Кормушка для птиц

– Утром я на посту был, товарищ старшина, вы и сами видели. И потом весь день был с другими, в патруль ходили, никто никуда не отлучался… – Иллуги на долю себя поражён тем, что, оказывается, по делу убийства Валдиша он стал едва ли не главным подозреваемым. Что-то внутри от этого пребывает в полнейшем шоке, но внешне Иллуги собран и спокоен – он ведь знает, что невиновен. – Но я точно помню, что видел своими глазами. Кто-то очень странный, с нашим фонарём. А ещё от него не оставалось следов на снегу. – Удобно, не так ли? – Никита то ли шутит, то ли намекает на что-то, и этот намёк Иллуги совершенно не нравится. – Нет-нет, Иллуги, я понимаю, что не ты его удушил. Алиби, в конце концов. Просто история твоя про духа уж слишком странная… – Я сам не думал, что он всамделишный… то есть, что правда есть, – что-то в последнее время Иллуги слишком часто ловит себя на том, как пытается сделать свою речь более чистой. Влияние Флинса, вот как пить дать. – Но, богами клянусь, я его точно видел. – Иллуги, ты прости старика, но я сомневаюсь, что тебе не почудилось. Сам ведь помнишь, как тебе вчера худо стало. – Но я ведь видел духа до того, как мне стало худо! – Иллуги вспыльчиво вскидывается, едва не подскакивая на стуле. – Старшина, я тогда был в трезвом рассудке. – Но ты ведь знаешь, что никаких духов нет. Это выдумали, чтобы Чудомировича прятать и его непонятную сущность. – Ну значит ещё одна непонятная сущность появилась, – Иллуги разводит руками, раздражённо откидываясь назад на стуле. – Мне точно не почудилось. Своими глазами видел. Никита тяжело вздыхает, отводя взгляд к окну, за которым мартовское солнце прогревает их земли. Почему-то весна уже наступила, ужас и смерть должны бы отступить на несколько месяцев, однако у них тут творится очередной кошмар. Ещё один товарищ погиб. Если Иллуги возьмётся записывать все смерти, которые он успел застать, то список точно растянется на несколько страниц. И это на безопасном-то посту! Страшно подумать о том, что на севере происходит. – В Пирамиде установили, что смерть наступила примерно вчера утром, – Никита разрушает повисшую тишину, вынуждая Иллуги встрепенуться и обратиться в слух. – Все наши были в это время на посту, все друг друга видели, у всех есть алиби. – Может, из Нашгорода кто... накануне стычка произошла с мужиками из деревни. На наших накинулись, мол, не работают совсем. – Возможно, но пока зацепок никаких. Я уже и на Флинса думал, грешным делом, – от такого внезапного заявления Иллуги ошарашенно хлопает глазами. Чтобы учтивый галантный Флинс кого-то задушил... не верится. – А что ты так удивляешься? Он у нас та ещё загадка, сам знаешь. – Да, но всё-таки… даже мысль не приходила, что это он может быть, – Иллуги растерянно вздыхает, пытаясь представить озлобленного Флинса, голыми руками сжимающего шею Валдишу. Представить такое вообще не получается. Но, наверное, Иллуги ему слишком доверяет. Особенно после вчерашнего. Так нараспашку открыть душу, дать прикоснуться к уязвимым местам, доверчиво обнажить старые раны, а в ответ получить только лишь аккуратную заботу без всяких подлостей и негатива – всё это ещё сильнее связало по рукам и ногам крепкими верёвками нежной к Флинсу привязанности. Это точно влюблённость. Даже ведь не закрывался почти – Флинсу достаточно было сказать пару ненавязчивых «можешь поделиться, но вижу, что тебе страшно», и Иллуги практически сразу вывалил всё, что так долго скрывал. То, как легко он Флинсу доверился, даже немного пугает. Такое чувство, что Иллуги может просто ему своё сердце отдать, сказать с ним делать что угодно – хотя есть всё же не стоит – и буквально собственную жизнь вверить. Однако… От Флинса похожим доверием пока так и не пахнет. Вроде обещал в другой раз рассказать про свою невесту, и Иллуги думал, что это случится утром. Не тут-то было. Утром он проснулся в гордом одиночестве и свернувшимся в зябкий комок – Флинс хоть бы одеяло накинул, что ли, раз своим теплом перестал согревать. – Ладно, ступай по делам, – Никита издаёт очередной усталый вздох, и Иллуги его в мыслях тут же жалеет. Столько дел привалило, весна на пороге, труп служащего… никаких нервов не напастись на такую работу. – Надо ещё похороны провести, оповестить его родных… найти бы только их для начала… Иллуги дарит Никите вымученную утешающую улыбку, надеясь немного приободрить и без слов показать, что всегда готов помочь. Правда здесь от него толку мало – разве что заняться своими обычными делами и вместе с другими соорудить погребальный костёр. Своих павших товарищей ратники всегда сжигают, чтобы те не ожили в новых врагов. А ещё так их души находят единение со светом – бытует в народе красивая сказка о том, что после смерти души светоносцев оказываются в фонарях и продолжают оберегать живых от мёртвых. На деле, конечно, ратники знают, что фонари работают на топливе, но простому люду нравится их быт приукрашивать. Что, в общем-то, неплохо. Всё лучше, чем обвинения в безделье из-за одной мёртвой коровы. День тянется тоскливо и спокойно, смазываясь в памяти Иллуги в неразборчивое пятно: патруль, погребальный костёр, яркий огонь, поглощающий тело. Весь пост сегодня в трауре, товарищи притихли и слоняются вокруг, на автомате выполняя свои обязанности. Иллуги и сам такой. Такой же растерянный из-за очередной трагедии, такой же тихий, такой же придавленный навалившимся трауром. Ужин проходит в непривычной тишине. Никто не рассказывает байки, не смеётся, не травит анекдоты. Всем будто кусок в горло не лезет, и Иллуги всё это болезненно знакомо. Ощущение, что ни один год у них не обходится без смертей. Иногда всего одна, иногда гораздо больше. До этого в марте мелькала мысль, что хоть в один год обойдётся, однако суровая зима решила унести с собой жизнь в последний свой час. Беспощадная она всё-таки. И очень жестокая. Полночи Иллуги ворочается, не в силах заснуть. Пустота комнаты давит со всех сторон, в тенях на стенах мерещатся злобные твари, а когда наконец удаётся провалиться в беспокойный сон, разум подкидывает кошмарное видение. Конечно. Успокаивающего тепла Флинса рядом нет, больше спокойных ночей у Иллуги не будет. Ему снится, что он снова следует за неизвестным духом. Шагает по сугробам вслед за светом фонаря в том же направлении, в котором шёл вчера. Снова дух порывисто кидается куда-то в сторону, снова Иллуги пугается этой резкости, снова в свете собственного фонаря оказывается лежащее в снегу тело. Однако на этот раз не только оно. Кто-то склонился над трупом – сидит возле него на коленях и… Знакомые длинные волосы. Знакомый плащ. Флинс. В первые секунды Иллуги замирает в ступоре, не ожидая увидеть своего дорогого знакомого возле хладного трупа. Но вскоре тишину леса прорезает чавкающий звук со стороны Флинса. Словно он что-то ест. – Флинс? – окликает Иллуги практически беззвучно, но этого хватает, чтобы фигура Флинса замерла и напряглась. Откуда-то Иллуги знает, что сейчас на него бросятся, но не может сделать ни шага – ноги намертво вросли в землю, а тело застыло в неподвижности. Флинс поворачивает к нему голову медленно, с тревожащей настороженностью. Сначала Иллуги видит его окровавленное лицо. Затем – сердце в его ладонях. То самое сердце, которое Флинс вырвал из грудной клетки лежащего рядом тела и начал есть. – Любопытство сгубило кошку, Иллуги. Вот и Иллуги сейчас погибнет. Потому что лицо Флинса темнеет на одной половине, глаз вспыхивает голубым огнём, а в следующий момент он неуловимо быстро приближается – резкой вспышкой, пущенной стрелой. Просыпается Иллуги в холодном поту. И в следующие ночи кошмары сдавливают его разум в тисках, не давая нормально выспаться. Поэтому приходит решение к Флинсу наведаться, чтобы как-то успокоить воспалённое сознание. А то Иллуги очень не нравится, что он начинает бояться того, кому так доверился. К тому же, интересно, как там Флинс вообще. *** Флинс там вообще довольно неплохо. Вернее, он бы описал своё состояние как нормальное или обычное, если бы кто-то спросил, но, увы, белки в лесу всё ещё не обзавелись достаточно сложными речевыми аппаратами для ведения светских бесед. Птицы тоже щебечут что-то на своём, пронырливые лисы иногда ночами издают инфернальные звуки – они, между прочим, очень пугающе орут, даже спокойного и не особо тревожного Флинса порой холодок пробирает. В общем, его одинокое самоизгнание никто не скрашивает разговорами, вынуждая жить в прежнем размеренном темпе. Быт одинокого лесного отшельника не изобилует яркими событиями. Охота, домашнее хозяйство, тонкое ремесло работы с камнями – больше хобби, чем серьёзное дело жизни, – а ещё личные патрули изо дня в день. Не то чтобы Флинс не доверяет ратникам и отнимает у молодых новобранцев их своеобразный тренировочный полигон, выслеживая тварей самостоятельно. Нет, он уходит дальше на север и старается патрулировать оставленные без внимания места. Раньше старался во всяком случае. Теперь же Флинс каждый день обыскивает окрестности своего дома и южного поста, стараясь выследить «нового злого духа». Он чувствует, что среди деревьев появилось нечто. Нечто одновременно знакомое своей сущностью и отталкивающее зловещей аурой – её отголоски чувствуются на сугробах отяжелевшего по весне снега, словно невидимые следы. Каждый день Флинс бродит по этим следам, пытается отыскать загадочного духа, но неизменно раз за разом заходит в тупик. Либо из-за того, что следы замыкаются в круг, либо из-за того, что они резко обрываются, когда кажется, что вот-вот, ещё чуть-чуть, и дух будет найден. Не нравится Флинсу всё это. Ещё меньше нравится догадка в голове, которая возникла на днях – во время очередного одинокого патруля он обнаружил в снегу мелкую серебряную цепочку, которой ратники высших чинов сцепляют отвороты меховых накидок. В таких накидках он с девятнадцатью другими светоносцами выбирался на ту неудачную вылазку за стену. И, если догадка Флинса верна, злой дух может оказаться огромной проблемой. На душе беспокойно. Уже четыре дня прошло с того вечера, когда Иллуги нашёл тело. За это время Флинс в своих поисках мало преуспел, и ему совершенно не нравится ощущение того, что время истекает. Словно у этой задачи есть какой-то определённый срок, после которого случится что-то неотвратимое. Ощущение не продиктовано логическими выводами – для них просто не хватает данных, – но является интуитивным, подсознательным. Флинс пытался изучать вопрос более глубоко, копался в информации, которую успел собрать, но помочь в поисках она не способна. Материнский дневник – единственная вещь из прошлого помимо верного фонаря – закрывается с мягким шелестом ветхих страниц. Пальцы задерживают касание на обложке из выделанной кожи, но потом отпускают маленькую книгу окончательно. Ничего нового Флинс не узнал. Столько раз перечитывал этот дневник, что уже, кажется, знает каждую строчку наизусть – и всё равно берётся за него вновь и вновь, надеясь найти скрытые записи. А может просто хочется хранить в себе память о матери, освежать раз за разом в голове её манеру письма. Флинс считает, что в каком-то странном смысле Иллуги даже повезло. Он свою маму помнит – говорил с ней, чувствовал прикосновения её рук, видел черты её лица вживую. Не только на застывших портретах и парочке чёрно-белых фотографий. Они и этот дневник – единственное, что осталось от матери Флинса. Впрочем, завидовать Иллуги он не собирается, учитывая то, что случилось с ним в детстве. До сих пор от мыслей о маленьком дрожащем ребёнке в укромном углу сердце щемит жалостью. Флинс не знает, каким Иллуги был в самые юные годы, но представляет мелкого юркого мальчишку с неуёмным любопытством и почему-то непослушными волосами. Наверняка ребёнком он был очаровательным. Хотя и сейчас очаровательный, стоит признать. Мысли плавно перетекают в сторону Иллуги – в который раз за прошедшие дни. Флинс выходит на крыльцо дома, подстилает старенький плетёный коврик на ступень и усаживается прямо на него, глядя в небо. Весеннее солнце, ласковое и согревающее, тонкими лучами пробивается через переплетения сосновых лап. С крыши капает талая вода, с мягким стуком разбиваясь о нижние ступени крыльца. Бодро поют птицы. Интересно, а когда соловьи Иллуги прилетят? Они сейчас где-то на юге, в тепле, но к концу апреля должны будут вернуться. Получается, кормушка будет использоваться по назначению и Иллуги будет наслаждаться пением соловьёв… Вот даже созерцание природы привело к тому, что Флинс задумался об Иллуги. Надо признать, что привязанность к этому молодому человеку за несколько месяцев столкновений лоб в лоб стала слишком крепкой. Флинсу нравится рядом с Иллуги. Флинсу нравится касаться его. Флинс во время той пробежки по Нашгороду поймал себя на желании не просто притвориться, а действительно наклониться к губам Иллуги и… поцеловать его? Не то чтобы Флинс раньше не целовался и не был с людьми в близости – всякое случалось в родных краях. Однако раньше всё было из праздного интереса, а не романтических порывов и простого желания. Хотя может и было это желание, столько лет прошло… уже не вспомнить. Одно Флинс может точно сказать – его давно так ни к кому не тянуло. Это кажется интересным, вырывает из тисков затянувшейся меланхолии, пробуждает внутри нечто новое, живое, азартное. Можно попробовать с Иллуги сблизиться, стать друг для друга кем-то важным. Так ведь у людей обычно происходит, да? Только вот… Их мир довольно суров, поэтому Флинс опасается, что романтическая сказка в нём будет недосягаемой утопией. Не хочется заставлять Иллуги вновь терять кого-то близкого – как бы Флинс ни был силён, но он не всесилен. Терять самому тоже совершенно не хочется. Иллуги, разумеется, сильный и стойкий, но он человек. Ратник. А Флинс не понаслышке знает, как много ратников каждый год погибает на севере – десятки людей, и даже самые сильные могут пасть героической смертью. Однако из страха потери отказываться от возможного счастья… Неподалёку вдруг раздаётся звук тихой возни. Флинс не вздрагивает, не подскакивает, не напрягается, но переводит к источнику шума пронзительный взгляд, чтобы выявить угрозу. Или не угрозу. Просто мелкая лисица лапами копает снег, пытаясь, наверное, поймать какого-нибудь мелкого грызуна. Или ещё что учуяла – неизвестно. Можно её саму отловить и продать в городе шкурку, но ради материальной выгоды Флинс не охотится. На пропитание – да, в северном лесу одними кореньями и ягодами сыт не будешь, тем более зимой. К западу, конечно, есть крупное озеро у самой границы, можно рыбачить, но это дело долгое. Тем не менее, надо будет как-нибудь пригласить Иллуги на рыбалку, а там… Ох, да сколько можно. Опять Иллуги. Надо будет в ближайшие дни оставить наконец в кормушке записку с просьбой о встрече – до этого Флинс наивно верил, что часто видеться им ни к чему, можно повременить с приглашениями, а теперь всего четыре дня прошло и у него в голове крутится только две вещи: волнение из-за нового духа и Иллуги. Кстати, о духе… Внутри у Флинса вдруг тонко звенит мелкий метафорический колокольчик, оповещающий о присутствии знакомой энергии совсем неподалёку. На этот раз с крыльца он вскакивает – за пару шагов преодолевает расстояние до дома и хватает длинное копьё, которое обычно редко берёт на вылазки, предпочитая простой одноручный меч, но тут ситуация подразумевает более привычное, но менее компактное оружие. Противник может оказаться слишком сильным, поэтому к столкновению лучше быть максимально готовым. Уже через минуту Флинс бежит по мокрому снегу, стараясь не оставлять следов. И, двигаясь на север, он никак не может столкнуться с человеком, который прямо сейчас движется в сторону его дома. Иллуги не выдержал. Три ночи он мучился кошмарами, четыре дня он был в подвешенном состоянии из-за того, что Флинс сначала подарил ему тепло и заботу, а на следующее утро бесследно исчез. Его, конечно же, можно понять – Флинс не нанимался в няньки для Иллуги, не обязан дальше заботиться о его душевном равновесии, но всё же… можно ведь встретиться чуть раньше, чем через несколько недель? Хочется увидеться вновь, поговорить о чём-то, увидеть мягкую улыбку и услышать что-то вроде «молодой господин» или «маленький соловей» – без разницы, просто хочется услышать этот бархатистый успокаивающий голос. Да, Иллуги точно влюблён. Иллуги привязался. Иллуги хочет быть рядом чаще, чем пару раз в месяц, поэтому он не выдержал – как только выдалось свободное время, выбежал с поста и знакомой дорогой побежал к домику Флинса. Сегодня тепло. В этом году зима выдалась спокойная, не слишком морозная, и весна наступила чуть раньше обычного. На вытоптанной тропе уже появляются проталины, птицы в ветвях деревьев вовсю заливаются песнями, с сосновых лап на Иллуги то и дело падают капли воды. Всё сверкает в лучах солнца, всё оживает. Оттепель наконец-то наступила, и очень хочется, чтобы на душе тоже стало теплее. Поэтому Иллуги бежит со всех ног и до дома Флинса добирается в рекордные сроки. Только вот… Флинса там нет. Что, в общем-то, неудивительно. Вряд ли он сидит дома целыми днями, учитывая то, сколько раз Иллуги на него натыкался в лесу и в городе. Можно просто подождать его на крыльце или… зайти в дом? Флинс ведь не будет против, если Иллуги зайдёт и тихонечко посидит внутри? Потому что день, конечно, тёплый, но всё-таки морозить задницу на крыльце не хочется. И обратно возвращаться тоже не вариант – не для того Иллуги так бежал. Флинс наверняка скоро вернётся, надо просто немного подождать. После минуты внутренних метаний Иллуги ещё раз убеждается в том, что морозиться на улице ему вот вообще не нравится. Он аккуратно заходит в холодный дом, осматривается, но ничего интересного не замечает. Всё по-старому: мебель, печь, кровать, обереги на матице. Огонь в печи потух не так давно, судя по дотлевающим поленьям, поэтому Флинс вряд ли где-то далеко. Остаётся надеяться, что он не ушёл в город до ночи или завтрашнего дня. Может, отправился проверить окрестности на мертвяков? Или силки поставить? Вряд ли Флинсу посреди недели что-то понадобилось в Нашгороде, он там обычно по выходным бывает, поэтому… поэтому можно затопить печь и тихонько его подождать. Да. Хороший план. Правда «тихонько» не совсем получается. Иллуги затапливает печь, а потом решает, что Флинс наверняка вернётся голодным. Поэтому он приносит воду, находит в подполье картофель и вспоминает, что недалеко от дома у Флинса расставлена ловушка на зайцев. Узнал это Иллуги ещё тогда, когда ухаживал за «больным». Очень удачно в ловушке обнаруживается приличных размеров кроль, с которым он расправляется в секунду – ловкое движение рук на хрупкой шее, и мясо к картофелю добыто. Свежевание добычи – дело не из приятных. Однако за годы на посту Иллуги не раз помогал на кухне, поэтому научился воевать и с дичью, и с овощами, и с тестом, и с прочими кулинарными вещами. Отсечь голову, дать крови вытечь, сделать надрез на спине, а потом снять шкуру, с силой потянув её в стороны. Всё это Иллуги делает совершенно спокойно, с хладнокровным равнодушием. Ему не впервой. И органы отделять, и нарезать мясо, и… чистить проклятую картошку тоже, конечно же, не впервой. Процесс готовки поглощает, позволяет абстрагироваться от лёгкого хаоса в голове касательно прошлого и настоящего, но под конец Иллуги отвлекается и от кулинарного дела – примечает в какой-то момент на кровати небольшую книгу. Кажется знакомой. Не её ли Флинс читал, когда Иллуги запрещал ему вставать с кровати? Разум скребёт любопытством. Сначала слабо, но с каждой минутой зуд становится всё сильнее и сильнее. Может, только одним глазком заглянуть? До жути интересно, что там такое Флинс читает. Пособие по работе с камнями? Справочник по этикету? Ну явно ведь не очередные мемуары куртизанки, не так ли? Если сейчас заглянуть внутрь души Иллуги, то картина предстанет забавная. Все маленькие Иллуши, составляющие его личность, разделились поровну на два лагеря – одни предлагают нагло сунуть свой нос в книгу, а другие настаивают на приличиях, потому что негоже порядочным юношам так нагло влезать в чужие вещи. Иллуги на части разрывается, потому что привычный зуд интереса к личности Флинса достиг апогея – прямо рядом лежат возможные ответы на вопросы, а дотронуться до них нельзя. Это неправильно. Никто Иллуги не давал разрешения даже войти сюда, он уже нарушил границы. Но ведь соблазн так велик… В его голове вдруг очухивается маленький Иллуша, который крепко влюблён во Флинса – до этого мечтательно вздыхал и поэтому не заметил переполоха. Но теперь, проснувшись, он сразу же занимает позицию любопытных Иллуш. Иначе говоря, Иллуги вдруг задумывается о том, а не является ли книжечка дневником Флинса, в котором может быть что-то… о самом Иллуги, например? Это становится последней каплей. Ноги Иллуги сами несут его кровати и, после мелкой заминки на угрызения совести, он всё же берётся за книгу. Просто мельком пролистает, чтобы понять содержимое. Сможет вовремя остановиться. Наверное. «Полдня смотрела на стрекоз, полдня валяла дурака. На ужин была утка». …ага. Очень интересно. Мелкая запись на случайной странице в середине книги намекает на то, что это действительно дневник. Только, видимо, дневник некой женщины. Невесты Флинса, что ли? Ладно, надо бы пролистать в начало. Может, там описание есть? «Моё драгоценное дитя… я бы назвала тебя моей маленькой дочкой, но Чудомир настаивает на том, что у нас может родиться мальчик. Может быть, он окажется прав, но моя матушка писала, что в нашем роду издревле рождаются одни только девочки. Кто знает, вдруг мне удастся нарушить эту странную традицию? Впрочем, я не с того начала… а знать бы, с чего начать… Если отец передал тебе этот дневник, дитя моё, то это значит, что боги забрали мою душу в мир иной. Так уж повелось, что в моём роду женщины погибают в тот момент, когда приносят в мир новую жизнь, и я не могу исключать для себя сего трагического исхода. Альвийская кровь и человеческая плохо сочетаются, поэтому…» Иллуги резко поднимает голову, глядя в противоположную стену и осмысливая прочитанное. Так… Флинс Чудомирович, отца ребёнка хозяйки дневника тоже зовут Чудомир, следовательно… это, вероятно, дневник матери Флинса. Погибшей матери Флинса. И Иллуги точно не следует его читать, это очень личное, сокровенное, он не имеет никакого права влезать в подобные записи. Но. Альвийская кровь? Как Флинс связан с давным-давно вымершей расой, о которой только редкие упоминания в легендах остались? Ладно, ладно. Ещё пару строк и Иллуги закроет дневник, а потом будет стыдиться своей наглости. «…поэтому моё тело может не вынести двойной концентрации такого сочетания. Ты ведь уже знаешь про альвов, свет мой? Чудомир должен будет рассказать. Я бы попросила передать вместе со своим дневником записи моей матушки, но, к великому сожалению, в поместье, где я росла, случился пожар и все драгоценные знания сгорели. Однако я не могу оставить тебя в безызвестности о нашей истории, поэтому расскажу её сама. С матушкиных слов следует, что наш род не является ни альвами, ни людьми. Альвы когда-то очень-очень давно жили в Снежной, но погибли ещё до того, как боги покинули этот мир. Эти существа могли менять свой облик, обладали нечеловеческой силой и скоростью, не старели веками, а ещё им не дано было лгать. Мы с тобой тоже несём на себе это бремя. Возможно, у тебя уже не получалось соврать – словно что-то внутри мешает это сделать, не так ли? Впрочем, о твоих особенностях тебе точно должен будет всё рассказать твой отец, я ему строго наказала тебя просветить и не давать мучиться от непонимания своей сущности. Вот мой папенька так добр не был, представь себе! Спрятал записи на чердаке, и, если бы я их случайно не нашла… злость берёт, когда вспоминаю!» Иллуги снова отрывает взгляд от строк текста, сглатывая ком в горле и пытаясь разложить всё в голове по полочкам. Выходит, Флинс в себе сочетает человеческую сущность с альвийской? Поэтому у него такие способности и поэтому он скрывается ото всех? Но как так вышло? Так. Ещё чуть-чуть. Надо найти момент, где мама Флинса снова переключилась на рассказ об их истории… а, вот, следующим днём. «Тебе известно о полчищах умертвий на севере Нод-Края? Моя матушка писала, что примерно лет сто назад в нашей стране проводились эксперименты по выведению новых альвов. Увы, за многие годы подробности научных изысканий забылись, поэтому я не смогу назвать тебе деталей, но знаю одно – у них получилось. Двадцати обычным людям смогли дать силу альвов для того, чтобы они нашли захороненную за Нод-Краем лабораторию, откуда, предположительно, все эти мёртвые твари берут своё начало. Подробности мне, опять же, неизвестны. Как не знаю я и того, почему нужен был малочисленный отряд сильнейших вместо многочисленной армии, но, думаю, в том виноваты суровые холода и непроходимые горы тех мест. А ещё мне известно, что из двадцати выжило лишь трое. Альвийская кровь содержит в себе силу, с которой человеку не совладать так просто. По рассказу матушки я поняла, что некоторые из двадцати погибли ещё во время путешествия. Некоторые – пали героической смертью в лапах мертвецов, кишащих в той лаборатории. Один оказался заперт живым в сложных лабиринтах и наверняка тоже погиб, а двое вернулись в Снежную в другом облике, чтобы не стать жертвами новых экспериментов и не быть подвергнутыми осуждению за свой побег. Один из этих двоих повредился рассудком и стал нападать на людей. А второй была твоя прапра… я не уверена в числе поколений, поэтому не скажу, сколько там "пра" перед словом "бабушка". Ей повезло больше других, хоть она и была слабейшей из двадцати. Рассудок остался при ней, организм принял новую силу, но вот двойную её концентрацию не вынес, когда она носила дочь под сердцем. И так, поколение за поколением…» Предложение не дочитывается, потому что Иллуги наконец оторопело закрывает дневник, откладывая его в сторону. В голове не укладывается. То есть, мертвяки идут из какой-то определённой точки за границей, отряд людей-альвов отправили туда для решения проблемы, но экспедиция окончилась провалом, поэтому прапра… бабушка Флинса скрылась среди людей и дала начало роду девушек-альвиек? И род этот закончился Флинсом, который, судя по всему, единственный мужчина в долгой ветви. Флинсом, который умеет менять облик, нечеловечески силён и ловок, не может лгать… Иллуги отходит к печи и снимает крышку с чугунка. Мясо с картошкой как раз потушилось. Правда, когда Иллуги набирает немного в ложку для пробы, то не чувствует вкуса – тело работает само по себе, пока разум напоминает собою переполошенное осиное гнездо. Мысли не поспевают друг за другом, одна догадка сменяет другую, вопросов к Флинсу появляется только больше. На улице уже темнеет, кстати. А его всё нет. Вдруг слышится скрип входной двери и мягкие шаги, от которых Иллуги испытывает одновременно облегчение и жуткое волнение из-за своего маленького преступления. А ещё, как говорится, помяни черта… – Привет, – выдавливает из себя Иллуги, когда Флинс проходит в дом, держа наготове тяжёлое длинное копьё, которое сразу же опускается при встрече взглядами. – Прости, что без приглашения, – взглядом Иллуги неловко блуждает по окружению, а потом решает, что мужик всегда мужик – альв он или человек. Жрать после пробежек по лесу всем хочется одинаково. – Я тут кролика с картошкой потушил. Флинс устало улыбается, а его лицо, до этого выражавшее мрачную задумчивость, расслабляется и становится мягче. Не сердится. Судя по мелкой улыбке Флинс даже рад тому, что Иллуги к нему так нагло ворвался. – Какой сюрприз, молодой господин, – от одного звука его голоса сразу становится легче. Будь Иллуги щенком, то сейчас подбежал бы к Флинсу и начал вилять хвостом, наматывая вокруг него круги. – Но приятный сюрприз. Я как раз оставил для тебя записку с просьбой о встрече, но кто же знал, что моё желание исполнится так быстро. – Выходит… скучал? – пока Флинс с лёгким кивком идёт к столу, Иллуги в лучших традициях примерных деревенских хозяюшек накладывает еды в тарелку, чтобы накормить своего мужа-вояку. От этого сравнения становится смешно. – Я ещё раз прошу прощения за то, что так ворвался и хозяйничал тут. – Не стоит, маленький соловей. Лучше садись за стол и поужинай со мной, – от этого прозвища Иллуги почему-то тотчас опаляет слабым жаром. Как же из уст Флинса это звучит… интимно. – Мой дом для тебя всегда открыт. Да и какое у меня право жаловаться на твои действия, когда ты приготовил такой ужин? – он аккуратно пробует еду и с довольством прикрывает глаза на пару секунд, пока Иллуги накладывает порцию и для себя тоже. – Очень вкусно, выше всяких похвал, Иллуги. Будь ты девицей, я бы прямо сейчас позвал тебя замуж, чтобы каждый день такой стряпнёй наслаждаться. Вот же льстец. – А раз не девица, то звать нельзя? – со смешком спрашивает Иллуги, тоже усаживаясь за стол. Только Флинс почему-то на неудачную шутку не реагирует. Смотрит в сторону кровати, где лежит дневник его матери… И лежит он не на том месте, с которого Иллуги его взял. Осознание раскрытого преступления накатывает раньше, чем оно получает огласку. По телу проходит волна жара и холода одновременно – стыд и паника. Язык прилипает к нёбу, и Иллуги просто застывает в одной позе, готовясь к моменту взрыва. Три. Два. Один… – Любопытство сгубило кошку, Иллуги, – в голосе Флинса не осталось ни тепла, ни мягкости – только холод могильных плит и острая опасность, вспарывающая нутро. А в следующий момент сердце проваливается в пятки, потому что Флинс хватает отложенное в сторону копьё и нечеловечески ловким движением подставляет его к шее Иллуги. – А теперь назови мне хоть один повод не убить тебя прямо сейчас за то, что ты знаешь. …не такого развития событий Иллуги ожидал, совсем не такого. И ответа на вопрос у него нет.