"Law & Order: Under One Roof" (Закон и Порядок: Под одной крышей)

​— Тогда договорились. Идем как Изуку и Кацуки... — он сделал паузу, — ... два обычных человека.       ​В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Кацуки не убирал рук с плеч Изуку, его взгляд застыл на узле галстука, но зрачки были расширены. Он смотрел на темно-серый шелк, но видел не его, а выцветшую ткань тренировочной футболки. В нос вместо аромата дорогого чая вдруг ударил фантомный запах хлорки и пота, а пальцы против воли вспомнили колючее ощущение чужого воротника, сжатого в кулаке.

***

      После вечерней тренировки воздух в раздевалке был густым от пара и едкого запаха пота. Первокурсники Академии, измотанные жесткими спаррингами, лениво переругивались, рассаживаясь по скамьям. Усталость наваливалась свинцом, но азарт первой недели службы еще горел в глазах большинства. ​— Слушайте, — подал голос один из парней, с трудом стягивая мокрые, прилипшие к коже напульсники, — я вот точно решил: после выпуска пойду в спецназ. Там и платят на порядок больше, и девчонки на форму клюют так, что только успевай выбирать. Буду кадрить всё, что движется. ​— Ага, размечтался, — хохотнул другой, вытирая лицо полотенцем. — Ты сначала нормативы по стрельбе сдай, снайпер хренов. А я вот в следствие хочу. Тихая работа, кабинет, бумаги, а вечером — свидания, нормальная жизнь, никакой беготни по подворотням... ​      Кацуки слушал этот треп с нарастающим раздражением. Каждое слово о «нормальной жизни» и «кадрежке» отзывалось в нем глухой злостью. Для него полиция не была местом для свиданий — она была полем боя, где он обязан был стать первым. Он с силой захлопнул металлическую дверцу шкафчика, и грохот, эхом разлетевшийся по кафельному помещению, заставил всех мгновенно замолчать. ​— Свидания? Слюни распустили, — Кацуки обернулся, и его взгляд, острый и тяжелый, прошелся по одногруппникам с нескрываемым презрением. — Я стану лучшим копом в префектуре. А на всё остальное... на ваше «розовое дерьмо» у меня времени нет. Отношения — это для тех слабаков, кто не тянет нагрузку и ищет, обо что бы вытереть сопли после смены. ​      Он швырнул пропотевшую футболку в сумку и краем глаза заметил, что Изуку, обычно принимающий живое участие в общих разговорах, сегодня подозрительно молчит. Мидория сидел на скамье, уперев локти в колени и низко опустив голову. Он медленно разглядывал свои сбитые, покрасневшие костяшки, словно видел их впервые. В его позе не было привычной готовности вскочить и бежать дальше — только странная, давящая задумчивость. ​— Ладно, ребят, — начал Рёта, интуитивно стараясь отгородить Кацуки от остальных, пока тот ни на кого не бросился. — На сегодня хватит. Бакуго, догонишь? ​— Ага, — бросил он вдогонку, провожая взглядом уходящих курсантов. ​      Когда топот шагов в коридоре стих и в раздевалке остались только двое, тишина стала почти осязаемой, прерываемой лишь мерным гулом ламп и звуком капающей воды в душевой. ​— Ну а ты, задрот? Какие у тебя планы? — голос Кацуки прозвучал хрипло. Он пытался придать тону обыденность, продолжая демонстративно швырять вещи в шкафчик.       Разговор о будущем давил на него сильнее, чем любая тренировка — потому что в его идеальном будущем Изуку всегда был где-то рядом, но Кацуки до дрожи боялся признаться себе, в каком именно качестве. — Небось уже выбрал себе участок поспокойнее, чтобы писать отчеты без риска для жизни? ​— Честно, я не знаю, — Изуку поднял голову и медленно подошел ближе, останавливаясь у соседнего ряда шкафчиков. — Вся эта бесконечная муштра, слепые правила, приказы, которые нельзя обсуждать... Мне кажется, я бы принес гораздо больше пользы, если бы разбирался с причинами преступлений, копался в самой сути системы, а не просто махал дубинкой по команде «фас». Но я... не хочу, чтобы это заканчивалось, — его голос стал тише и спустя пару секунд он добавил. — Иногда мне кажется, что я... не вывезу.       ​Кацуки фыркнул, наконец оборачиваясь.       ​«Мозги от перегрузки потекли?» — желчно пронеслось в голове, но вслух он этого не сказал. В груди разливался странный, липкий холодок. Мысль о том, что Мидория может сломаться под давлением системы и просто исчезнуть с его радаров, бесила сильнее любого проигрыша на ринге. Здесь, в Академии, всё было просто: либо ты ломаешь систему под себя, либо она перемалывает тебя в фарш. Третьего не дано. Но видеть Изуку в этой «мясорубке» сомневающимся было почти физически больно. ​​— Мне сложно представить нас в одной системе, — продолжал Изуку, и в его глазах вспыхнул опасный изумрудный свет. — Мы выпустимся, и что потом? Каждый пойдёт своей дорогой? ​      Кацуки почувствовал, как внутри всё сжалось от одной мысли о том, что в одно прекрасное утро он может не увидеть эту нелепую зеленую макушку на построении. ​— Точно двинутый... — Кацуки резко отвел взгляд. — Ну, разойдемся мы, и что? Мир не рухнет.       ​«Врешь», — пронеслось в его собственной голове. — «Твой мир держится только на том, что этот придурок всегда маячит на периферии. Ты же задохнешься в тишине, если он перестанет тебя бесить». ​— Каччан... ты мне нужен. Буквально.       ​Слова ударили под дых, выбив весь воздух из легких. Кацуки медленно, почти механически обернулся. Его пульс, и так разогнанный спаррингом, мгновенно ушел в красную зону, отдаваясь тяжелым стуком в висках. Он ожидал чего угодно: спора о кодексе, нытья об усталости... но не этого прямого, как выстрел в упор, признания. ​— Ха! — Кацуки оскалился, инстинктивно выставляя привычный щит из яда и злобы. — Думаешь, что можешь стоять рядом со мной? Я признаю только равных, задрот. А ты... Он замолчал на полуслове. Взгляд Изуку изменился. Это не был взгляд побитого щенка — в зеленых глазах на долю секунды полыхнула короткая вспышка: острое раздражение, смешанное с абсолютной, непоколебимой уверенностью. Кацуки даже не успел понять, что это значит, когда мир перед глазами качнулся.

​Хруст.

      ​Удар пришелся точно в челюсть. Короткий, сухой, идеально выверенный. Голову Кацуки дернуло в сторону, в ушах на мгновение противно зазвенело. Он пошатнулся, не веря в то, что только что произошло. Слизистую рта обожгло солью — он сильно прикусил щеку. ​— Так достаточно на твоём уровне? — голос Изуку был ледяным, лишенным всякого раскаяния. В нем не было привычной мягкости — только требование и самый стальной стержень.       ​Кацуки медленно повернул голову обратно. Его лицо исказилось в зверином оскале, в глазах вспыхнуло красное, первобытное пламя. Он ожидал, что Изуку испугается содеянного, начнет извиняться или хотя бы отступит, осознав, на кого поднял руку. Но Мидория стоял на месте, едва заметно разминая костяшки правой руки.       ​«Он ударил меня? Он просто взял и ударил?».       Кацуки машинально коснулся ноющей челюсти, уже понимая, что завтра ему придется унижаться и искать у девчонок с курса тональный крем, чтобы скрыть след от этого удара перед утренним построением. ​— Достаточно, задрот, — выплюнул Кацуки вместе с кровью. — Не смей больше так делать. ​— А ты меня заставь.       ​Кацуки сократил расстояние между ними в один агрессивный шаг. Он навис над Изуку всей своей массой, ожидая, что тот по старой памяти дрогнет. Но Мидория только выше задрал подбородок, глядя прямо в глаза. Его «тихая сторона» была лишь маской, которую он сегодня решил сорвать лично. ​— Повтори? — выдохнул Кацуки. Его голос сорвался, балансируя на грани между яростью и странным, пугающим восторгом. Он физически ощущал, как его абсолютная власть над Изуку утекает сквозь пальцы, превращаясь во что-то гораздо более опасное. ​— Заставь.       ​Кулак Кацуки взметнулся вверх, пальцы сжались до белых костяшек. Он был готов ударить в ответ. Был готов разрушить всё, лишь бы не признавать поражение перед этим взглядом.       ​Но удара не случилось. ​      Изуку резким рывком притянул его за воротник на себя и буквально врезался в его губы. Это не было похоже на поцелуй из тех фильмов, о которых мечтали их сокурсники — это была атака. Жесткая, требовательная, со вкусом крови.       ​Мир рухнул. Для Бакуго, который всегда считал себя вершиной пищевой цепочки, это было концом света. И одновременно — его единственно возможным началом.       ​Изуку отстранился всего на сантиметр, чувствуя, как мелко дрожат руки Кацуки, замершие в воздухе. Его взгляд сверкнул победным блеском. ​— Два — ноль, Каччан, — произнес он прямо в его губы, обжигая прерывистым дыханием. — Тормозишь.       Изуку отстранился медленно, почти неохотно. В свете ламп его глаза казались неестественно яркими, торжествующими.       Он не выглядел как жертва или как «задрот», которого Кацуки привык помыкать. В этот момент он выглядел как человек, который только что выиграл главное дело в своей жизни.       ​Кацуки продолжал стоять, прижатый к шкафчикам, тяжело и рвано дыша. Его кулаки всё еще были сжаты, но ярость, которая секунду назад требовала крови, трансформировалась в нечто обжигающее и неуправляемое. ​— Ты… — Кацуки запнулся, голос сорвался на низкий рык. — Ты хоть понимаешь, во что вляпался, Деку?       ​Изуку коротко усмехнулся, и на его губе, там, где остался вкус крови, проступила тонкая полоска алого. ​— Я «вляпался» когда перестал себе врать, — он потянулся к скамье, подхватил свою сумку и закинул её на плечо, как ни в чем не бывало. — И тебе бы тоже пора.       Спокойствие, с которым он это сделал, бесило Кацуки больше, чем сам удар. Мидория направился к выходу, но у самой двери остановился и обернулся через плечо. ​— И кстати, — он кивнул на челюсть Кацуки, где уже начал наливаться багровый след. — У Мины в шкафчике точно есть плотный тональник. Скажи, что это для маскировки на учениях. Тебе очень пригодится завтра на разводе.       Кацуки смотрел ему в спину, тяжело дыша, и понимал: с этого момента его жизнь больше не принадлежит ему одному. Изуку мог сомневаться в системе, мог позже забрать документы и уйти, но этот «задрот» уже прибрал Кацуки к рукам. И самое страшное было в том, что Кацуки это... нравилось.

***

​— Каччан? — Изуку осторожно коснулся его предплечья, вырывая из оцепенения. — Ты чего завис?       ​Бакуго моргнул, возвращаясь в реальность гостиной, в пятницу, в девять вечера. Он медленно перевел взгляд с галстука на лицо Мидории и провел большим пальцем по его подбородку — ровно по тому месту, куда когда-то, в другой жизни, метил сам. ​— Да так... — хрипло отозвался Кацуки. — Вспомнилось, что «обычные люди» не признаются в любви ударом в челюсть. ​Изуку замер на секунду, а затем мягко, понимающе улыбнулся. В этой улыбке не было раскаяния — только знание их общего, выжженного в памяти пути. ​— Иначе ты бы не стал меня слушать, — тихо ответил он.