситуации, прозвучало не как обвинение, а как диагноз. Он выпил, не чокаясь. Водка ударила в желудок, уже сжатый в комок. — За Полину, — сказала Лиса и снова налила. Точно так же, будто раздавала пайки. Костя уставился на неё. На это существо в маске, сидящее в его кресле, с окровавленными руками и грудью. На абсурдность картины: обнажённая нимфетка, потроха на столе, водка. Сюрреалистический ужин. — За любовь… — прошептал он сам не зная зачем, и опрокинул стопку. Жидкий огонь уже не грел. Он был нужен только чтобы заткнуть дыру, через которую в его упорядоченный мир лез этот бред. — За Гришу, царство ему небесное, — произнесла Лиса, и её тост прозвучал как чёрная, кощунственная шутка. Гриша. Его Гриша. Не спит. Не дышит. Просто лежит. Разобранный на запчасти, как старый двигатель. Царство небесное, ёб твою мать. Лиса оскалилась. Из-под маски показались клыки — слишком белые, слишком острые, как у стоматологического макета. Её пальцы, сжимавшие бутылку, изменились — стали длиннее, изогнутей, с грязными, заострёнными ногтями, в которых застряли клочья собачьей шерсти. Из-под табуретки метнулся пушистый, рыжий хвост, нервно подрагивающий кончиком. — Ешь, — сказала она. Она взяла окровавленный кусок чего-то тёмно-красного — печени, наверное, — и протянула ему. Не в руку. Ко рту. Костя попятился. Инстинкт кричал «блевать». Но другой инстинкт, глубже, выдрессированный годами власти, смотрел на эту тварь и видел её. Полину. Ту самую. Он открыл рот. Она запихала туда мясо. Оно было тёплым, скользким, с ошмётками плёнки. На вкус — как очень солёная, очень железистая говядина, с душком. Он жевал. Давился. Слёзы стояли в глазах не от горя по псу, а от физиологического отвращения. Желудок, уже залитый водкой, судорожно сжимался. — Ещё, — сказала Лиса и сунула ему очередной кусок. Кишки, кажется. Они хрустели на зубах противно, как недоваренные макароны. Он жевал. Глотал. Она подносила, он ел. Его лицо и грудь были в брызгах крови, в жиру. Он чувствовал, как его желудок, эластичный мешок, растягивается, наливаясь тяжёлой, чужеродной массой. Тело протестовало. Его тошнило уже во время еды, но он сжимал челюсти, заставлял себя глотать. Организм взбунтовался и вышвырнул наружу всё это безобразие. Он блевал на стол, на останки пса, на свои руки, долго, мучительно, с хрипами и спазмами. Слезы и слюни текли по его перепачканному лицу. Он был унижен не как мужчина, а как животное. Как та самая сука, которой он её называл. Когда конвульсии стихли, он сидел, обмякший, икающий, в луже собственных нечистот, и смотрел перед собой пустым взглядом. Лиса наблюдала. Её хвост замер. — Хороший мальчик, — Полина потрепала его по загривку, как хорошего щенка. После чего ушла в ночь, в лес. Костя не злился, не боялся, он улыбался в кислые облёванные губы. Она ответила ему взаимностью. Их личной больной, проклятой взаимностью. Наконец-то, а то он уже устал играть в одного. Упав грудью в лужу собственной рвоты, Тихонов устало зевнул. Он так и уснул, и ему снился сон … Где он подкидывает к небу маленькую девочку шести лет. Она смеётся, рычит, машет хвостиком и тянет к нему лапки. А позади них, козел играет на флейте…