Кормушка для птиц

Возле кабинета старшины стоят двое мужчин. Один из них – рослый, крепкий и задумчивый – рассеянно потирает бороду, глядя через открытую дверь кабинета на сидящего за столом юношу. Второй же выглядит… он, честно говоря, сам не помнит, как сейчас выглядит – наверняка там что-то банальное вроде русых волос, серых глаз, незапоминающихся черт лица. Этот мужчина тоже рассматривает сидящего за столом юношу, но без хмурой вдумчивости, отражающейся на лице первого. Скорее, просто… слегка обеспокоенно. – Я не понял, – крепкий бородатый мужчина смотрит на второго с открытым недоумением. – Как он оказался точненько возле трупа, хотя ходил всего лишь проверить кормушку? Ты что-то смог узнать? – Смутно и расплывчато, – второй мужчина стряхивает с рукава плаща невидимые пылинки. Жест скорее красующийся, чем действительно имеющий практическую ценность. – Молодой господин бормотал что-то о духе, который его привёл в нужное место. Но, как вы знаете… – Дух в лесу только один, и это ты, а ты, конечно же, никуда никого не заманивал? – Я домой из Нашгорода возвращался, увидел свет неподалёку от дороги, а там труп, рядом с которым, – кивок в сторону юноши, – он сидит. Сам белее снега, взгляд пустой, жуткий. Окликнул его, но сразу ответ не получил. С минуту он меня вообще не замечал. – А потом нёс ахинею про духа, который его привёл к телу, так? – Точно так, господин Никита. – Вывод какой-то нерадостный напрашивается, – названный Никитой господин тяжело вздыхает, а на его лице проступает явственная усталость. Его можно понять. Смерть служащего – это и так каждый раз тяжело, но, если ещё и не в бою, а от человеческих рук… – Мертвяки не душат, Флинс. Сам знаешь. А Валдиша задушили человеческими руками и ни одного следа от укусов или ногтей. – Дождитесь ответа экспертов из Пирамиды. Вероятно, ваш Валдиш уже давно мёртвым лежит, а Иллуги действительно к нему дух привёл, – этот самый Иллуги даже от звука своего имени не шевелится, заставляя обоих мужчин испытать чувство чего-то неправильного, противоречивого. Почему человек, сражающийся с самой смертью практически каждый день, вдруг оказался в таком состоянии после вида мёртвого тела? Иллуги, наверное, сам ответа на этот вопрос не знает. – И вот что с ним делать? – До утра нам ответа по экспертизе всё равно не видать, – Никита устало машет рукой, сдаваясь, похоже. – Да не может это он быть. Не верю. – И всё же разок он обронил что-то вроде «это моя вина». Флинс мелко пожимает плечами, словно напоминая без слов о том, что всё может быть. Даже тот человек, которого они искренне считали близким, которому доверяли и про которого думали «вот он точно и муху не обидит», в любой момент может оказаться убийцей. Не то чтобы Флинс всерьёз считал Иллуги виновным – в его безгрешность он упрямо хочет верить, чтобы быть способным доверять, – но всё же исключить полностью такой плачевный расклад не может. Потому что знает: люди способны лгать. Людям ничего не стоит сказать нечто далёкое от действительности, совершенно противоположное – так сказать, чтобы слова опровергали истину прямым текстом. И Флинсу очень хотелось бы уметь так же. – У парнишки с самого детства люди кругом мрут как мухи, – Никита досадливо вздыхает, явно мечась меж двух огней. С одной стороны находится его практически отеческая к Иллуги привязанность, а с другой – доводы разума и простая рациональность. Факты сейчас играют против Иллуги, к их общему сожалению. – Неудивительно, что для него собственная живучесть кажется неправильной. Раз все дохнут, а он живёт, то это с ним что-то не так, получается? – Тоже верно… – Флинс ненадолго задумывается, припоминая всё то, что успел об Иллуги узнать. Он ведь всё ещё винит себя за травму Никиты, которой косвенно стал причиной. Храбро бросился вчера отстаивать честь товарищей, заботится обо всех… да и с самим Флинсом он как носился, надо было сразу вспомнить. – Думаете, это было сказано скорее в качестве «не сберёг, не уследил»? – Очень в духе Иллуги, между прочим. – Согласен. Оба мужчины синхронно кивают своим мыслям и радуются, что парнишку, к которому они испытывают некоторую приязнь, не придётся бросать в карцер до выяснения обстоятельств. Нашёл тело, подозрительно нашёл, да. Но, может, просто видел во тьме настоящего убийцу, пошёл на свет, а тот его вывел к телу и сбежал… нет, бред какой-то. Смысл преступнику вести кого-то к жертве? Похвастаться, что ли? – Ты сейчас домой? – Никита смотрит на Флинса с заметным смятением. Мнётся, не сразу продолжая говорить после лаконичного кивка. – Постеречь бы его до утра… – Всё-таки запереть думаете? – Перестраховаться. Думаю в комнату отправить, пусть выспится к завтра. Но вот если вдруг взаправду он Валдиша удушил… – окончание пессимистичных рассуждений тает обрывками шёпота в кустистой бороде. Страшную мысль Никита не заканчивает. – Может, покараулишь до утра? Не хочу других в известность ставить. – Правильный ход. Нельзя спугнуть преступника до завтрашнего утра, поэтому шум поднимать непозволительно. – Поэтому кроме тебя никто не поможет. Выручишь, а? Флинс незаметно вздыхает. Признаться честно, планы на вечер у него были иные: заняться огранкой нового камня, за который одна важная дама в Нашгороде готова предоставить много информации. Ещё стоит прочесать лес на наличие загадочного «второго духа», потому что в рассказе Иллуги много странного – как и в присказках его соратников, которых Флинс успел подслушать вчера, да и сегодня мимо проходил, услышал шепотки. Не нравится ему это «новое и неизведанное». Не нравится не знать чего-то и не иметь точных данных о нависшей угрозе. Не нравятся появившиеся сомнения в том, что второго духа просто выдумали светоносцы от скуки. Однако… Взгляд снова скользит к Иллуги. До сих пор пугающе бледный. Глаза распахнуты и остекленели в ужасе, волосы растрёпаны – видок в целом тот ещё. Обычно Иллуги вызывал у Флинса ленивое кошачье любопытство, желание заинтересованно сблизиться и иррациональное доверие – это к лживому-то по своей сущности человеку. Только вот сейчас сердце в груди царапает новой эмоцией. Кажется, чем-то навроде жалостливой нежности – хочется Иллуги обвить руками, прижать к плечу и поглаживать по мягким волосам, будто рыдающее дитя. Только вот Иллуги не рыдает. А Флинс не отличается особой тактильностью, но в последние встречи с этим невозможным человеком то и дело ловит себя на желании дотронуться: коснуться кончиками пальцев, погладить утешающе по голове, оставить благодарный поцелуй на лбу. Что-то всё это зашло гораздо дальше, чем планировалось. Не то чтобы Флинс против, просто… слегка встревожен. – Ладно, – он кивает, собираясь первым пройти в кабинет, но Никита его опережает. Делает два широких шага и с размаху собирается положить ладони Иллуги на… – Погодите, не надо! Поздно. Тяжёлые руки опускаются Иллуги на плечи, отчего тот моментально вздрагивает, смотрит на Никиту перепуганной ланью и резко шарахается в сторону, опрокидывая стул. Становится ясно, что реальность Иллуги сейчас воспринимает не очень адекватно. Он сейчас в принципе похож на того человека, который телом в одном месте, а разумом – совершенно в другом. И Флинсу это настолько знакомо, что внутренности чешет тошнотой от собственных неприятных воспоминаний. – Не стоит трогать человека в таком состоянии, – поясняет он, пока Никита озадаченно выпрямляется. – Иллуги. Ты сейчас в безопасности. Нужно вернуться в комнату. ...только на этом моменте Иллуги частично возвращается к реальности. Он выпал из неё примерно в тот момент, когда понял, что Валдиш мёртв. Чувства нахлынули внезапной сокрушающей волной, резкой и сбивающей с толку. В один момент Иллуги был в лесу, давился острой паникой, засевшей где-то в лёгких, а в следующий – уже был где-то не там, не в настоящем, не в реальности. Будто снова стал маленьким. Будто кругом злобные оголодавшие твари носились в поисках живых. Будто снова надо было быть тихим, незаметным – замереть и не издавать ни звука, потому что монстры, ищущие признаки жизни, могут найти его. Стало страшно – так страшно, будто всё повторялось вновь, будто угроза совершенно реальна. А вместе с тем дикая вина затмила рассудок. Потому что это из-за Иллуги все умирают. Только он один виноват. Он не заметил, как оказался на посту. Не заметил, как оказался в кабинете Никиты. Не слышал произошедшего разговора, потому что его истерзанное хрупкое сознание кто-то будто насильно затолкал в самую глубь черепной коробки, забросав сверху старыми тряпками-воспоминаниями. И теперь Иллуги всё же вылез к поверхности, но состояние подвешенное – кажется, словно с секунды на секунду он снова провалится в топь всепоглощающего страха и вины. Надо держаться за что-то. Найти прочную ветвь для опоры. Надо как-то заземлиться, остаться в реальности – с Иллуги уже раньше случалось подобное, поэтому интуитивно, на ощупь, он нашёл для себя способ избегать провалов в недра собственного сознания. Потому что стыдно быть застывшим идиотом, не реагирующим на внешние раздражители. Иллуги, на минуточку, ратник, воин. Он должен быть собран. – Простите, я… – непослушный язык заплетается, руки бьёт дрожью, коленки подкашиваются. Как же отвратительно и как же стыдно за своё состояние. – Там… там тело Валдиша. Его, кажется, задушили или что-то вроде того, я не эксперт… – Иллуги, мы всё знаем, нет нужды объяснять, – Флинс, неизвестно откуда тут взявшийся, вскидывает руки, будто показывая, что его можно не опасаться. Только Иллуги всё равно опасается. Не Флинса, но того, что этот самый Флинс тоже внезапно погибнет и виноват будет Иллуги. – Ты можешь вернуться в свою комнату. Идём? В комнату? С Флинсом? А зачем? Если думать… правда думать получается чертовски плохо, – плащ Флинса всё ещё лежит у Иллуги в комнате, наверное, хочет забрать. Да. Да, определённо. Не собрался же он с Иллуги сюсюкаться? Он взрослый человек, не ребёнок, и то, что его немного захлестнуло эмоциями, не значит, будто надо с ним теперь… Иллуги сердито встряхивается, командным внутренним голосом приказывая своему телу перестать трястись, словно осиновый лист на ветру. – Я могу идти? – уточняет у Никиты, который с каким-то нечитаемым выражением лица молчал в последние минуты. – Если нужна помощь, то я… – Нет-нет, ступай, Иллуша, хватит с тебя на сегодня приключений, – Никита устало проводит рукой по лицу. – Дальше сами. – Точно? – стыд за своё идиотское состояние сгрызает изнутри. Хочется оправдаться, показать, что на Иллуги всё ещё можно положиться. – Я не устал, поэтому могу… – Нет, до утра всё равно ничего не поделать. Иди отдыхать, Иллуги. – Но… – Это приказ. На это Иллуги возразить ничем не может. Сбито кивает и первым выскальзывает из кабинета, задыхаясь от тисков вины. Если бы не он, то вчера Валдишу и другим не пришлось бы разбегаться. Если бы не он, то Бьорн и Валдиш поехали бы обратно на пост вдвоём. Если бы не он, то… Родители бы, возможно, остались бы живы. – Иллуги? – из липких кошмарных воспоминаний вырывает мягкий оклик идущего рядом Флинса. – Не поделишься тем, что тебя так гложет? – Меня? – Иллуги нервно фыркает. – Меня ничего не гложет, всё в порядке. Очевидная ложь. Для всех очевидная. – Как же людям нравится лгать, – тянет Флинс странным голосом. Будто бы… разочарованным. От этого становится ещё совестнее. – Я не настаиваю на откровениях, но как мне доверять тебе, когда ты так беззастенчиво врёшь? Если тебе тяжело открыть душу, то так и скажи. Не стоит лгать. – Прости… я, мне жаль, просто… – Я не виню, молодой господин, – от того, что тон Флинса тут же заметно смягчается, словно он резко опомнился, становится легче. – Я вижу твоё состояние и хочу помочь. – Не стоит, сам справлюсь, – до этого же справлялся как-то. – Но мне приятна твоя забота. Спасибо. Кошмар, едва не забыл про вежливость. Какое же отвратительное состояние, как же Иллуги ненавидит быть таким слабым и растерянным. Ну нельзя так. Он воин, он должен защищать живых, а не плакать в углу от вида одно-единственного трупа. Какой же жалкий слабак. – Прошу, – Иллуги учтиво пропускает Флинса в свою тесную комнатку. – Ты хочешь плащ вернуть, да? Я сейчас достану, в шкаф пока убрал, чтобы не пылился… – Хочешь меня поскорее спровадить? – мелкий беззлобный смешок, от которого Иллуги снова становится по неясным причинам жутко стыдно. – Мы можем поговорить? – А… а о чём? Вот уж чего Иллуги не ожидал, так это пугающего «давай поговорим». Редко за такими словами следует что-то позитивное. Благо, хотя бы не «нам надо серьёзно поговорить» – вот где настоящий кошмар. И всё равно перспектива разговора его немало напрягает, потому что всё это звучит так, словно речь пойдёт о вспышках хаоса внутри его разума. Так, словно ему придётся этот хаос достать наружу. Так, словно ему придётся признать свою слабость. – Обо всём, чем ты готов поделиться, – расплывчато отвечает Флинс, проводя кончиками пальцев по краю письменного стола. Манерный жест, изящный. – О происходящем, если тебе угодно. Но, повторюсь, я не настаиваю. Просто бывает так, что после устного изложения тревог и страхов их легче понять, а потом и принять. Пока они внутри, невидимые и скрытые, тебе тяжело отследить взаимосвязи. А если проговорить… они обретут некую форму. – Звучит заманчиво, – Иллуги наконец открывает дверцу потрёпанного шкафа, желая частью себя Флинса действительно спровадить как можно скорее, – но вынужден отказаться. – Почему? – Потому что… ну, я… – на ум приходит ответ, но озвучить его слишком сложно. Зато Флинс, кажется, имеет способность ещё и мысли читать – подходит вдруг ближе, подцепляет Иллуги пальцами за подбородок и вынуждает развернуть голову в свою сторону. Приходится оторваться от бессмысленного созерцания недр полупустого шкафа – модником Иллуги никогда не был, поэтому и одежды у него не так уж много. Форма, ещё форма, потрёпанные временем свитера, другие вещи. Ну и плащ Флинса, конечно же. – Страшно признать, что ты чего-то боишься, – и вот именно поэтому Иллуги кажется, что проклятый лесной чёрт умеет читать мысли. Сходу всё понял верно. Иллуги должен быть надёжным, ответственным – он в будущем планирует сражаться на передовой, вести людей за собой, освещать вездесущий мрак и охранять живых. Он должен быть опорой для ратников, а не обузой. Но сейчас? Сейчас Иллуги просто перепуганный мальчишка, трясущийся от своих воспоминаний. Хочется забиться вот прямо сюда, прямо в шкаф, и сидеть там тревожным комком, чтобы никто его не достал. Так же, как в детстве. Спрятаться, не подавать признаков жизни. И от Флинса тоже хочется спрятаться, с одной стороны. Но, с другой, этот его мягкий вежливый взгляд и бархатистый голос творят чудеса. Потому что Иллуги со вздохом прикрывает дверцы шкафа и садится на кровать, собирая мысли в кучу. Может, правда попробовать рассказать? Или лучше всё же спровадить Флинса, а потом, повинуясь странному желанию, забиться в шкаф и задыхаться там от страха, смешанного с горькой виной? Всё-таки второго не хочется. – Я ведь говорил, что вырос на посту? – голос хрипнет сразу же, ломким звучанием наполняя густую тишину комнаты. – Мы с родителями жили в окрестностях границы. Прямо как ты в своём домике – жили где-то в лесу, вокруг никого… И однажды я во время долгой ночи убежал догонять нашего пса, он сорвался с привязи. Не знаю, с чего решил, будто смогу его поймать и вернуть, но побежал. А там… – приходится прерваться, чтобы сглотнуть ком в горле, – там мертвецы. Много. Иллуги затихает, не зная, как сознаться в своей ошибке. Ведь если бы он тогда поступил иначе, то родители были бы живы – возможно. Разум снова захлёстывает виной, а воспоминания об уродливых тварях вызывают тошноту от липкого страха. Ведь вроде научился уже справляться с этим, так почему же опять?.. – Понимаю, как тебе было страшно, – Флинс присаживается рядом, аккуратно вплетает в разговор свой мягкий спокойный голос, и от его слов Иллуги становится легче. Раз его понимают, значит и ошибку смогут понять? – Маленький ребёнок в тёмном лесу рядом с монстрами. Удивительно, что ты вообще выжил. – Я просто побежал к родителям. Но мертвецы ведь за мной побежали, и я самолично привёл смерть на порог своего дома – родителей у меня на глазах разодрали, пока я прятался, – тело снова начинает трястись, и как же за это стыдно. Ну какой же Иллуги слабак. – Как можно быть таким глупцом? Я ведь мог к ратникам на пост рвануть, он тоже рядом был, а побежал вообще… не туда… Закончить рассказ толком не удаётся, потому что голос ломко вздрагивает, заставляя Иллуги в ту же секунду крепко стиснуть зубы. Руки крупно трясутся. Тело бьёт колотящая дрожь – такая сильная, что зубы стучат. В глазах копится влага, и Иллуги с ужасом понимает, что близок к рыданиям, а это для ратника недопустимо, надо быть опорой, надо быть надёжным, ответственным и стойким. Не надо быть тряпкой. – Иллуги, ты был ребёнком, – неизменно мягко говорит Флинс, стягивая перчатку с руки, чтобы взять Иллуги за дрожащую ладонь. Ненавязчиво, аккуратно – словно боится спугнуть. – Ты побежал к тем, кто казался тебе самым надёжным. Ты искал у них защиты, и это совершенно нормально. Это не глупость и не ошибка – просто стечение обстоятельств, которое привело к трагедии. – Но я ведь… – Скажи, если маленький ребёнок прибежит к тебе и будет просить спасти от чудовищ, которые за ним гонятся, ты станешь винить его? Он беспомощный, он просто рвётся к хоть какому-нибудь спасению, – Флинс приподнимает руку Иллуги и обхватывает её двумя тёплыми ладонями, дожидаясь, пока тот повернёт к нему голову. – Ты станешь его винить за то, что он просто хочет жить? – Нет, – над ответом даже не приходится думать. – Но я ратник. Я должен защищать живых и спасать маленьких детей от монстров. А мои родители… – А твои родители так же должны были защищать своё дитя, – почему-то Флинс оказывается всё ближе и ближе. Причём не ясно, это Иллуги к нему тянется или же наоборот. – По-твоему, им стоило запереть перед тобой дверь и выгнать прочь, чтобы спасти свои жизни? Здесь нет виноватых, Иллуги. А ещё… – Флинс вдруг оказывается совсем-совсем близко, и Иллуги ничего не может сделать с порывом доверчиво прильнуть к его тёплому надёжному телу. Потому что все эти слова так успокаивают, так хорошо утешают. Пускай до конца в них поверить не получается, но Иллуги чувствует, что от мягкости Флинса сглаживаются острые углы шипастой вины, терзающей его сознание – невозможно не тянуться к источнику утешения. – Из твоего рассказа я понял, что мертвецы были недалеко от вашего дома. Они бы всё равно пришли рано или поздно на звук голосов и признаки жизни. Твои родители не успели бы подготовиться, и, возможно, не удалось бы вовсе ни одной жизни сохранить. Кажется, Флинс отклоняется назад, опираясь спиной о стену позади них. Иллуги, обвитый его тёплыми надёжными руками, по инерции движется следом, из-за чего в результате полулежит на крепком теле Флинса, чувствуя мягкие-мягкие поглаживания по голове. Всё произошло так ненавязчиво и легко, что не вызывает ни стыда, ни чувства неловкости. Будто всё очень правильно, будто так и должно быть. Дрожь потихоньку стихает. Становится теплее. Только слёзы всё ещё жгут глаза и грудь сдавливает сдерживаемыми рыданиями. – Я не хочу бередить дальше твою тяжёлую рану, – произносит Флинс после краткой паузы. – Но я верно понял, что родители тебя спрятали, а сами встали на защиту дома? – в ответ Иллуги только дёргано кивает, понимая, что голос его подведёт. – Это был их осознанный выбор. Защитить тебя, сохранить твою жизнь, даже если придётся пожертвовать своими. Если бы они действительно были против и винили тебя, то не поступили бы так. Поэтому… – Я не могу, – Иллуги прекрасно понимает, к чему Флинс клонит. Однако саднящая вина хоть и смягчается, но не исчезает полностью. Потому что исход у «стечения обстоятельств» всё равно один – родители мертвы, а Иллуги жив. И никогда ему не отмыться от этого, сколько бы не спасал жизней. – Лучше б я вовсе не рождался… Все умирают, постоянно умирают, столько ратников погибло, а я совершаю ошибки и смертей только больше, поэтому если бы меня не бы… – Если бы тебя не было, то я бы погиб тогда в сугробе из-за своих ран, – от этих слов Иллуги задыхается, разрываясь на части. Он ведь так виноват, но без него тоже было бы плохо. Флинс действительно мог погибнуть. Как же тогда правильно? – Люди умирают. Неизбежно. И если искать виновных, то окажется, что каждый человек в мире является убийцей по тем или иным причинам. Пекарь не продал покупателю хлеб, покупатель пошёл в другую пекарню, а по пути его загрызла бешеная собака. Виноват ли пекарь? – Флинс… – Я понимаю, что тебе сложно принять это сейчас, – поглаживание по волосам прерывается на секунду, но ощущается прикосновение губ к макушке. Утешающее, тёплое, надёжное. – Я всё понимаю, Иллуги. Тебе больно, я вижу это. Кажется, эти слова снимают какой-то внутренний замок. Иллуги понимает, что все его чувства Флинсу ясны и видны, поэтому скрывать их больше будто не имеет смысла: тело спазмически содрогается, напрягается до боли в хребте, а потом из горла рвётся первый задушенный всхлип. Сначала один, затем второй, а за ними ещё бесчисленное количество. Иллуги с детства не плакал – с тех самых пор, как ему было велено сидеть как можно тише в укромном чулане, чтобы монстры его не нашли. А теперь… – Тише, маленький соловей, – а теперь Иллуги содрогается в глухих рыданиях, цепляясь за Флинса так, будто без него упадёт куда-то глубоко на дно. – Ты не один. Я здесь и хочу тебе помочь. Спокойно плачь, пока не станет легче, я буду рядом. Иллуги от этих слов совсем срывает. Всю жизнь он готовился к тому, чтобы стать сильным воином и защищать людей, поэтому давать слабину себе запрещал. Поэтому, если и накатывало воспоминаниями о прошлом или если разум падал в омут сильных чувств, отвлекающих от реальности, Иллуги просто ставил себе якоря, цеплялся за действительность, сам себя за шкиряк вытаскивал из пучины – в первые разы было ужасно сложно хоть что-либо понять, но со временем Иллуги научился жить с этой проблемой. А теперь ему разрешают плакать, позволяют быть слабым и говорят, что понимают. Что видят эту боль, не обесценивают, не говорят «бывает и хуже», «просто постарайся забыть», «пора двигаться дальше» – однажды Иллуги сказали нечто подобное, из-за чего и приелось мнение, будто надо эту проблему закопать как можно глубже. Но нет. Флинс говорит, что можно плакать. Можно постыдно содрогаться от слёз, давиться всхлипами, выставить наружу эту уродливую деталь, а взамен не получить никакого негатива. Только ласковые поглаживания по голове и спине, невесомые касания губ к макушке и непрекращающийся мягкий шёпот, перебивающий резкие звуки собственных слёз и падающий каплями целебного бальзама аккурат в истерзанное сознание – каждая ранка саднит, но потихоньку затягивается. – Ты такой храбрый и замечательный, – шепчет Флинс, убирая кончиками пальцев Иллуги за ухо налипшие на виски прядки волос. – Маленький герой, бойкий смелый соловей, такой хороший… как ты вообще можешь говорить, что лучше бы тебя не было… Флинс звучит рассеянно, смазано – наверное, сам расчувствовался и шепчет всё, что взбредает в голову. Несколько раз повторяет «я рядом, всё хорошо». Шелестит утешающими «ч-ш, тише-тише», не призванными Иллуги заставить замолкнуть, а направленными будто бы в источник его боли: «тише, хватит его терзать, дайте вздохнуть». Внутренние раны надорвались, раскрылись, кровоточат и болят, но так же, как Иллуги когда-то штопал буквальную рану у Флинса на теле, он сам сейчас с бережной осторожностью залечивает раны Иллуги – утешает, греет в своих объятиях. Буквально спасает, потому что иначе Иллуги бы тут в одиночестве совсем загнулся из-за болезненного проживания старой травмы. На этот раз он не проваливается в те чувства, но вместо этого вспоминает детали: хрипы чудовищ, смердящую вонь, крики матери. Это так убийственно грустно. Иллуги почти не помнит её лица, но предсмертные крики звучат в его голове так отчётливо, словно всё случилось вчера. Осознание этого совсем выматывает. Иллуги в какой-то момент обнаруживает себя просто лежащим у Флинса на груди – дрожь стихла, тело налито тяжёлой усталостью, глаза ноют тупой болью от выплаканных слёз, а голова гудит. Но вместе со всем этим неприятным физическим… на душе спокойнее. Возможно, просто усталость, а может всплеск эмоций позволил сбросить часть напряжения, которое Иллуги копил больше десятка лет. Он не знает. Ему просто пусто, и он просто устал. А ещё теперь становится ясно, что в ратническом пальто довольно жарко валяться в пусть и не самой хорошо отапливаемой, но тёплой комнате. – Стало полегче? – интересуется Флинс, когда Иллуги выпутывается из пальто, оставаясь в свитере без рукавов. Сил на неловкость нет, а вот желание продлить утешающие объятия бесхитростное и понятное, поэтому Иллуги ложится обратно. Потом извинится, когда поймёт, что это было не очень уместно. Но, кажется, Флинс не особо и против. – Больше не дрожишь. – Выплакался, стало… никак, – Иллуги слабо вздрагивает от прикосновения пальцев к голому плечу. – Спасибо, что выслушал. И за поддержку тоже спасибо, – кончиками пальцев Флинс водит по четырём полоскам старого шрама, издавая тихое «угу». Так не по-флинсовски. Но всё равно приятно. – Не думал, что всё это можно открыть, не напоровшись на «ты тряпка, надо двигаться дальше». – Иллуги, соловей мой, – от неожиданного обращения Иллуги мелко встряхивается и поднимает голову, глядя на Флинса с недоумением. – Так долго носить в себе эту боль, так самоотверженно кидаться на помощь другим, так храбро каждый день идти сражаться со своими страхами… я не могу тебя тряпкой даже в мыслях назвать. – А соловьём почему-то можешь, – тихо бухтит Иллуги, чувствуя налёт привычного смущения. – Почему вдруг соловей? – Ты рассказывал, что их подкармливаешь, когда мы говорили о кормушке, – связь всё ещё не ясна, поэтому Иллуги вопросительно моргает. – Я не могу выразить это, как логичный вывод на основе каких-то твоих особенностей. Просто ты для меня такой же маленький соловей, о котором хочется позаботиться, – пальцы Флинса снова порхают невесомыми касаниями над шрамом. – Сильный, яркий, со всем справляющийся в одиночку… не расскажешь, откуда этот шрам? – Мертвяк подрал, очевидно же, – Флинс это и сам наверняка понял по расстоянию между полосами шрама и их ширине – такие остаются от загрубевших омертвелых ногтей, а не от острых когтей животных. – Лет пять назад ходил со старшими в патруль. Думали, будет безопасно в начале весны. А там этих тварей сразу штук пять вылезло, и среди них был агрессивный. Одного нашего загрызли, а я спасся, как обычно… – Больно было? – Флинс, ты прости, но иногда у тебя вопросы немного глупые. Глубокие раны от тупых мертвячих ногтей. Разумеется, было больно, – Иллуги мелко фыркает, то ли смущаясь, то ли всё ещё чувствуя себя сильно выбитым из равновесия. Поэтому, наверное, он сейчас немного раздражительный. – Прости. Не хотел грубить. – Ты дважды извинился, так что никакой грубости я даже не заметил, – Флинс вынуждает Иллуги приподняться, чтобы тоже стащить с себя верхнюю одежду. Откуда у него, кстати, столько плащей? А ещё возникает вопрос о том, можно ли снова к Флинсу прильнуть или момент утешений прошёл, дальше сюсюкаться непозволительно? – Если хочешь, можешь лечь обратно. Тебя приятно обнимать. И я ощущаю желание помочь тебе справиться с последствиями эмоционального всплеска, а сделать это тактильно – не самый плохой вариант. – Вот ты вроде нелюдь, а так хорошо всё понял и в мозгах у меня покопался, – от предложения Иллуги не отказывается, приникая обратно к боку Флинса и сворачиваясь возле него в комок. Где-то под ухом за широкой грудной клеткой размеренно бьётся нечеловеческое сердце. Живое. – Откуда-то знал, что говорить? Перед ответом Флинс почему-то мнётся. Опять, наверное, хочет играть в таинственность и хранить свои секреты даже после того, как Иллуги ему открыл душу – практически наизнанку вывернул, давая заглянуть в самые тёмные уголки. Похоже, опять придётся гадать и вариться в неизвестности. Или же… – У моей невесты была такая же проблема с травмирующими воспоминаниями. Я запомнил, как с ней общаться и как действовать. Иллуги напрягается, чувствуя себя так, словно ему на голову опрокинули ведро ледяной воды, мигом отрезвившей сознание. Невеста. У этого нелюдя, у этого чудовища была или есть невеста. Флинс, получается, её любил. Флинс, получается, в принципе любит женщин, да? Боги, как же это смешно. Несколько минут назад Иллуги выпал из реальности из-за воспоминаний о самом страшном событии своей жизни, а теперь выпал снова – из-за того, что Флинсу нравятся женщины. Были бы силы, он бы нервно заржал, клянётся. – Невеста?.. – глухо переспрашивает Иллуги. Остаётся надежда на то, что это была просто… – Брак по расчёту. Я из семьи аристократов, там такое явление часто встречается. С плеч Иллуги падает будто не камень даже, а сразу целая гора. Тело снова устало обмякает, и становится ясно, что его это мелкое потрясение окончательно добило – Флинс словно в грудь Иллуги выстрелил, а потом ойкнул, извинился, достал пулю и чмокнул в лоб, чтобы не болело. Никаких нервов на это чудовище не напасёшься. Но Иллуги ему за сегодняшнее всё равно до крайности благодарен. – Не расскажешь подробнее? – вопрос без особой надежды, потому что от бесконечной усталости глаза смыкаются. Будь Иллуги один, то не уснул бы до утра, но с Флинсом под боком так тепло и хорошо. Вот она – та самая крепкая ветвь, которая не даст провалиться в болотную топь разрушающих чувств. Заземление через Флинса оказалось очень эффективным. – Обещаю рассказать в другой раз. Я бы и сейчас не отказался, но у тебя уже веки слипаются, не хочу дальше терзать разговорами. – Вот почему, когда я… – пауза на широкий зевок, – так близок к ответам… мне так хочется спать… – Утро вечера мудренее, молодой господин, – а всё-таки «маленький соловей» Иллуги понравилось больше, чем «молодой господин». Звучит более любяще, без насмешки. Так можно представить, будто Флинс к нему так же привязался. – Засыпай, я постерегу твой сон. Мелькает мысль о том, что не стоит Флинса напрягать, у него ведь свои дела есть и свой дом. Но отказаться Иллуги не может, потому что от ещё одного прикосновения губ к волосам его сознание и тело совсем размякают в полном бессилии – сопротивляться сну больше невозможно. Поэтому не проходит и минуты, как Иллуги засыпает. Крепко. Без кошмаров. И он не видит того, как Флинс устало вздыхает, прикрывает глаза и откидывает голову на жестковатую стену, сетуя в мыслях на то, что не додумался подложить себе под спину подушку. Вероятно, ночь придётся провести в весьма неудобной позе, что слегка удручает. С другой стороны, тепло Иллуги под боком такое приятное. Действительно маленькая пичужка, которую хочется держать в руках, гладить по мягким пёрышкам… странные желания, не так ли? Флинс их до конца не понимает, но подозревает, что кровь предков всё же не лишила его способности влюбляться и испытывать симпатию. Второе он в сторону Иллуги точно ощущает, а насчёт первого… надо будет на досуге подумать. Сесть на крылечко у себя дома, смотреть в бескрайнее небо и много думать. Особенно над тем, как Иллуги любопытно напрягся после слов о невесте и сразу после расслабился, услышав о браке по расчёту. И о своих собственных чувствах думать, разумеется. Потому что за всё время, прошедшее с момента разговора у Никиты в кабинете, Флинс ни разу не вспомнил о данном ему поручении стеречь подозреваемого. Просто хотел Иллуги помочь – честно и искренне. Да и сейчас больше стережёт его сон, чем сдерживает от бегства после преступления. Ну, что ж… Удачно обстоятельства сложились, получается, приказ тоже выполнен. Только подушку под спину правда надо бы подложить.