"Law & Order: Under One Roof" (Закон и Порядок: Под одной крышей)

      «Гранд Палас» в этот вечер напоминал не просто отель, а сияющую цитадель триумфа Нейто Мономы. Золоченая лепнина потолков отражалась в зеркально вымытом мраморе пола, создавая иллюзию бесконечного, залитого светом пространства. Каждая деталь — от каскадов живых белых орхидей до официантов в белоснежных перчатках, бесшумно скользящих с подносами из чистого серебра — кричала о баснословном богатстве.       ​Сам виновник торжества пребывал в состоянии высшего экстаза. Его белый фрак с золотой отделкой идеально гармонировал с платьем невесты, но казалось, что Нейто наслаждается не столько своим удачным союзом с дочерью местного багача, сколько осознанием того, кого именно он собрал в этом зале. ​— Взгляни, дорогая, — шептал он невесте, обводя зал самодовольным взглядом. — Весь цвет города. Полиция, прокуратура, судейская коллегия... И все они здесь, чтобы почтить мой день. Даже эти двое, — он кивнул в сторону роскошных входных дверей. — притащатся, чтобы посмотреть, как выглядит настоящий успех.       ​Монома буквально лучился злорадством. Он обожал доминировать, и масштаб этой свадьбы был для него способом окончательно закрепить свое превосходство над коллегами. Он предвкушал, как будет наблюдать за недовольным лицом Изуку, которого считал своим личным соперником с первого дня сотрудничества, и за Кацуки, который вечно вставлял ему палки в колёса, выискивая улики против его подзащитных.       ​Изуку прибыл в составе первой волны высокопоставленных гостей. Огромные дубовые двери, инкрустированные перламутром, распахивались перед делегациями каждые пять минут. Когда Мидория вошел в зал, шелест разговоров на мгновение сменил тональность. ​      На нем был костюм такого глубокого и насыщенного изумрудного цвета, что на фоне общего черно-белого официоза он казался драгоценным камнем. Ткань — тяжелый итальянский шелк — мягко переливалась при каждом шаге, подчеркивая его повзрослевшую, уверенную осанку. Сасаки шел рядом, воплощая собой саму строгость, и Изуку идеально дополнял этот образ: безупречный, спокойный, с легкой полуулыбкой на губах. ​— Мидория-кун, не расслабляйтесь, — негромко произнес Сасаки, кивнув паре судей. — Монома наверняка попытается втянуть вас в какую-нибудь словесную дуэль. Сегодня он чувствует себя хозяином положения. ​— Пусть наслаждается, Сасаки-сан, — мягко ответил Изуку, принимая бокал с кристально чистой водой. — Сегодня, безусловно, его день.       Спустя пятнадцать минут, когда зал уже был заполнен ароматом дорогих духов и звоном хрусталя, прибыли «силовики». Появление Фудзимы всегда было событием, но сегодня его свита выглядела особенно внушительно.       ​Кацуки вошел вслед за седовласым, статным мужчиной в парадной форме — тем самым «начальником старой закалки», чей авторитет в департаменте был непререкаем. Рядом с ними, подхватив капитана под руку, шла молодая девушка в изящном кремовом платье. Племянница. Она что-то весело щебетала, бросая кокетливые взгляды на Бакуго, который сегодня выглядел на редкость спокойно и вежливо. ​ ​— Посмотри, Мидория-кун, — шепнул один из коллег, толкнув Изуку локтем. — Наш «взрывной герой» Бакуго, кажется, сегодня сменит статус холостяка. Капитан явно нацелен на свадьбу в своем кругу. Хорошая пара, не находишь?       Изуку повернул голову и замер, будто впервые увидев этого человека.       ​Высокий, с идеальной осанкой и пронзающим взглядом. Его угольно-черный костюм-тройка казался поглотителем света. Жилет плотно облегал его мощную грудь, а пиджак, сшитый по индивидуальным меркам, идеально сидел на широких плечах. Кацуки не шел — он чеканил шаг, и даже в этой расслабленной атмосфере от него исходила аура подавляющей силы. ​      На секунду дыхание Изуку застыло на краю бокала. Несмотря на то, что он сам выбирал эту ткань и гладил этот пиджак сегодня утром, здесь и сейчас он словно заново осознал, кем является этот мужчина. Не просто его партнером, а силой природы, облаченной в строгую форму джентльмена. Влюбленность накрыла его теплой волной, заставляя забыть о шуме толпы. ​      Монома, заметивший эту сцену, довольно усмехнулся в свой бокал. — Посмотри на Мидорию, — шепнул он невесте. — Он выглядит так, будто увидел привидение. Кажется, даже наш «непотопляемый» адвокат раздавлен авторитетом Фудзимы и его нового зятя. Вечер становится всё лучше и лучше.       ​Нейто не знал, что этот взгляд Изуку не имел ничего общего со страхом или поражением. Это было чистое, концентрированное обожание.       Пока Монома мысленно заносил Мидорию в список побежденных, сам адвокат едва сдерживал дрожь — не от волнения, а от того, насколько правильным и мощным казался Кацуки в этой обстановке.       ​Вечер продолжался, перетекая из торжественных тостов в свободное общение. Официанты неустанно разносили шампанское в запотевших бокалах, а гости разбились на островки по интересам. И именно здесь началось то, что заставило окружающих сомневаться в реальности происходящего.       ​Изуку и Кацуки пересекались несколько раз — то у фуршетной линии, то в проходах между высокими колоннами. Каждый раз, когда они оказывались рядом, толпа инстинктивно затихала, ожидая если не скандала, то хотя бы колкости. ​— Всё еще не сбежал? — тихо спросил Кацуки, остановившись рядом с Изуку у столика с закусками.       ​Он не смотрел на него враждебно. Напротив, его голос звучал непривычно мягко, почти интимно. ​— Слишком ценные свидетели вокруг, Каччан, — так же негромко ответил Изуку, позволив себе легкую, расслабленную улыбку. — Тебе идет этот жилет. Я еще утром хотел сказать, что он подчеркивает... всё, что нужно.       ​Кацуки едва заметно усмехнулся, пригубив свой напиток. — Твой изумрудный тоже сидит идеально, Деку. Ты в нем выглядишь как... — он сделал паузу, подбирая слово, — как самый дорогой адвокат в этом зале. И самый невыносимый. ​      Они стояли совсем рядом, обмениваясь короткими фразами о качестве кухни и душности зала. Изуку смеялся над какой-то приглушенной шуткой Кацуки, а тот в ответ смотрел на него не с яростью, а с каким-то собственническим теплом.       ​У окружающих это вызывало настоящий когнитивный диссонанс. Господин Сасаки, проходивший мимо с тарелкой десертов, едва не выронил вилку. Он привык видеть их как кошку с собакой, как две стихии, которые аннигилируют при встрече. А сейчас перед ним стояли двое мужчин, которые вели себя так, словно этот роскошный прием — лишь скучный фон для их личного разговора. ​— Только посмотри, — шептал Монома своей невесте, не в силах скрыть раздражения. — Они улыбаются. Мидория улыбается этому зверю! Наверняка замышляют какой-то юридический подвох против полиции. Или Бакуго пытается выведать детали завтрашнего дела. Другого объяснения этой любезности просто нет. — Дорогой, — миловидная девушка в роскошном шёлковом платье лишь вздохнула, поправляя бриллиантовую подвеску. — Ты слишком зациклен на этих двух. Сегодня наш вечер, забудь о них.       ​Но Нейто не мог. Его сценарий «торжества над поверженными врагами» трещал по швам. Он хотел видеть их разобщенными, раздавленными его успехом, но вместо этого он видел двух людей, которые были настолько увлечены друг другом, что его драгоценный праздник был для них не важнее пыли на ботинках.       ​Праздник тем временем перешел в свою самую торжественную фазу. Свет в зале «Гранд Палас» приглушили, оставив лишь мягкое сияние и направленные лучи софитов. Оркестр заиграл классический вальс, и Монома, самодовольно выпрямившись, повел свою невесту в центр круга.       ​Первый танец молодых был безупречен и выверен, как юридический контракт. Нейто двигался с изяществом павлина, краем глаза постоянно проверяя, смотрят ли на него гости. Но его триумф был подпорчен.       ​Пока он кружил невесту в облаке дорогого парфюма, Изуку и Кацуки продолжали свою безмолвную игру.       Они стояли по разные стороны танцпола, каждый в своём кругу. Между ними было добрых двадцать метров и сотни людей, но каждый, кто случайно перехватывал их взгляд, чувствовал странное покалывание в затылке. ​      Изуку пригубил шампанское, глядя на Кацуки поверх золотистых пузырьков. Свет огней отражался в его изумрудных глазах, делая их почти сверхъестественными. Кацуки не отрывался. Он игнорировал щебетание Эмико, игнорировал тяжелый взгляд Фудзимы. Его внимание было сосредоточено на линии плеч Изуку, на том, как тот поправляет галстук, на едва заметной улыбке, предназначенной только ему.       ​Это были не взгляды врагов, оценивающих слабости друг друга. Это был диалог. Безмолвный, интимный и такой громкий, что музыка Мономы казалась лишь фоновым шумом.       ​Когда вальс закончился и гости взорвались аплодисментами, Монома, раскрасневшийся и гордый, поклонился. Он был уверен, что теперь-то фокус внимания окончательно сместился на него.       ​​Пока Монома на танцполе упивался своей ролью идеального мужа, в «тихой» зоне у высокого панорамного окна разыгрывалась другая драма. Фудзима, чей голос становился всё громче по мере осушения бокалов, решил, что момент настал. ​— ...И я вам говорю, господа, — грохотал инспектор, приобнимая Кацуки за плечо так крепко, что тот едва не зубами скрипел, — этот парень — будущее нашего департамента! Невероятная статистика задержаний, острый ум. Единственное, чего ему не хватает — это надежного тыла. Женской руки, которая направит эту энергию в нужное русло!       ​Стоявшая рядом племянница инспектора, миловидная девушка, застенчиво улыбнулась и придвинулась к Кацуки еще ближе, практически втираясь в его личное пространство. ​— Дядя, ты смущаешь господина Бакуго, — пропела она, коснувшись локтя Кацуки. — Он ведь герой, а не трофей на витрине. ​— Ой, не скромничай! — Фудзима довольно рассмеялся и подмигнул стоящему рядом прокурору, который одобрительно закивал. — Вы только посмотрите, как они смотрятся вместе! Черное и кремовое. Идеально. Кацуки, сынок, ты же понимаешь, что в нашей структуре репутация семейного человека открывает любые двери?       Изуку, стоя в десяти метрах и слушал это с легким прищуром. Он не был напряжен — скорее, ему было забавно наблюдать за этой импровизированной ярмаркой невест. Он поймал взгляд Кацуки через зал. Бакуго выглядел расслабленным, он даже не пытался вырваться из хватки инспектора, лишь лениво крутил в пальцах бокал. В его глазах, когда они встретились с глазами Изуку, промелькнула искра иронии: «Слышишь, что старик несет?» ​— Господин инспектор, — голос Кацуки был спокойным и глубоким. — Я ценю вашу заботу. Но мой «тыл» вполне справляется и без внешнего вмешательства.       Когда оркестр заиграл медленный, обволакивающий блюз, Фудзима подтолкнул племянницу вперед. — Молодая кровь, всё бы тебе ершиться! Эмико, развлеки его, а то он совсем закиснет со своими отчетами. Иди, Кацуки, музыка как раз подходящая.       В зале воцарилась предвкушающая тишина. Монома замер, сложив руки на груди и приготовившись к новому витку своего злорадства. Он ждал, что сейчас Бакуго, нехотя и грубо, поведет девушку в центр, подтверждая статус «прирученного зверя». ​— Простите, инспектор, — голос Кацуки прозвучал не как оправдание, а как приговор. — Но этот танец я уже обещал другому человеку.       Кацуки мягко отстранил руку девушки, отделился от группы полиции и неспешно пошел через зал. Толпа расступалась, но на этот раз не от страха, а от осознания того, что происходит что-то выходящее за рамки протокола.       Изуку стоял в стороне, в компании коллег. Его изумрудный пиджак притягивал свет люстр, и Мидория чувствовал себя вполне комфортно в этой роли «наблюдателя».       Он спокойно потягивал минеральную воду, мысленно ставя галочку напротив пункта «пережить свадьбу Мономы», когда заметил движение.       ​Черный силуэт Кацуки четко отделялся от светлых стен зала. Он шел не к выходу, не к бару, а целенаправленно — через всё пространство «Гранд Паласа» — к нему.       ​Коллеги Изуку замолкли на полуслове. Господин Сасаки поправил очки, вглядываясь в приближающегося лейтенанта полиции с растущим недоумением. Изуку почувствовал, как сердце, до этого бившееся в спокойном ритме, вдруг подпрыгнуло к самому горлу. Он чуть крепче сжал бокал, не отрывая взгляда от Кацуки. ​      Бакуго остановился в шаге от него. Вблизи он казался еще более внушительным. Аромат его парфюма — терпкий, с нотками сандала и чего-то острого — мгновенно перекрыл запах праздничных лилий. ​— Мидория, — голос Бакуго был низким, лишенным привычной резкости. — Позволите?       Он больше не сказал ни слова. Лишь протянул руку ладонью вверх, в ожидании ответа.       ​Изуку замер. Это не входило в их план. Это было слишком... открыто. Слишком смело. Он поднял взгляд на Кацуки, собираясь вежливо отшутиться, но слова застряли в горле.       ​Он видел этот костюм утром. Он сам затягивал этот галстук на шее Кацуки. Но сейчас, под прицелом сотен глаз, Бакуго смотрел на него так, как никогда не позволял себе на людях. В его алых глазах не было привычного вызова или иронии. Там был такой неприкрытый, болезненный трепет и такая оглушительная влюбленность, что Изуку на мгновение показалось, будто они в зале совсем одни.       ​Это был взгляд человека, который больше не хочет и не может притворяться.       ​Изуку почувствовал, как по лицу разливается жар. Его собственная маска «профессионального адвоката» треснула и осыпалась. Он смотрел на Кацуки в ответ, и в его зеленых глазах отразилось всё то, что он хранил в тайне эти месяцы: нежность, обожание и абсолютная преданность.       ​Тишина в зале стала мертвой. У Мономы, наблюдавшего за сценой с края танцпола, буквально приоткрылся рот. Фудзима застыл, так и не донеся бокал до губ.       ​Изуку медленно, почти дрожащей рукой, вложил свою ладонь в руку Кацуки. Пальцы лейтенанта мгновенно переплелись с его пальцами — крепко, надежно, до боли знакомо. ​      Когда они вышли в центр зала, музыка словно стала громче, заполняя вакуум. Кацуки положил руку на талию Изуку, притягивая его ближе, чем требовал любой приличный танец. Изуку опустил ладонь на широкое плечо Бакуго, чувствуя под пальцами дорогую ткань пиджака и бешеный стук сердца Кацуки. ​      Они начали движение — медленное, гипнотическое. Они не видели шокированных лиц коллег. Они смотрели друг другу в глаза с такой обезоруживающей искренностью, что окружающим стало почти неловко — словно они случайно подсмотрели в замочную скважину чужой спальни. ​— Ты с ума сошел... — выдохнул Изуку, не в силах перестать улыбаться этой своей особенной, только для Кацуки предназначенной улыбкой. — Заткнись, Деку, — так же тихо и нежно отозвался Кацуки. — Ты выглядишь слишком идеально, чтобы я мог танцевать не с тобой. ​      По залу пронесся шепот, но он затих, не успев набрать силу. Ни у кого — ни у судей, ни у офицеров, ни у вечно язвительного Мономы — не осталось ни тени сомнения. Это не был танец врагов. Это не была «магия свадьбы».       Это был момент абсолютной истины. И этот трепет в их руках, эта влюбленность, сияющая ярче всех хрустальных люстр отеля, была самым громким признанием, которое когда-либо слышали эти стены.       Они скользили по паркету так, словно этот зал был их естественной средой обитания, а не минным полем из светских условностей. Это не был заученный вальс с выверенными углами — их танец был живым, текучим и пугающе синхронным. Кацуки вел уверенно, его ладонь на талии Изуку была единственным якорем в этом внезапно замолкшем мире.       ​Они кружились, и изумрудный пиджак Изуку вспыхивал в свете софитов рядом с угольно-черным силуэтом Кацуки. Окружающие стояли плотной стеной, и было слышно, как кто-то из младших юристов судорожно выдохнул. Монома, застывший у колонны, сжимал руку своей невесты так крепко, что та удивленно на него воззрилась, но сам Нейто не мог отвести глаз — он, мастер театральных жестов, сейчас видел нечто настолько настоящее, что его собственный пафос казался дешевой бутафорией.       ​Кацуки чуть сильнее притянул Изуку к себе, когда мелодия стала тише, переходя в интимный шепот виолончели. Расстояние между ними сократилось до непозволительного. Изуку чувствовал запах парфюма Кацуки — терпкий, с нотками сандала и едва уловимым ароматом пороха, который, казалось, не выветривался никогда. ​Мидория чуть откинул голову, заглядывая в алые глаза напротив. В них не было льда или ярости. Только мягкий, обволакивающий свет. ​— Что за взгляд, адвокат? — негромко спросил Кацуки.       Его голос, обычно резкий, сейчас вибрировал от странного, непривычного смущения, которое он безуспешно пытался скрыть за привычной усмешкой.       ​Изуку почувствовал, как сердце замерло. Он смотрел на Кацуки — на этого невозможного, упрямого, невероятно красивого в своем черном костюме мужчину — и понимал, что все слова мира сейчас будут лишними. Но одно всё же сорвалось с губ. ​— Кажется, я снова влюбился, — выдохнул Изуку, и его глаза заблестели от подступивших слез восторга и нежности. ​      Кацуки на мгновение сбился с шага, его пальцы на талии Изуку дрогнули. На его скулах проступил отчетливый румянец, а губы тронула та самая редкая, но абсолютно искренняя улыбка, которую он позволял видеть только Изуку по утрам. ​— Заткнись, — прошептал Кацуки, прижимаясь своим лбом к его лбу на глазах у всего замершего зала.       ​В этот момент музыка стихла. Последний аккорд растворился в хрустальной тишине «Гранд Паласа». Они стояли в самом центре, не разрывая объятий, пока до гостей медленно, как тяжелый туман, доходило осознание: это не шоу, не скандал и не ошибка. Это финал и начало чего-то, перед чем пасовали любые законы и приказы.       ​Инспектор Фудзима медленно опустил бокал. Сасаки поправил очки, которые всё же съехали на кончик носа. А Монома, неожиданно для самого себя, первым начал медленно хлопать, признавая чужой триумф.       Когда первые хлопки Мономы подхватили остальные гости, тишина в «Гранд Паласе» разбилась, как хрустальный бокал. Зал взорвался гулом голосов и аплодисментами.       ​Изуку, только что живший в их общем коконе из музыки и запаха сандала, внезапно «проснулся». Он осознал, что сотни людей — судьи, прокуроры, высокопоставленные офицеры — смотрят на них с нескрываемым шоком и восхищением. Краска мгновенно залила его лицо, доходя до самых кончиков ушей. Он поспешно отстранился, пытаясь вернуть себе вид серьезного адвоката, но ладонь Кацуки, всё еще крепко сжимающая его пальцы, не дала ему сбежать в привычную скромность. ​— Каччан, — прошептал Изуку, не зная, куда деть взгляд. — Кажется, мы только что... ​— Сделали то, что должны были, — Кацуки, в отличие от партнера, выглядел как победитель.       Он не просто был доволен — он сиял тем самым торжествующим спокойствием, которое наступает после успешно завершенной спецоперации. Его взгляд, брошенный на затихшего Фудзиму, был предельно ясным: «Я свой выбор сделал». ​      Они не разошлись по разным углам. Напротив, Кацуки собственническим жестом перехватил Изуку под локоть, и остаток вечера они провели вместе, окончательно разрушая все теории о своей вражде.       Самым сложным был разговор с начальством. Фудзима и Сасаки ждали их у фуршетной зоны. Инспектор Фудзима, всё еще не до конца принявший крушение планов на племянницу, хмурился, а Сасаки задумчиво протирал очки. ​— Это было... эффектно, Бакуго, — процедил Фудзима. — Но ты понимаешь, какие слухи поползут? В нашей структуре такие «сюрпризы» не любят.       ​Изуку, уже взявший себя в руки и справившийся со смущением, выступил чуть вперед. В его взгляде снова зажегся тот спокойный, аналитический блеск, который так ценил Сасаки. ​— Господин инспектор, — голос Мидории был мягким, но безупречно твердым. — Мы с лейтенантом Бакуго осознаем все риски для репутации департаментов. Именно поэтому мы давно подали заявления о самоотводах по всем пересекающимся делам. Мы разграничили наши зоны ответственности еще до того, как этот вечер начался. Наша работа — это закон, и он для нас священен. А то, что происходит здесь... — он на секунду переплел пальцы с пальцами Кацуки, — это наша жизнь. И одно другому не мешает.       ​Кацуки кивнул, подтверждая слова Изуку. В его взгляде, брошенном на начальство, не было оправдания — только факт. ​— Мы не вчерашние курсанты, — отрезал Бакуго. — Моя работа безупречна, и такой она и останется. А мой дом — это мой дом. И там нет места протоколам. Если кто-то сомневается в моей честности из-за того, с кем я сплю, пусть скажет мне это в лицо.       ​Сасаки, наблюдавший за ними, внезапно коротко хмыкнул и водрузил очки на переносицу. — Что ж... по крайней мере, заявления о самоотводах были оформлены идеально, Мидория-кун. Теперь я понимаю, почему вы так настаивали на «личных причинах». Главное, чтобы ваша тяга к правосудию не остыла из-за того, что на стороне защиты или обвинения больше нет личного врага.       ​Изуку искренне рассмеялся, чувствуя, как последние капли напряжения покидают плечи. — О, поверьте, господин Сасаки, мы найдем, о чем поспорить и без судебных исков.       ​Вечер заканчивался. Они уходили из «Гранд Паласа» одними из последних. Монома, провожая их взглядом у самого выхода, лишь молча кивнул. В его глазах больше не было издевки — он, мастер театральных жестов, сегодня увидел нечто настолько настоящее, что его собственный пафос казался на этом фоне дешевой подделкой.       ​Выйдя на крыльцо, они жадно вдохнули прохладный ночной воздух, который после душного зала казался невероятно чистым. Кацуки остановился, притянул Изуку за талию и, игнорируя редких прохожих и охрану отеля, коротко, но властно его поцеловал. ​— Ну что, адвокат? — негромко спросил он, и в его голосе снова прозвучала та самая интимная нежность. — Стоило оно того?       ​Изуку прислонился к его плечу, глядя на огни ночного города. Теперь им больше не нужно было играть в прятки. Мир узнал, и мир — на удивление — не рухнул. ​— Стоило каждой секунды, Каччан. Пойдем домой? — Пойдем. ​

Эпилог

      ​Утро после триумфа пахло не лакированным паркетом «Гранд Паласа» и не дорогим шампанским. Оно пахло крепким кофе, поджаренными тостами и тем самым спокойствием, которое наступает, когда тебе больше не нужно ничего скрывать. ​      Изуку проснулся от того, что солнечный луч настойчиво пробивался сквозь шторы. Он потянулся, чувствуя приятную ломоту в теле после вчерашних танцев, и улыбнулся, не открывая глаз. С кухни послышался приглушенный шорох газеты и звон керамической кружки.       ​Когда Мидория всё же соизволил вынырнуть из-под одеяла и дойти до кухни, он застал Кацуки в самом «неуставном» виде: в одних домашних штанах, со всклокоченными после сна волосами и с планшетом в руках. — Проснулся? — Кацуки даже не поднял головы, но уголок его губ дернулся вверх. — Твой телефон разрывается от уведомлений. Кажется, юридическое сообщество в восторге. Или в ужасе. Я пока не разобрался.       ​Изуку подошел со спины, обнимая Кацуки за широкие плечи и утыкаясь носом в его затылок. Кожа пахла мылом и домашним уютом. — А что у тебя? — сонно пробормотал он. — В департаменте уже объявили план «Перехват» на капитана-бунтаря? ​— Почти, — хмыкнул Бакуго, откладывая планшет. — Фудзима звонил в пять утра. — Ты поэтому проснулся так рано? — Угу. Сказал: «Жду отчет по вчерашнему инциденту на три страницы. И занеси мне ту папку по делу банды „Скорпионов“». ​      Изуку замер. — Отчет? О танце? ​      Кацуки наконец повернулся в его руках, и в его алых глазах Изуку увидел ту самую искру, которая вчера заставила весь зал замолчать. — Нет, Деку. О том, почему я до сих пор не подал рапорт на отпуск. Старик просто делает вид, что злится, но на самом деле он... — Кацуки замялся, подбирая слово, — оценил. Сказал, что такая наглость идет на пользу имиджу полиции. Мол, мы не роботы.       ​Мидория мягко рассмеялся. Весь вчерашний пафос, шокированные лица коллег и злорадство Мономы казались теперь чем-то бесконечно далеким. Здесь, на их кухне, существовала только та самая истина, которую они вчера вынесли на свет. ​— Знаешь, — Изуку взял кружку Кацуки и сделал глоток его кофе, — я боялся, что после этого всё изменится. Что на нас будут смотреть только как на «ту самую пару». ​      Кацуки перехватил его руку, сплетая пальцы — точно так же, как вчера в центре зала. — Пусть смотрят. Завтра ты пойдешь в суд и размажешь обвинение своим кодексом, а я закрою еще одну точку сбыта. Мы остались теми же, Деку. Просто теперь нам не нужно парковаться за три квартала от дома и проверять, нет ли хвоста. ​      Изуку прижался лбом к его лбу. — Ты был великолепен в том черном костюме. ​— А ты в своем изумрудном был похож на проблему, которую я не хочу решать, — прошептал Кацуки, притягивая его для поцелуя. ​      За окном просыпался город. Для всех остальных это было обычное воскресенье, полное новостей и сплетен. Но для капитана полиции и его адвоката это был первый день их новой, честной жизни. И, судя по тому, как крепко Кацуки держал Изуку, эта жизнь обещала быть куда интереснее любых судебных драм.