Груз сотка

Тихонов сидел за своим монументом казённой солидарности из дуба и сургуча, работал на благо общества. И немножечко себя любимого. Он выводил ручкой безупречные, круглые буквы на бумаге, тихонечко вздыхая по своему уже совершеннолетнему сокровищу. Даже в гости не позвола на тортик, это же надо наглость иметь… Отчёт о трупе на кладбище — где каждое «не установлено» его броня, а «по предварительным данным» — тупик для следствия. И вот, Роман Пятифанов умер не от ревности мужчины у которого есть пистолет, а ради нехороших привычек. Подстава со стороны рыжей сучки была, исполнена своеобразного изящества. Нервы, конечно, потанцевали в ее честь — лёгкая испарина под фуражкой, учащённый стук в висках. Не столь велика расплата, за то, что он с нее взял этим летом. Дело об убийстве было закрыто, буквально вот с этой печати, что он шлепнул на бумагу. И только расслабившись он вдруг ощутил … Запах — хвои, ледяного ветра и старой, пыльной пушнины. Двенадцать лет назад, да, так пахло его прошлое. Снег, рассыпавшийся алмазной крошкой под луной, что забивался в шерсть и щекотал нос. Громадная ель, чёрный готический шпиль на фоне звёзд. И маленький, нелепый, пушистый комок в маске-лисы. Заебистый, надоевший, ненавистный… Но почему-то ценный и по своему любимый. Щенок свалился с этой макушки ели… И его собственные, обросшие грубой шерстью лапы, рванувшиеся вперёд не по приказу, а в силу какого-то рефлекса, поймали её визжящую от смеха и прижали к груди. Ощутив под тканью и мехом хрупкость птичьих костей и бешеный, испуганный стук сердца. Снизу, из сгустившейся тени, донёсся блеющий голос. — Поймал? — Поймал, — ответил Волк, — Хозяин, она слишком маленькая для этого… Невидимый в темноте козёл изрёк свой вердикт с холодной, не терпящей возражений простотой: — Значит, защищай и приглядывай. Зачем ещё ты нужен, пёс. Маленькая лисичка, мгновенно оправившись от страха, вцепилась в волчье ухо крохотными, но уже острыми клыками. Костя взвыл. Не от боли. От осознания своей роли. «Хозяин, пожалуйста, я не нянька, я мент…» — метался он, но приговор был окончательным. — Ты будешь с ней до тех пор, пока я не скажу «хватит». Три года назад, склонившись над открытым гробом, впиваясь взглядом в восковое лицо покойного, он мысленно выл уже иначе — отчаянно и безнадёжно: «Скажи хватит. Скажи хватит. Скажи…» Молчание было ответом на мольбу. На другом краю свежей могилы, стояла уже не девочка, а мучение желания и похоти . Предательское сердце, только что молившее об освобождении, совершило кульбит. Оно не замерло в скорби по хозяину. Оно, забилось чаще, сладостно и мучительно, узнав в Полине уже не назойливого щенка, а… фигуру женщины. Тоска, что крыла его все эти годы, вдруг уступила щемящему чувствую счастья. Как у пса, что дождался своей очереди на сладкую косточку. Почему он вспомнил только сейчас? Да все просто, он весной откопал ту самую маску. Зарытую когда-то под смородиновым кустом. Актуальность этого археологического порыва была сомнительна — куст засох, огород надо было проредить. На стук в дверь Тихонов, погружённый в свой мысли, механически ответил: «Да-да, войдите». Вся внутренняя речь, весь монолог сознания оборвался, как только она зашла, так не бывает … Не с ним ... За окном свинцовое небо, облетали последние жёлтые листья, все уже шаркают по грязи сапогами. А она вошла в его кабинет, как проститутка заходит в номер... Колготки, туфельки, простое платье. Но главным было пальто. Длинное, алого цвета. С широким капюшоном, накинутым на тёмные волосы. Красная Шапочка. Образ был вызывающе-невинным и в то же время чудовищно знакомым. Подстать их ситуации. Полина спокойно, уверено, подошла и уселась в стул напротив его стола. Сложила руки на коленях. Капюшон слегка съехал, открывая бледное лицо. — Здравствуйте, Константин Владимирович. Вы просили рассказать вам, если я вдруг что-то вспомню. — Она улыбнулась, хитро, как лиса — Про Рому. Ручка в его пальцах сломалась с тихим, сухим щелчком. «Что ты делаешь?» Читалось на лице. «Это моя территория!». Вслух правда ничего не сказал. Только стиснул челюсти, так что зубы скрипнули. — Я вспомнила. — она сделала крошечную паузу, будто подбирая слово, — …до его исчезновения. Он говорил, что его преследует какой-то сумасшедший. Псих. Похож, на старого педофила. «Старый педофил» Внутри у Тихонова всё закипело от злости. Это уже не просто подкинуть труп его убийства следствию. Это была атака в лоб, прикрытая щитом официальной процедуры. — Дело закрыто, Полина Викторовна. Материалы переданы в областной отдел. Его убили. Наркоманы. — Он сделал паузу, — Идите домой. Не мешайте… работать. Оскалившись Полина наклонилась чуть вперёд, будто поправляя застежку каблука на щиколотке, и так же случайно подняла подол платья чуть выше колена. На миг взору мента открылось не просто обтянутая тканью нога. Выше, виднелся резкий край резинки, а дальше — лишь гладкая, обнажённая кожа. И ничего больше. Ни намёка на нижнее белье. Она была в чулках и без трусов … В животе у волка скрутило тугим, горячим узлом возбуждения и голодом по тактильному контакту. Он инстинктивно закусил нижнюю губу до боли, чтобы не издать ни звука, рот наполнился слюной. Сука. Бесподобная сука. Дразнит. — До свидания, — прозвучало её ровное, почти безмятежное прощание. И когда дверь начала закрываться, он поймал на её губах тень чего-то. Улыбку? Насмешку? Или… приглашение? Его воспалённому, жаждущему сознанию это показалось и тем, и другим, и третьим сразу. Он сидел, парализованный этим потрясением, пока шаги не затихли в коридоре. Потом рывком сорвался с места и подскочил к окну. Ему нужно ее видеть, нужно выследить, унюхать, нельзя упускать ее из виду. Никогда … Алое пятно медленно удалялось от здания участка. Но она шла не по той дороге, что вела к её дому. Она свернула на узкую, едва заметную тропинку, что уходила вглубь леса. Она провоцировала его на игру… Разум тут же, скрипя шестерёнками, включил холодный анализ. Она хочет посмотреть, клюнет ли он, чистейшая хитрость. Если он сейчас рванёт за ней, если желание окажется сильнее… Они поменяются ролями, уже он будет привязан к ней стальными оковами. Но не телом, а всем собственным Я. Не долго думая Тихонов вылетел из кабинета с такой стремительностью, что дежурный сержант лишь застыл с открытым ртом, застигнутый врасплох этим внезапным, звериным порывом начальства. Маска ждала его в «УАЗике», свёрнутая в бархатный свёрток под сиденьем. Закурив, он двинулся прочь от участка, вдоль серых заборов, стараясь придать своей походке вид делового человека, следующего по служебной надобности. Время от времени он оборачивался, и его взгляд, уже лишённый человеческой теплоты, скользил по окнам, по переулкам, выискивая невидимые нити наблюдения. Когда дома сменились лесом, а пение птиц заглушило звуки машин. Дрожащими от нетерпения пальцами он развернул ткань и натянул маску на лицо. Его личная, жадная, натура волка … Одновременно с этим, желающая уберечь все, что у него только есть. Он втянул воздух широкими ноздрями. Лес пах гниющим деревом, сырым мхом и увяданием. Но сквозь этот фон пробивался дешёвый цветочный одеколон, соль кожи и Азарт. Он нашёл ее след и пустился по нему, сначала быстрым шагом, затем — бегом. Его тяжёлое тело в пиджаке, казалось, легким, спортивным, как у молодого влюблённого пацана. Алый акцент на фоне серо-коричневой симфонии леса, нашелся почти сразу. Она шла неспешно, будто прогуливаясь, время от времени останавливаясь и оборачиваясь, выискивая его фигуру взглядом. Волк позволял ей себя видеть — краем глаза, как тёмную громаду, замершую между стволами в двадцати шагах позади. Он замечал, как её плечо вздрагивало, как шаг её сбивался, чтобы затем вновь обрести показную небрежность. Костя сокращал дистанцию между ними постепенно, как на охоте. Его бесшумные по ковру из листвы шаги, преследовали ее, а она заманивала его все глубже в лес. Обросшее шерстью тело прижало девушку к холодной земле, устеленной палым листом. Лапы впились в почву по обе стороны её головы, заключив её лицо в границы из тёмного меха и когтей. Казалось бы взрослый мужик, уже должен уметь себя контролёров, а нависал над ней, дыша часто, прерывисто, и в его светлых, человеческих глазах, вставленных в звериную морду, бушевал страх и жадность. Это была не похоть — или не только она. Это было обожание, доведённое до религиозного экстаза, любовь, вывернутая наизнанку, такая, какой не должен любить ни один мужчина ни одну женщину. Тот парализующий волю ужас, что жил в Полине неделями, исчез. Не по волшебству, а со временем. Её тело всё ещё помнило каждый его прикосновение и вздрагивала от любого шороха, но подсознание выдавало на этого зверя не монстра. А того, кто с самого начала был ее защитой и опорой, чем просто маньяк в погонах. Пальцы скользнули по жёсткой щетине его морды, нашли край маски у виска, там, где мех сходился с горячей кожей. И одним резким, уверенным движением она сорвала личину. Под маской было его уставшее от времени и работы лицо. Краснощекое от бега, влажное от пота, с раздувающимися ноздрями и спутанными волосами на лбу. Глаза — те же самые. Выцветшие, голодные до ласки и любви, безумно преданные. Он смотрел на неё, позволяя ей видеть всё. Весь свой неприкрытый, чудовищный восторг. Ибо скрывать это все уже не было мочи… Взвыл ветер, смешиваясь с их дыханием — его тяжёлым, её — лёгким, прерывистым. Её пальцы вновь поднялись к его лицу. Но теперь они не рвали. Легко, почти невесомо, положив ладони на его жёсткие, горячие щёки она начала приглаживать. Кожа под её пальцами вздрагивала, каждый мускул млел от удовлетворения. — Ты ведь тоже вспомнил? Он замер, понимая. — Ты тоже, — она прошептала, и её большие, тёмные глаза, казалось, впитывали в себя весь свет мира — укусил луну? Фраза была абсурдной. «Укусить луну» — безумная метафора, что обозначала стирание границы между зверем и человеком, между жертвой и хищником, между грехом и спасением. Вся его броня цинизма, что он носил десятилетиями. Вся уверенность охотника, что выслеживал свою красную шапочку. Вся тяжесть его грехов — всё это треснуло. Осталось лишь обнажённое, дрожащее нутро. Да. Да и еще раз да. Он укусил луну. Он вкусил запретное, перемазался в нём с ног до головы и возвёл это в культ. Он был самым верным псом, он служил, и служит до сей поры, потому что ему приказали. Но донести это словами было не возможно. Слова были бы ложью, пародией на то, что бушевало в нём. Вместо этого он наклонился и поцеловал её. Не как насильник, что украл ее в тот ливень у ДК. Не как владелец, что приковывал ее к кровати. Не как волк, что прятался под ее кроватью и нагло вкушал ее сон. Как человек. Впервые, за всё время — по-настоящему. Глубоко, отчаянно, с той самой безумной, запретной нежностью, что годами копилась в нём и гноилась, превращаясь в извращённую страсть. — Я так долго ждал тебя, — прошептал он в её висок, — Мой щеночек… лисёнок… девочка моя… — Дядь Кость, слезь с меня, — Полина сказала это с лёгкой, почти беззвучной усмешкой. Она упёрлась ладонями в его грудь, — Сначала поговорим. — Нет! — Он не закричал, а рявкнул — низко, по-собачьи, срываясь на скулёж. Его тело прижалось к ней ещё сильнее, всей своей тушей, будто хотело вдавить её в землю, впитать в себя. — Больше не могу! Не могу! Не могу… Я умру без тебя! Это было похоже на мольбу зверя, который наконец-то добрался до того, чего очень сильно хотел, и теперь боялся, что это снова отнимут. Его дыхание стало частым, горячим, он целовал её шею, щёку, висок — жадно, беспорядочно. Полина лежала под ним, и её улыбка не гасла. Но в глазах, смотревших в осеннее небо сквозь чёрные ветви, не было ни страха, ни уступчивости. Она двинулась неожиданно сильно и резко — не вырываясь, а перекатывая тяжесть его очень даже крупного тела. Оказавшись сверху, Поля уселась на него так, что мокрая плоть оказалась над ширинкой его брюк. Серые глаза мужчины закатились от внезапности этого соприкосновения. Она сделала пару медленных, пробных движений бёдрами, растирая влажный след по грубой ткани, и он забыл, как дышать. Всё его существо свелось к одной точке, а ведь мешает только ткань… Сейчас, он снимет ремень, и будет брать ее, уже с ее согласия… Но она встала с него. И прежде чем он успел опомниться, каблук её туфли мягко, но неумолимо упёрся ему в грудину, пригвоздив к земле. — Нельзя, — сказала она сверху, и в её голосе не было ни злости, ни насмешки. Только холодная, бесспорная констатация правила. Он лежал, зажатый этим каблуком, как булавкой — насекомое, и смотрел на неё снизу вверх. На её фигуру в красном облачение , грязные колени в подрнных чулках, на довольное лицо с хитрым прищуром глаз. А потом ушла, вот так просто, бросила его одного в осенем лесу. Возбужденного, от внезапно вспыхнувшего счастьем, что резко оборвалось покинутостью. Снова! Его снова бросили! — Поль, пожалуйста, — Мужчина взвыл, подорвавшись на ноги, он хотел сделать к ней шаг, но эта команда, нельзя — Сжалься. Он кричал ей вслед, Полина конечно же слышала. Но не ответила.

***

Желток расплылся еще на сковороде, белок местами подгорел по краям. А еще она забыла посолить. Поля привычно ужинала в компаний книги, дешёвый любовный роман, где герои томятся и страдают от благородных чувств. Зубы наткнулись на что-то твёрдое. Щёлк, первая мысль, кость. На самом же деле, мелкий осколок скорлупы впивается в десну. Еда кажется пресной, невкусной, почти оскорбительной в своей простоте. Теперь ее одолевали воспоминания о запахах. Жареного лука. Гречневой каши с маслом. Котлет, подрумяненных до хрустящей корочки. Драники со сметанкой. Вареники с капусо и майонез. Салатики, соления, квашенная капустка сдобренная маслецем. Блины со сгущенкой. И ее любимое, слабосолёная рыбка в масле. Ужины в той кухне. При свете тусклой лампы, за столом с клеёнкой. Её маньяк готовил с особой тщательностью, разнообразия их меню. Костя подавал ей тарелку, смотрел, как она ест, никогда не ждал похвалы. И тогда этот быт, эта сытость были частью кошмара. Сейчас вспоминалось не насилие. Вспоминался вкус. И его крепкие руки, накладывающие ей добавку, она никогда не просила, но он всегда понимал, что ей хочется еще. По одном только взгляду. Теперь воспоминания сменились. Тоже ужин, семейный … Стол, накрытый не клеёнкой, а тяжёлой, тёмной скатертью. Блюда с мясом, сырым, но оно было тёплым. Она была маленькой. Ела, потому что дед говорил, что это нужно. Чтобы стать сильной. А Костя… Вырезал из туш самое нежное, самое «вкусное». И клал ей в лапки. С тем же выражением — сосредоточенным, почти отеческим. Заботливым. — Кушай, щеночек, а то мы так до луны не доберёмся. Они ели людей, Волк, Лиса, Заяц, Медведь, Сова и Козел. И он кормил её по особенному, лучше чем других. Теперь яичница казалась настоящим издевательством над ее желудком. На этот раз скорлупа хрустнула на зубах уже не случайно, а намеренно. За окном мелькнула знакомая тень — угловатая, широкая в плечах, на миг перекрывшая свет фонаря. Полина не вздрогнула. Недолго он терпел. Потом послышался шорох, с чердака. Глухой скрежет по жести, тяжёлое переступание по шиферу. Полина даже предположить не успела, что он делает, как вдруг раздался волчий вой. Долгий, грудной, раздирающий осеннюю ночь. Его было слышно на всю деревню. В ответ, как по команде, взорвался лай. Собаки на цепях, в конурах, за заборами. Из нескольких дворов. Он дразнил их и запевал общую песню, поднимая соседей. Полина выскочила на крыльцо. Босиком, в одной ночнушке. Она отбежала к калитке и запрокинула голову. На коньке её крыши, чётко вырисовываясь на фоне огромной, полной луны, сидел этот мужик, источник всех проблем. — Прекрати глотку драть! Соседей разбудишь! Вой оборвался на полуслове. Фигура на крыше шевельнулась, повернула к ней голову. Потом он издал короткий, хриплый фырк. Словно говорил: «Пусть видят. Пусть знают.» И снова завыл на луну, не обращая на её протест никакого внимания. Полина взбесилась. Она забежала в дом, нащупала в темноте знакомую картонную коробку, выдрала оттуда маску и натянула её на лицо. Она выскочила обратно, вскочила на старый сарай, а с него — на низкий скат крыши. Когти цеплялись за шифер. Лиса подобралась к Волку сзади. Пес сидел, закинув голову, и выл, поглощённый своим ритуалом, не замечая ничего. Но подлая рыжая ухватила его за самое ценное для любого пса, за хвост — неудачно, слишком высоко, почти у основания. Костя взвизгнул — тонко, по-собачьи, от неожиданной и острой боли. Звук был таким жалким и непривычным, что Полина мгновенно разжала пальцы, испугавшись сама того, что сделала. Отпустив хвост, она потеряла равновесие. Нога соскользнула с мокрого шифера. Она полетела вниз.Удар, темнота в глазах, только диск луны яркое пятно. — Поль! Ты жива? Над ней нависла волчья морда. Глаза выцветшие, широко раскрытые, полные не злости, а настоящей паники. На кухне теперь пахло жареной картошкой. Ровный, уютный, земной запах, от которого сводило скулы. Вот-вот в сковороду Э грибы. И тогда аромат станет другим. На столе уже лежал нарезанный ломтями чёрный хлеб, стояла открытая банка аджики, огненно-красная, и две простые рюмки. Под Самогон. Полина сидела на табурете, прислонившись к стене, и прижимала к левому глазу кусок замороженного мяса, завёрнутый в тряпку. Холод прожигал синяк, притупляя пульсирующую боль. Костя стоял у печи, помешивая картошку деревянной ложкой. Он был в расстёгнутой рабочей рубахе, джинсах, без маски, обычный мужик сорок двух лет. Он слегка поёрзал, потом потянулся и начал чесать себе спину — у основания позвоночника, где твёрдые позвонки уже переходят в мягкий изгиб ягодиц. Там где должен был начатья хвост. Он поймал её взгляд, остановился, ложка замерла в воздухе. — Чего? — хрипло спросил он. — Ничего, — ответила она, прижимая мясо чуть сильнее. — Просто смотрю. Он хмыкнул, вернулся к сковороде. Достал из мешочка горсть сморщенных грибов, бросил их в шипящий жир. Запах действительно изменился — стал сложным, тёплым, полным памяти о лесе. — Скоро будет, готово, — пробормотал он, больше для себя. И налил в рюмки мутного самогона. Прозрачная жидкость заколебалась, поймав свет лампы. — Пятифанова я тебе всё равно не прощу, — Полина чокнулась с ним стопкой, и опрокинула её одним движением, будто всю жизнь только и бухала. — Я его любила. — Я тебя умоляю, что там любить-то было? — он фыркнул, но выпил следом,— У меня вот такая папка с его делом лежит, с девяти лет. Сплошной вандализм и хулиганство. Негодяй и только. — И всё равно, он был лучшим из всех кто да мной ухаживал — сухо отрезала она. На разделочную доску Костя поставил сковородку с ещё шипящей картошкой и грибами. Пахло дымком, чесноком и домашним теплом. Он сел напротив и, не глядя на неё, ткнул в её сторону вилкой. Дождался, пока она, подует на дымящуюся картошку и отправит в рот. И увидел, как выражение её лица меняется. Непроизвольное прикрывание глаз, лёгкое движение челюсти, чуть заметное расслабление плеч. Как она сказала, Она не простила ему Рому. Но в эту секунду, с полным ртом его картошки, с тёплым огнём водки в желудке… Будь Пятифанов жив, Костя бы всё равно рано или поздно оказалась на этой кухне и готовил для неё. А там, глядишь, и остальное бы наверсталось. То, что было между ними всегда. Не любовь. Не насилие. Что-то третье. — Вкусно, спасибо. А теперь, — Полина выпила ещё, уже не чокаясь, поставила рюмку с чётким стуком, — объяснись. — В мае я выкопал смородину. Плодоносить перестала, — Костя продолжал есть, глядя в стол, вспоминая. — А под ней маска была закопана. Я забыл о ней. Как и обо всём, что было тогда… Воспоминания до сих пор не все вернулись. — Я помню. Тебя… Мне было шесть лет. — Тебе было пять, когда Харитон надел на тебя маску. Он приказал мне следить, сторожить и защищать. А хозяина ослушаться нельзя… — С пяти до шести лет? — Да. Днём я ловил преступников. А ночью учил тебя… быть под луной. — И что, ты уже тогда меня хотел изнасиловать? Тихонов оскорбился. Невероятно, до глубины души. — Я любил тебя. — Он протянул это на грани крика — С того самого дня, как тебя сунули мне в лапы! И сейчас люблю! — Угу, так сильно, что позволил Грише меня выебать. — Гриша — товарищ. Он заслужил. Ему можно… — Было больно. — Поль, блять, я знаю, прости — голос его сломался, стал тише, глубже. — Поль, я правда тебя люблю. Но… не так, как человек. Эта херня, она лезет из меня, звериная, гадкая… — Дед тебе не это велел, когда говорил оберегать и охранять. — Я двадцать пять лет, служу народу, выгребаю труппы, смотрю на избитых и изнасилованых детей … Я знал, что люблю тебя, и никогда не обижу — Костя ткнул паьем в маску волка, лежавшую на подоконнике — Но когда я отрыл эту дуру, она словно, сожрала все человеческое во мне. Я без тебя умру Поль , у меня сердце рвётся, душа в пятки уходит, я умоляю тебя не оставляй меня больше, никогда …. — Ты слышишь их? — Поль все ела и ела, сейчас она готова ему простить все на свете — Голоса? — Да, он Говорит… — Что Хозяин вернулся. — Выпив стопку самогона, Полина посмотрела на Костю уже не как на насильника, а как на товарища по несчастью.