Кормушка для птиц

– Если бы у нас давали медали почёта, то ты, Иллуги, заслужил бы за звание самого пустоголового идиота! – ожидаемо. – Огромную такую медаль, чугунную! Чтобы с земли не поднять – сидел бы возле неё всегда, как пёс на привязи, и не совал бы больше свою жопу в полыхающее пламя! – Иллуги сдерживает ворчливый комментарий о том, что полыхает в данный момент вовсе не его зад. – Нет, ну как только можно было додуматься… Сколько это всё уже длится? Неизвестно. Иллуги полулежит на подушках в лазарете, очнулся всего где-то час назад, а рана со свеженаложенными швами противно болит – нельзя даже головы повернуть хотя бы чуть-чуть, чтобы это не отозвалось болью в шее и плече. Знатно его полоснули, конечно. Распороли, как тряпичную куклу. Иллуги сейчас сам понимает, каким был ненадёжным и рискованным его план, но терпеть нудный унизительный выговор от Никиты нет никаких сил. Голова болит, самочувствие крайне дерьмовое, а в отключке Иллуги пролежал двое суток. Сейчас бы тишины и покоя, но приходится терпеть никитин гнев. Заслуженный, в общем-то, гнев. – Иллуги, ты не помнишь, тебя роняли в детстве? – уточняет Никита после основной части разноса. – Не морщись так, нечего было на рожон лезть, сам виноват. – Не роняли меня. Сам падал, – тихо бухтит Иллуги. – Оно и заметно, – Никита всё это время ходил влево-вправо перед больничной койкой, но сейчас останавливается, упирая руки в бока. – Нашгородский штаб в шоке. Флинс весь одуревший. Ты прикован к постели на несколько недель. Мудло это ваше, Дотторе, неизвестно где и неизвестно какие теперь действия предпримет. Вот скажи, стоило оно того? – Нет, товарищ старшина. – Ты какие-то ценные сведения получил? – Не уверен, товарищ старшина. – Или ты у нас мазохист-извращенец, поэтому полез действовать без согласования, чтобы тебя порезали? – Нет, товарищ старшина… Иллуги устало прикрывает глаза, готовый то ли снова отключиться, то ли позорно заплакать от унижения. Самое плачевное во всей этой ситуации то, что всё это бешенство по делу. Не надо было заниматься такой опрометчивой самодеятельностью, стоило доложить о происходящем хотя бы Никите – у него опыта больше, составил бы более умную стратегию, а о тайне Флинса ему уже известно. Но до такой банальной вещи Иллуги не додумался. – Мы могли собрать отряд, запросить поддержку, устроить полноценную ловушку. Ладно, поддержку может и не дали бы, но хотя бы наших ребят поставить в этой шлюхатне, а вы бы с Флинсом подали сигнал – стоит нападать или нет. Но ты же у нас, Иллуги, самый умный! Зачем доверять товарищам, когда можно уломать любовника помочь осуществить самоубийственный план?! – Никита недовольно всплёскивает руками, заставляя слабо приоткрыть глаза и мелко вздохнуть. – Где у Чудомирыча мозги только были, умный же вроде мужик, ну как он на это согласился… – Он не виноват. Я был слишком настойчив, – Иллуги облизывает бледные бескровные губы, чувствуя сухость во рту. – Старшина, я признаю, что облажался. Но Пирамида нам сказала у них за щеку брать, помощи никакой не будет. Флинса под удар не подставить, потому что если его мертвяком сделают, то нам всем жопа. Я не безрассудно кинулся исполнять свой тупой план, обдумывал все варианты, просто… – он затихает, не зная, как закончить. – Просто не все имеющиеся ресурсы успел рассмотреть из-за паники и ограниченного времени, – понятливо заключает Никита, наконец сменяя гнев на милость. С ещё одним тяжёлым вздохом он садится на край кровати, глядя на Иллуги с обречённой отеческой теплотой. В этом читается что-то вроде «ты мне как сын, но какой же ты слабоумный». – Иллуги, знаешь, что важно для любого командира? – Умение мыслить стратегически? – Оно тоже, но я про хладнокровие и трезвость ума в любой ситуации. Каким бы громадным ни был надвигающийся кошмар, надо мыслить здраво, а не хвататься за первый попавшийся план, считая, что лучше ничего не выдумать. Стоит потратить время на поиск наиболее выгодного решения, чтобы обойтись малым количеством жертв и достичь нужного результата. Лучше поработать мозгами подольше, чем потом пожинать плоды фатальных ошибок. – Я не предвидел, что меня в любой маскировке узнают, – оправдывается Иллуги со слабым усталым отчаянием. – Всё было продумано до мелочей. – До мелочей – это когда ты досконально изучил противника и всё учёл. Так что план твой был сырой и дебильный, уж прости за прямоту, – Никита похлопывает Иллуги по бедру через одеяло и встаёт на ноги. – Ладно, пойду сочинять легенду о том, почему мой рядовой работал в борделе под прикрытием вместо чистки картошки на родном посту. Пирамида отчёт требует, из Нашгорода пожаловались. Ну, их можно понять. Приносят раненного ратника из борделя на последнем издыхании – бедный местный лекарь чуть дух не испустил, когда на него Флинс заорал достать руки из задницы и работать. – Прямо так и сказал?.. – уточняет Иллуги тихонько. – Не дословно, но смысл такой, – по пути к выходу Никита сетует достаточно громко, будто говоря с самим собой: – Как у него только с тобой ещё фляга не засвистела… завидую чудомировским крепким нервам, мне б такие… С мягким хлопком закрывается дверь, и… Иллуги остаётся один. В лазарете под вечер тихо, только через открытые окна доносится слабый гомон выходящих с ужина ратников. Пахнет летней свежестью и лекарствами, где-то за стенкой Ивар в своём кабинете брякает склянками, пустые койки стоят заправленные и тихо осуждают Иллуги: «Смотри, остальные целы и невредимы, могут работать, а ты тут одну из нас занял своей бесполезной тушкой». Флинса отправили сходить домой привести себя в порядок и перестать источать зловонную тоску на всё помещение – Иллуги первым делом, как проснулся, спросил «где Флинс?». Так грустно было очнуться без него рядом, если честно. За несколько месяцев они так сблизились, что теперь даже странно – а как вообще раньше друг без друга жили? Иллуги себя без Флинса даже представить не может. Ну, то есть, в данный момент они порознь, но чтобы не знать друг друга, не думать каждый день, не желать встречи… С того первого знаменательного удара фонарём ведь так повелось, что Иллуги ждал новой встречи. Каждый раз. И сейчас ждёт, но не может совладать с сонливостью после обезболивающих. – Ивар, – приходится в своём унизительном положении тихо окликнуть Ивара, который сразу же проходит в основную часть лазарета, глядя на Иллуги с беспокойством. – Пожалуйста, помоги лечь… – Не надо строить такое трагичное лицо, будто меня о непосильной услуге просишь, – он коротко фыркает, подходя ближе и помогая сменить положение. Шею с плечом режет болью даже от аккуратных телодвижений, заставляя Иллуги сдавленно зашипеть что-то невнятное. – Аккуратно, никаких резких движений, – плечо в какой-то момент прошивает такой сильной болью, что не удаётся сдержать глухого стона. – М-да, Иллуги, совсем ты себя не бережёшь… – Нотации мне уже Никита прочитал, – Иллуги уже в который раз устало вздыхает, когда наконец оказывается в лежачем положении. Ощущение такое, будто ему не на несколько секунд пришлось напрячься, а на несколько часов. – Долго мне так? – Иллуги, ты чудом жив остался, не начинай опять ныть. Сколько надо, столько и пролежишь. Надо уже как-то начинать ценить свою жизнь, а то она у тебя одна, если не знал, – видимо, и здесь без нотаций не обойтись. – Если не хочешь калекой остаться с малоподвижной рукой, то будешь лежать столько… – Да я понял… – мрачно прерывает Иллуги, желая частью себя обречённо захныкать. Сначала Ивар, потом Никита, теперь вот снова Ивар. Пару часов, как вернулся почти с того света, а вместо радостных возгласов и «отдыхай, поправляйся» Иллуги клюют мозг на тему того, что он дебил. Нет, он дебил, не отрицает, но сколько можно уже. И это ещё Флинс не вернулся, какой же он потом разнос устроит… Иллуги раздавлен в лепёшку. Его замечательный план окончился полным крахом. Он ранен, и противная боль ещё долго никуда не денется, а лежать днями в одном положении будет смертельно скучно. Флинс из-за его безрассудства натерпелся стресса. Никита тоже. Ивару лишняя работа. Нефер и её сотрудников на уши поднял, вынудив помогать. И всё ради чего? Чтобы получить тяжёлую рану и остаться без каких-либо ценных сведений. Браво, Иллуги. Надо было для полноты картины ещё проституткой не понарошку стать, а взаправду – максимальный уровень провала, самое дно. Неудивительно, что настроение тоже на дне – хочется то ли тихо сдохнуть, то ли заплакать, то ли просто поспать. Иллуги тяжело вздыхает и выбирает последний вариант. Всё равно знает, что как бы плохо ни было сразу после падения, у него всё равно найдутся силы встать на ноги и карабкаться обратно наверх. Просто надо подождать. А вот сколько, уже неизвестно. *** В следующий раз Иллуги просыпается, когда, по ощущениям, пост накрывает мягкое полотно ночи. Сложно понять, какое время суток на дворе, когда постоянно светло. Но за окном тихо, а со стороны кабинета лекаря слышится храп Ивара. Опять бессовестно дрыхнет на посту. Впрочем… Иллуги чувствует тепло со стороны здорового бока и понимает, что одного его не оставили. Кажется, Флинс лежит рядом, гладит его кончиками пальцев по волосам и говорит что-то своим бархатным спокойным голосом. – …за юношей смелым мы все рвёмся в бой, и сыпятся монстры горелой золой, – видимо, он устроил себе очередную минутку поэзии. – Я жаден до жизни, поёт рядом сталь. Всем ратникам тварей ни капли не жаль… Ратникам? Разве про ратников стихи пишут? Полусонный Иллуги пытается вникнуть в слова, но получается через раз. Слышится крик, за ним – тишина, потом герой бросается искать соловья… стоп. – Увы, навсегда смолкнул мой соловей – из раны на шее крови́ льёт ручей… Иллуги начинает догадываться. Смелый храбрый юноша, соловей, в которого герой влюблён, рана на шее. Флинс что… сочинил стихотворение про то, как Иллуги умирает? Вот это романтика. – Над полем кровавым восходит рассвет. Я смелого юношу жду много лет, – ждёт? Иллуги что-то совсем запутался. – Пришедшей весною под стрёкот синиц мы свидимся вновь… у кормушки для птиц. Почему-то сразу после того, как звучат последние строки, разум Иллуги проясняется, а глаза распахиваются в осознании. Только когда остаточный отзвук последнего слова растворяется в воздухе, становится вдруг ясно, что это такое было. Стихотворение, да. Про них двоих. Флинс его сам сочинил. – А почему так грустно? – уточняет Иллуги тихо и хрипловато после сна. Общая слабость всё ещё придавливает невыносимым грузом. Флинс ему не отвечает. Продолжает кончиками пальцев поглаживать по волосам, но в остальном никак не реагирует на то, что Иллуги проснулся. Только спустя полминуты наклоняется пониже и оставляет целомудренный тёплый поцелуй на его лбу, будто новое клеймо. Когда-то ведь точно так же обжигающе прямо в лоб… – Увы, Иллуги, вдохновение рядом с тобой предпочло увести меня в сторону трагедии, – говорит Флинс, когда отстраняется и вновь устраивается рядом. Такой привычно спокойный, практически равнодушный. Будто не Иллуги тут лежит с раной от уха до плеча. – Как себя чувствуешь? Что-нибудь нужно? От прилива щемящей удушливой нежности хочется всплакнуть. Такой Флинс заботливый в сравнении с Иваром и Никитой. Контраст их суровых нотаций с этой мягкой заботой такой яркий, что будь у Иллуги хвост, он бы начал им мотать и жалобно скулить. В моменте так кажется, во всяком случае. – Нужно встать и доползти до уборной, – с трагичным вздохом говорит он, думая повернуть голову в сторону туалета, но уже на начале движения становится больно. До несдержанного скулежа больно, потому что обезболивающее перестало действовать. – Шевельнуться не могу. Будто вместо плеча голые мышцы и нервы без кожи. – Сделать укол? – нет, Флинс правда сама забота. – Или сначала аккуратно до уборной? – Давай совершим подвиг сначала… Флинс без лишних слов с предельной аккуратностью встаёт с кровати, а потом помогает Иллуги сесть, пока тот сдавленно матерится сквозь зубы. Как же больно. Даже если держать плечо и шею в полной неподвижности, они всё равно нестерпимо болят, а надёжная повязка не спасает до конца от саднящих ощущений. К уборной ослабевший от кровопотери Иллуги ковыляет, опираясь о поддерживающие его руки Флинса, будто о костыли. Ноги едва держат, в глазах рябит от напряжения, а рана болит-болит-болит – ноет на все лады, заставляя стискивать зубы и шипеть что-то невнятное. И во всём этом Иллуги виноват сам. – Нет, со мной идти точно не нужно, – он пытается оттолкнуть Флинса здоровой рукой, чтобы не шёл за ним в уборную. – Кирилл. – Одно неловкое движение, и у тебя швы разойдутся, – но тот отступать просто так не намерен. – Давай хотя бы помогу со шта… – Флинс, – Иллуги с намёком закрывает перед Флинсом дверь, стараясь не показывать всей степени боли в плече. – Справлюсь со штанами, вряд ли они меня одолеют. Если что, позову. Флинс, судя по его мрачному виду, до конца не верит. Но иногда его фантастическое равнодушие к большинству вещей в мире играет на руку – за Иллуги он не идёт в туалет переполошённой курицей-наседкой, оставляя заботу в рамках адекватности. Слава богам, позориться не придётся, а то – ладно, ходить тяжело и из лежачего положения переходить в сидячее, но чтобы с туалетом не справиться... Правда штанам Иллуги в итоге едва не проигрывает. Очень сложно нагибаться вниз, стараясь держать одно плечо и руку полностью неподвижными, а второй стаскивать вниз одежду. Вот настолько всё плохо, настолько больно, настолько сильно Иллуги пострадал из-за своего идиотизма. Настолько теперь жалкий, что даже сам штаны снять не может без потерь. И, ладно бы, снять. Как их обратно надеть, когда упали к самому полу? …в конечном счёте обратно в лазарет Иллуги выходит ещё более ослабший и смертельно униженный. Флинс держит его под здоровый локоть, помогая добраться до кровати. – Маленький соловей, не нужно стыдиться так сильно. Люди иногда попадают в ситуации, где сами не могут справиться с базовыми вещами. – Мне от этого не легче. Я не должен был в такую ситуацию попадать. – Не совсем понимаю, что значит «не должен был», – Флинс крепко держит Иллуги под спиной и шеей, помогая улечься обратно на подушки. – Тебе кто-то прямой приказ дал? Сказал, чтобы никогда не смел попадать в подобные ситуации? Никто не защищён в полной мере от несчастных случаев, – когда задача успешно выполняется, он начинает возиться со шприцем на тумбочке рядом. Обезболивающее. – Никита прозрачно намекнул на то, что я мог подумать головой и не влипать в такую передрягу. – Мог, – никакого отрицания и услужливых «Никита просто переволновался, зря он так сорвался, ты тут жертва». Нет, тешить Иллуги ложными заверениями вроде «ты тут самый умный, всё правильно сделал» Флинс не намерен. И это даже хорошо, если так подумать. Прямая честность позволит увидеть изъяны и стать лучше – это ведь выгоднее застилающей глаза лести, не так ли? А, ну и ещё Флинс просто врать не может. – Я изначально пытался тебя отговорить, однако лучшего варианта предложить не смог, поэтому пошёл у тебя на поводу. Поэтому доля моей вины в случившемся тоже имеется, – он убирает воздух из шприца и смотрит на Иллуги. – Я тоже корю себя, маленький соловей. Но надо принять ошибку, разобраться с последствиями и вынести ценный урок на будущее, а не зацикливаться в ненависти к себе и чувстве вины, – проще сказать, чем сделать. Наверное, эта мысль читается по лицу Иллуги, потому что Флинс смотрит на него и вздыхает, меняя тему. – Сейчас укол сделаю, полежи спокойно, пожалуйста. Как будто он может сейчас лежать без спокойствия. Из-за раны и так не шевельнуться, поэтому просьба кажется лишней. Впрочем, Иллуги ничего не говорит, морщась от болезненного ощущения укола. С минуту лежит молча, а потом в голову приходит осознание, что спать теперь не хочется. И что делать? Лежать? Смотреть в потолок? Раз за разом проматывать в голове свой промах? Кажется, для Иллуги настали чёрные времена. – Хочешь что-нибудь? Есть или пить? Могу почитать тебе вслух или рассказать баллады о древних временах, – Флинс наводит кругом порядок и присаживается на край кровати, протягивая руку к лицу Иллуги. Обычно говорят, взгляд такой острый, что можно порезаться, но у него он настолько мягкий, что можно было бы… погладиться. О взгляд. Наверное, Иллуги уже бредит. – Лучше расскажи, что было после… после вот этого, – здоровой рукой он неловко взмахивает в сторону забинтованной части. – Никита с Иваром только ругались, ничего толком не сказали. – А ничего толком и не случилось. Когда я забежал в комнату, Йохан схватил Дотторе и вместе с ним метнулся в окно. Хотел рвануть за ними, но из тебя столько крови текло, что… – Флинс как-то странно мнётся, не находя слов. – Передо мной стоял выбор: поймать чудовище, грозящее смертью всему Нод-Краю и, возможно, всему миру, или спасти тебя. – И ты выбрал меня, – заключает Иллуги, делая простые логические выводы. Вина за провал становится ещё более острой. – Надо было… – Иллуги, я ничуть о своём выборе не жалею, поэтому и тебя он не должен терзать. Это было моё решение, которое от тебя не зависело. – Но ведь это я ранен был по своей глупости, – Флинс на это хочет что-то возразить, но Иллуги знает: они на эту тему могут спорить бесконечно. – Ладно. Лучше скажи, что дальше было. – Я прижёг твою рану, а ты закричал так, что у меня сердце остановилось, – он наверняка говорит это без задней мысли, но становится только хуже. Ещё больше вины. – Прибежали другие, и мы отнесли тебя в нашгородский штаб, где местный лекарь сразу же взялся за дело. – После того, как ты на него накричал? – Абсурд и клевета, я ни на кого не кричал, – чопорным тоном отвечает Флинс, впервые на памяти Иллуги издавая что-то похожее на смущённое фырканье. – Я немного повысил голос. Совсем чу… – он морщится и потирает горло, тихонько прокашливаясь. – Ладно, не чуть-чуть. Иллуги находит в себе силы мелко улыбнуться. Какой же Флинс всё-таки порой забавный. – Тебя подлатали, потом состояние стабилизировалось, решили перевезти на пост. А потом просто ждали, пока ты очнёшься. Ничего интересного за это время не случилось, к счастью или сожалению. – Никита сильно взбесился? – Не сказал бы, что он взбесился. Перепугался, едва не поседел от страха, не сразу взял себя в руки из-за паники – вот это более правильные слова. Он решил, что мы привезли твоё мёртвое тело, настолько ты был бледен. – Бедный старик… – шепчет Иллуги, принимая теперь все никитины нотации за должное. Пожалуй, если бы ему привезли близкого человека в таком состоянии, а потом выяснилось бы, что этот человек по своей глупости сам подставился под удар, то злился бы так же. Острую вину, сожаления о своём безрассудстве, гнев близких – Иллуги всё это заслужил. Глупо подставился, очень глупо. И ради чего? Ради подтверждения некоторых догадок, от которых толку почти никакого нет. Да, это действительно был Дотторе. Да, он и вправду помер давным-давно, но смог остаться «живым» благодаря… как его там? Благодаря какому-то лунному светочу. Что с этим теперь делать? Как этот светоч из него достать? Как одолеть? Как обычно, вопросов стало только больше. Иллуги рассеянно смотрит в потолок, обдумывая всё, а потом ощущает сонливую вялость. Обезболивающее подействовало. – Видимо, придётся опять спать, – тихо оповещает он Флинса, который всё так же сидит на краю больничной койки. Начал заплетать косичку из тонкой прядки волос, чтобы чем-то руки занять. – Ты всё это время тут был? – Иногда меня отправляли домой отдохнуть. Но разве отдохнёшь тут… Флинс поднимается на ноги и обходит койку, чтобы оказаться со здоровой стороны иллугиной потрёпанной тушки. Аккуратно ложится рядом, стараясь не беспокоить, и правое плечо сразу же греет его теплом. У Иллуги всё сильнее слипаются глаза. Думать получается хуже и хуже, а от осознания того, что ещё несколько недель придётся провести в постели, мучаясь от боли и скуки, становится так горько-тоскливо, что впору завыть на весь пост. Однако в полусне Иллуги всё равно ловит за хвост мысль, что даже так не сдастся. Не для того он столько прошёл, чтобы опустить руки. Нельзя бросить товарищей, Никиту, Флинса. Нельзя оставить всех живых разбираться с нависшей угрозой. Да, Иллуги огрёб так, что будь здоров, но он будет подставляться снова, и снова, и снова, если риск оправдает себя хотя бы смутной надеждой на победу над врагом. Разве что впредь надо будет быть осмотрительнее и думать получше. За просто так умирать будет глупо, не так ли? – Можешь ещё раз стихотворение рассказать? – просит Иллуги тихо, едва-едва поворачивая голову в сторону Флинса. Даже это малейшее движение отзывается болью в ране, хотя, казалось бы, лекарство ему ввели сильное. – Хочу полностью услышать. Флинс в ответ устало улыбается. Он тоже бледен, тоже осунулся, тоже с тёмными кругами под глазами. Тоже утомлён всей этой борьбой и переживаниями. Однако раз Флинс находит в себе силы ободряюще улыбаться и касаться виска Иллуги с молчаливым обещанием того, что всё будет хорошо, то и ему нельзя впадать в уныние. – Морозна равнина, тяжёлый туман… – начинает читать он своим бесконечно приятным голосом. На этот раз Иллуги обещает сам себе дослушать до конца. И слушает. До победной последней строки. *** Морозна равнина, тяжёлый туман, По брегу реки мчат умертвия к нам. Под кронами ивы, на поля краю Честь выпала в бой всех вести соловью. Сей юноша крепок и духом силён, Прекрасен собою, умел и умён. Я млею и ди́влюсь, смотря на него – Отныне не страшно нам всем ничего. «Товарищи, братья, несём же наш свет! Нод-Край под защитой уже много лет! Мы все несём бремя погибнуть в бою, Не дайте же дрогнуть святому строю! Боритесь, сражайтесь, за мной – до конца!» И будто бы пламя коснулось лица – Мне звонкий сей голос до сердца проник, Мне дарит покой соловья бледный лик. За юношей смелым мы все рвёмся в бой, И сыпятся монстры горелой золой. Я жаден до жизни, поёт рядом сталь, Всем ратникам тварей ни капли не жаль. Часами мы бьёмся и капает кровь. Мы падаем навзничь и в бой рвёмся вновь – Усталость жжёт руки, в глазах пелена. Вдруг слышится крик, а за ним – тишина. Я взглядом блуждаю, ищу соловья, Мне руку стянула вниз тяжесть копья. Бегу я средь монстров и мимо людей, Стремлюсь соловья я найти поскорей. И сердце до скрипа сжимают тиски, Сознанье темнеет, боль рвёт на куски – Мне виден цвет крови, нашёл я его! Однако живого в нём нет ничего... Сгибаются ноги, я падаю вниз. Глаза соловья пустотою зрят ввысь. Я тихо прикрою завес нежных век, Теперь соловью не открыть их вовек. «О мой соловей, так в тебя я влюблён! Красою и храбростью крепко пленён! Души твоей свет для меня как маяк, Подай же, прошу, мне один только знак!» Увы, навсегда смолкнул мой соловей – Из раны на шее крови́ льёт ручей. В последний раз жмусь я до бархата губ, Без сил пред суровой жестокостью судьб. И вдруг сквозь туман пробивается свет, Охваченный таинством древних планет. Душа соловья восстаёт к небесам И птицей златой мчит к зелёным лесам. Я знаю теперь, что конец не настал, Что мой соловей пред богами предстал, Что дух его будет в веках навсегда. Мы встретимся, верю! Вопрос лишь – когда? Над полем кровавым восходит рассвет. Я смелого юношу жду много лет. Пришедшей весною под стрёкот синиц Мы свидимся вновь у кормушки для птиц.