Алтарь плоти

— О, Боже, Ты — Бог мой, Тебя взыскую от ранней зари. Тебя возжаждала душа моя, по Тебе томится плоть моя, — подавил ухмылку отец Панталоне и перевернул страницу Псалтыря, поднимая взгляд к Распятию. Бог смотрел в тупом, агональном блаженстве, с открытым ртом в молитве. Лица праведников в свете лампад — страдальческие, вытянутые и мнимо благочестивые. Обычные люди сбивали колени до мяса перед картинами обычных людей. Разница лишь в рекламе. И если ад есть, то дорога к нему будет звенеть под сапогами от количества монет. — Когда воспомню о Тебе на постели моей, поутру помыслю о Тебе; ибо Ты — помощник мой, — пропел Панталоне и протянул руки к толпе агнцев, прикрыв глаза. Чистейший экстаз, апогей величия. Чувствовал ли это Иисус? Точно чувствовал, этот Мессия знал толк в извращённом наслаждении. Смерть на кресте — акт садомазохизма для привлечения к своей религии. Агония и жертвенность как новый способ получить удовольствие. Запах табачного дыма. Отец Панталоне поморщился и открыл в лёгком прищуре глаза. Толпа его агнцев озиралась, искала паршивую овцу. Среди испуганных лиц выделялся мужчина на задней скамье: он, заметив взгляд, приложил к губам сигарету и растянул губы в ухмылке. Затушил о стену горящий кончик и спрятал в карман пиджака. — Литургия окончена досрочно, дети мои. Идите с миром. Месса совершилась, — перекрестив овец, произнёс Панталоне и спустился с постамента для поклона. Кто этот мужчина? Он не помнил его среди своих прихожан. И поведение — дерзкое, утоляющее жажду чего-то нового и пьянящее, словно глоток вина в жару. — Отец Панталоне, я хотел бы исповедоваться, — вкрадчивый голос прошелестел у уха. Панталоне обернулся, в горле пересохло. Этот мужчина так близко, что он мог рассмотреть кроваво-красную радужку глаз и испещрённое шрамами лицо. Свет от лампад играл на коже, рубцы становились чётче очерченными. — Литургия окончена. Надеюсь, вы этим довольны, — бросил Панталоне, стараясь удержать голос в рамках приличия. И едва не вырвал руку, когда губы коснулись костяшек — мягко, вызывающе. Пальцы затекли от напряжения. Это не был жест веры. Это был вызов. — Так позвольте использовать это недоразумение. Вы же не откажете своему прихожанину в простой просьбе? — перехватив крепче запястье, прошептал мужчина и оставил ещё один поцелуй на костяшках. — Я отплачу за исповедь, вы не пожалеете. Панталоне провёл языком по пересохшим губам. Искушение — порочное любопытство, перерастающее в низменную похоть: узнать, получить, сломать. Он знал, что значит смотреть в глаза падшему и видеть отражение собственной жажды — алчного желания разрушить границы дозволенного. Это видела чистая Ева в вертикальных зрачках Дьявола и, вкусив грех, осталась вечно голодной. В церкви пахло ладаном, воском и никотином. — За исповедью следует покаяние и очищение, — сказал отец Панталоне, отступая. — А у вас, боюсь, нет желания ни того, ни другого. — А если я хочу быть услышанным, а не прощённым? — усмехнулся мужчина, следуя за ним. Он прижал Панталоне к алтарю. Ваза с лилиями качнулась и разбилась, разлив по каменному полу воду и лепестки. Запах цветов стал вязким, приторным, перемешался с табачным дыханием. Воздух в церкви потяжелел. — Это не бордель для исповеди, — процедил Панталоне. — И не лазарет для проклятых. — Напротив, — мужчина откинул голову, обнажая шею с выступающими венами, синеватыми, словно виноградные лозы. — Твоя надежда — церковь, твоё убежище — церковь. Златоуст. И ты откажешь в этом убежище мне? Панталоне отвел взгляд, кусая до крови щёку. Ладан и ржавчина горчили на языке — сухо, терпко, будто целовал в губы саму церковь. Он сжал ткань сутаны. — Убежище, — повторил мужчина. — Это не стены. Это тот, кто внутри. Тот, кто может выслушать. И понять. Пальцы легко скользнули по вороту, задержались на ключице, очерчивая её линию сквозь ткань. Панталоне вскинул руки, будто хотел оттолкнуть — ладонь легла на грудь мужчины, чувствуя биение сердца. Чужое тело было горячим, живым, выверенным, словно специально выточенным для искушения. — Это храм, — выдохнул он. — Я знаю. Самое подходящее место, — с усмешкой произнёс мужчина. — Здесь легче всего падать. Панталоне дрожал. Не от страха — от предвкушения, от мерзкого, стыдливого возбуждения, поднимавшегося по горлу вместе с желчью. — Я слушаю, сын мой, — прошептал он. — Это моя первая исповедь, святой отец. Прошу вашего снисходительства, — мягко усмехаясь, сказал мужчина и оставил поцелуй над воротом сутаны. Оттянул горловину и укусил адамово яблоко, стараясь коснуться первородного греха. — Тогда говори, — выдохнул Панталоне со свистом — грудь тяжело поднималась. — Я убивал. — Это грех. — Я лгал. — Это грех. — Я желал... тебя. Тишина. Ладан догорел до углей. Пахло жжёным сахаром и горечью жажды. — Я желал тебя, — повторил мужчина, мягко, словно читая псалом. — Не как тело — избавление. Даже если за ним идёт падение. — Продолжай, — прошептал Панталоне. Уже не как исповедующий. Не как судья. А как соучастник. Он воздвигнул свой крест на личной Голгофе, начав эту литургию плоти — и должен сам окончить казнь. — Ты — дверь, — голос становился вязче и глубже. — За которой не рай. За которой забвение. И я хочу пройти. Совершить этот трансгрессивный переход. Губы скользнули к щеке, оставив след — не влажный, не страстный, скорее кровавую метку на косяке двери — знак для минующего меча архангела. Панталоне судорожно вздохнул, хватаясь за рубашку, стараясь не упасть. Он знал, что слова сейчас ничего не значат, а лишь обнажат его суть под рясой. Мужчина неторопливо взял его за подбородок, как священник хлеб перед евхаристией, и Панталоне не отвернулся. Их взгляды пересеклись: в его глазах не было Бога. Только жажда. Только похоть. — Так пройди, — шепнул он. Рука скользнула под сутану, коснулась бедра, изучая. Пальцы двигались мягко, будто благословляя. Панталоне откинул голову. Лампады над алтарём оставляли багряные круги, как нимбы утомлённых святых. Мужчина оставил поцелуй в изгиб шее, в пульс. — Обними меня в пламени, — усмехнулся он, обнажая тело, осквернённое молитвой. Колени подкосились, и Панталоне позволил себе упасть в руки спасителю. Мужчина подхватил, увел его назад, укладывая на алтарь, как жертву. Холодный мрамор лип к влажной коже. — Тело моё — это храм, и ты войдёшь в него, как в святыню — с мольбой и грехом, — выдохнул в губы он и разомкнул бёдра. Вход был медленным, практически нежным. Мужчина держал его за ноги, двигался внутри, как волна, разрушающая всё, что было прежде. Все посты. Все молитвы. Всё девственное в нём, над чем он строил храм. Панталоне вскрикнул, срывая ногтями глянец мрамора. Он кончил, изогнувшись, как терновник в жару, и прикрыл глаза рукой. — Кто ты? — Уже не важно, — поцеловал в лоб, как целуют мертвецов.