наследие льда и пламени

Холодный ветер с Узкого моря бьёт Ин Хо в лицо, рвёт плащ на спине, наполняет лёгкие солёным влажным запахом. Смотреть здесь, на высоте, почти невозможно – ветер режет глаза и выжимает слёзы. И тогда остаётся лишь слепо доверять телу: рёву воздуха в ушах, содроганию исполинской мускулатуры под бёдрами от каждого взмаха крыльев; живому теплу чешуи под ладонями. Санан – его последний дракон, дитя, самый верный союзник и товарищ – несёт его к месту, где началась история его жизни, чтобы на очередных политических переговорах разрешилась дальнейшая судьба целого государства. Драконий Камень вырастает из тумана впереди. Сегодня к привычному трепету перед колыбелью своего рода добавляется что-то ещё. Глубокое и нездоровое, как лихорадка на пороге болезни. Недомогание преследует его уже долгие дни, даже дракон, кажется, смотрит на него с подозрением и новым вниманием. Возможно, впервые за долгие годы его одолевает болезнь. Может тело устало от вечного напряжения и теперь просто берёт своё. Даже Таргариены в конечном итоге – лишь люди, какую бы магию ни скрывала в себе их особая кровь. «Северный вопрос» становится одной из главных проверок для нового короля. Особенно теперь, когда союзник по оружию требует свою цену за помощь, а Ин Хо платить не намерен. Война против Ланнистеров отбушевала, живые оплакали мертвых; на руинах разрухи Вестерос постепенно возвращает себе прежний облик. С одним весомым изменением – Север лелеет мечты о самостоятельности и независимости от короны. Мечты эти оказываются почти растоптаны после смерти семьи Старков, пока некий Сноу вселяет в северян новую надежду. Непокорный бастард возомняет себя Королем Севера и в тень уходить и не думает. В прошлом Ин Хо заключил с ним союз. Он был не более, чем взаимной необходимостью – они нуждались друг в друге, чтобы разбить общего врага. Не будь северных мечей – не было бы и трона. Не будь драконов и армии из-за моря – Ланнистеры уничтожили бы Север. Однако, сегодня трон уже принадлежит ему. Корона возложена на его голову; право крови от древней Валирии даёт ему безоговорочную власть над всеми Семью Королевствами. Пришло время напомнить выскочке, где его место: в пыли у подножия Железного Трона. Санан с оглушительным скрежетом когтей опускается на причальную площадку, своим весом заставляет содрогнуться саму землю. Слуги уже ждут, пригнувшись от вихря. Ин Хо сползает с шеи дракона, его ноги на миг подкашиваются. Он хватается за чешую, чтобы удержать равновесие, пальцы соскальзывают. Жарко. Словно огонь разливается под кожей – от солнечного сплетения вниз, к самому тазу. Приходится взять небольшую паузу, чтобы сделать глубокий вдох. Холод морского ветра помогает прийти в чувства, и только спустя несколько мгновений он находит в себе силы выпрямиться. – Ваша Милость, – старший слуга почтительно кланяется. – Король Севера уже прибыл. Ин Хо проходит мимо, не удостоив слуг ни взглядом, ни словом. Всё его внимание съедает внутренняя борьба с накатывающей волной слабости. Его шаги отдаются эхом в высоких, пустых коридорах. Здесь пахнет сыростью, морем и камнем. Здесь он впервые предложил союз человеку, который сейчас ждёт его; здесь же намеревается разорвать все договорённости. Он останавливается перед массивными дубовыми дверьми, окованными полосами чернёного железа. Рука сама тянется поправить тёмные волосы с прядью серебристо-белого цвета – ветер растрепал их за время полёта. Он с силой отводит руку. Делает глубокий вдох, расправляет плечи. Лицо приобретает строгое выражение. После короткого кивка стражникам – двери распахиваются перед ним. Зал – не тронный, а предназначенный для собраний и переговоров – невелик, но хорошо убран. В центре комнаты расположился длинный стол неправильной формы из полированного чёрного мрамора; в его поверхность врезана рельефная карта Вестероса из яшмы, обсидиана и нефрита. У арочного окна, за которым видны волны залива, стоит фигура, залитая холодным светом снаружи. Ки Хун. Король Севера смотрит вдаль, Ин Хо – ему в спину, на ткань простого, но безупречно сшитого дублёного камзола. Ни бархата, ни золота. Нет ножен у бедра и меха на плечах – оружие у него забрали по обыкновению, а меха, вероятно, он снял сам – для северянина здесь достаточно тепло. Ки Хун оборачивается на звук шагов. Его лицо сохраняет извечное выражение настороженности и глубокой, въевшейся усталости. Строгая линия бровей чуть сдвинута к переносице, тёмные глаза глядят оценивающе, а губы слегка поджаты. Взгляд задерживается дольше положенного. Такое случается не в первый раз, но всегда – эти игры в гляделки оставляют ощущение невысказанного напряжения между ними. Они оба делают вид, что это случайность или отмахиваются от этой странности простым «показалось». Ин Хо не знает, откуда так часто возникает эта секунда промедления, когда их глаза встречаются. Тело неуместно отзывается новой, ощутимой волной – сухость во рту перетекает в тяжелый ком, который приходится сглотнуть. Ки Хун первым прерывает зрительный контакт – дышать становится легче. Пока Ин Хо идёт к голове стола, шаги его ровны; их эхо затихает в звучании голоса слуги, что с привычным торжеством объявляет: – Перед вами предстаёт Его Величество Ин Хо из Дома Таргариенов, именуемый Первым, Король Миэрина, Король Андалов, Ройнов и Первых Людей, Разбивающий Оковы и Отец Драконов, Повелитель Семи Королевств и Защитник Государства. Ин Хо стоит неподвижно, давая титулам прозвучать – каждое слово закрепляет его превосходство перед тем, кто зовется просто «Королём Севера». Когда официальное представление подходит к концу, он поднимает руку, выставляет ладонь в немом «достаточно». Ки Хун лишь сжимает губы плотнее и отзывается едва заметным кивком головы – принимает констатацию всех этих титулов, как принимает знание о том, что небо голубое, а снега на севере белые и холодные. Слуга подходит ближе к Ин Хо, помогает снять плащ. Другие слуги вносят необходимые атрибуты долгих переговоров – дорогое вино и пару кубков. После того как суета вокруг сходит на нет, Ин Хо просит оставить их наедине, чтобы они могли говорить свободнее. Он отказывается от присутствия чашницы – приватность в их разговоре куда важнее. Двери закрываются. Тишину между ними нарушает лишь далёкий шум ветра и прилива. Ин Хо жестом указывает на стул по правую руку от себя и, когда Ки Хун молча принимает приглашение, они садятся за стол переговоров практически одновременно. Внутри Ин Хо – сплошной накал. Мышцы ноют от усталости, будто он только что сошёл с поля боя. Хочется вздохнуть с облегчением только от того, что он смог опуститься на чёртов стул, словно он дряхлый старик – но необходимость держать лицо пересиливает. Он поднимает взгляд цвета бледного аметиста, и глаза его ясны, несмотря на недомогание. Голос, когда он наконец говорит, звучит ровно: – Прошу прощения за задержку, лорд Сноу. Ветер в проливе был… упрям. Кажется, вы привезли с собой частичку Севера. Надеюсь, успели отдохнуть с дороги? Ки Хун не отвечает сразу. Пауза небольшая, но красноречивая – переговоры подобного толка северянину даются с трудом. Политические игры – не его стезя, он куда увереннее с мечом на поле брани. Здесь же, будучи незнатным бастардом, он чувствует себя неловко. Ин Хо надеется на лёгкую победу и скорейшее возвращение в Гавань. – Дорога была спокойной. Спасибо, – голос Ки Хуна ровен; интонации мягче, без попыток казаться строже, чем он есть. Эта простота удивляет Ин Хо. В этом бастарде живёт какая-то неистребимая, глупая порядочность и добросердечность. Как человек этот умещает в себе подобные качества, не будучи баловнем судьбы, – неясно. Но ясно одно – Ин Хо не станет пренебрегать возможностью сыграть на его слабостях. Ки Хун берёт в руки увесистый графин с тёмно-рубиновым вином. Движение почти будничное, как если бы они были лишь приятелями в таверне, а не монархами расколотого надвое Государства. Он наполняет оба кубка, не глядя на Ин Хо, но его слух обострён – ловит каждый шорох одежды, каждый сдержанный вдох напротив. Ки Хун ставит кубок перед королём, и пальцы его задерживаются ненадолго – выравнивают сосуд относительно края стола, совершая мелкий, ненужный ритуал внимания, который остаётся незамеченным. Ин Хо удивительно рассеян сегодня. – Как обстоят дела на Севере? – спрашивает Ин Хо тоном, каким ведутся беседы о погоде. – Все настрадались в этих войнах. Но северяне привыкли к трудностям, – говорит Ки Хун, фраза звучит просто, как констатация факта. – Не об этом мы собрались говорить, Ваша Милость. Ин Хо кивает, соглашаясь. И правда, обмен любезностями затянулся, пора переходить к делу. Ки Хун поднимает голову, смотрит без намёка на слабость или уступку. Он тоже не намерен уходить проигравшим. Два короля абсолютно разные, но одинаково упрямые. Голос Ин Хо звучит размеренно, каждое слово обдумано и мысленно отрепетировано ещё в Королевской Гавани. Он начинает с того, с чего должен начать любой король – с неоспоримой истины. – Война закончилась. Наш союз выполнил своё предназначение. Теперь Вестерос должен залечить раны. И залечить их он может – только будучи единым. – Он кладёт ладони на холодный стол, прямо поверх вырезанного из камня Дорна. – Разделение – это слабость. Это история, которая повторяется; урок, за который мы уже заплатили высокую цену. Ки Хун не перебивает, он слушает. Сидит, откинувшись на спинку стула; его пальцы медленно водят по ножке кубка, что стоит на столе перед ним. – Моя династия пришла из древней Валирии, – продолжает Ин Хо. По мере речи его собственный голос начинает казаться ему отдалённым, словно он слушает его со стороны. Внимание дробится: на карту под ладонями, на ровный свет в окне, а большая, навязчивая часть – на неподвижную фигуру напротив, простую ткань его дублёного камзола, медленное движение длинных пальцев по ножке кубка; на то, как слегка дергается уголок губ и ресницы отбрасывают тонкие тени на щёки. Ин Хо делает небольшую паузу, собирает вместе разбегающиеся мысли, чтобы продолжить с той же уверенностью. – Огнём и кровью Таргариены объединили разрозненные королевства. Мы принесли сюда порядок. Железный Трон – это не просто символ, это клятва, данная всем народам Вестероса: под единой короной они будут защищены. Разорвать это единство равносильно тому, чтобы плюнуть на могилы моих предков и предать будущее ваших же детей. В воздухе между ними повисает пауза. Ки Хун наконец поднимает взгляд. В его тёмных глазах нет вызова, только та самая упрямая усталость и что-то ещё – сожаление, что ли. Этот спор был неизбежен и назревал долго, они оба знали, какие речи прозвучат в этом зале сегодня. И все же Ки Хуну не нравится ни этот разговор, ни перспектива предстоящего конфликта, который становится все неизбежнее. – Ваши предки объединили королевства. Это правда, – говорит он тихо. Ки Хун после отточенных фраз Ин Хо кажется удивительно... живым. Лишенным той величественности, какая обычно присуща монархам. Его голос звучит мягко; обволакивающе разливается в воздухе, и это заставляет мурашки бежать по спине Ин Хо. Он непроизвольно хмурится, пытаясь подавить физиологическую реакцию. Ки Хун считывает изменение в выражении его лица как недовольство, а не физический дискомфорт, поэтому делает небольшую паузу. Собирается с мыслями, а после – говорит всё в том же спокойном, размеренном темпе. Кажется, он тоже репетировал свою речь. – Но с тех пор прошли сотни лет, – продолжает Ки Хун. – Север… он не забыл, что значит быть свободным. Даже когда над нами была корона Таргариенов, Баратеонов или Ланнистеров, Севером правили Старки и Север признавал только их. Сейчас Старков нет, меня народ севера выбрал представителем своих интересов. И главный его интерес – свобода. После Ланнистеров… – Он делает едва заметную паузу, и Ин Хо ловит себя на мысли, что ждёт продолжения с каким-то лихорадочным вниманием. – После того, что они сделали, доверие к Железному Трону – к любой короне, что сидит так далеко на юге – подорвано. Люди не хотят новых клятв. Они хотят пахать землю, растить детей и знать, что зима их не убьёт. Это северяне умеют и без южных... королей. Со всем уважением к вам, Ваша Милость. Фраза повисает в воздухе, её тихая дерзость обжигает Ин Хо сильнее, чем лихорадка. Внутри у него всё сжимается. Не от гнева, а от непонимания. Каждое слово северянина резонирует с чем-то внутри, заставляет вспомнить о тревогах, которые не покидают его с момента восхождения на Престол. Ин Хо слишком много времени провёл за Узким Морем. Народ Вестероса остаётся для него чужим, и он только учится ладить с ним так, как подобает королю. Где-то он справляется лучше, где-то требуется помощь верных советников и поддержка, но Север не похож ни на одно другое королевство. Слишком сложный, холодный и далекий, он – вместе с его самопровозглашенным королём – по всей видимости, обещает стать настоящей проблемой. Ин Хо прибыл в Вестерос, чтобы править землями предков, а не для того, чтобы эти земли раздавать по первому недовольному возгласу народа. Если вспыхнет новая война, то она обречёт его на звание тирана и люди заговорят о спящем в крови Таргариенов безумии. Жестокие деяния его отца никем не забыты, весь континент смотрит на него в ожидании момента когда он оступится. Занять Железный Трон было нелегко, но вот потерять его… может оказаться даже слишком просто. – Доверие можно вернуть справедливым правлением, стабильностью, – его ответ звучит резче, чем он планировал. В горле першит. Он чувствует, как под высоким воротником рубашки кожа становится липкой и горячей. Делает глоток вина, но от этого не становится легче. – Хаос и независимость – это роскошь, которую Север не может себе позволить. Зима близко. Одни, без поддержки короны, вы не выживете. – Значит, ваше решение – заставить нас подчиниться? – Ки Хун задаёт вопрос прямо, но без издёвки, без агрессии. – Сменить узурпацию Ланнистеров на… обещания Таргариенов? Потому что звучат они лучше? Теперь в Ин Хо вспыхивает гнев. Чистый, ясный. Эта эмоция – примитивная и понятная – пересиливает всё прочее и подкидывает угли в пламя упрямства. Толкает быть настойчивее. – Я не предлагаю. Я требую того, что положено мне по праву крови и по праву завоевателя. – Это звучит уже не так дипломатично, как прежде. Каждый звук произносится чётко и выверено. – Север – часть Семи Королевств. И он будет повиноваться своему Королю. Часть слов проплывает мимо, но смысл даже так не ускользает. Внимание Ки Хуна захватывает лиловый взгляд – настойчивый и прямой. На мгновение ему кажется, что это единственная драгоценность в этой комнате, которая чего-то стоит. Следующая секунда приносит стыд. Он мотает головой, словно отгоняет наваждение, и с силой сцепляет руки под столом. Запрещает себе отвлекаться. Ки Хун слегка наклоняется, его лицо оказывается ближе. От него пахнет не дворцовым ладаном, а чем-то простым: остывшим костром, грубой шерстью, кожей и совсем немного – пóтом после долгой дороги. Этот запах не отталкивающий, но навязчивый. Он заполняет ноздри, от него хочется отмахнуться, потому что мысли спутываются сильнее. Ин Хо жалеет, что предложил Ки Хуну сесть рядом, а не на противоположном конце стола. Между ними, кажется, меньше метра. «Что за глупость, – мелькает где-то на задворках сознания. – Сажать возможного противника так близко». Но тогда, планируя эту встречу, Ин Хо думал только о жесте доверия, об удобстве разговора, о возможности надавить сильнее не только словами, но и физически, если придётся. Он не мог представить, что это решение обернётся против него. – Иначе что, Ваше Величество? – спрашивает Ки Хун, и в его тихом голосе впервые слышится жёсткость. – Новая война? Вы приведёте своего дракона и уничтожите то, что осталось от Винтерфелла, чтобы доказать свою правоту? Накануне зимы? – Он качает головой, и в этом движении прослеживается горькое разочарование. – Чем тогда ваша власть будет отличаться от власти узурпаторов, которых мы вместе свергли? «Он забывается. Он забывает, с кем говорит», – мысль проносится в голове. Пальцы непроизвольно сжимаются – жест немой угрозы. Ки Хун замечает, его взгляд быстро скользит вниз, к ладоням Ин Хо, но тут же возвращается к лицу. Тёмные глаза, смотрящие так пристально, слегка сужаются. Короля Севера хочется сейчас ни то ударить, ни то… нет, Ин Хо совсем не в себе. Голос Ки Хуна, обычно такой негромкий, сейчас кажется оглушительным, он давит на виски, пульсирует в такт странной, горячей боли внизу живота. Ин Хо берёт свой кубок, делает ещё один резкий глоток, надеясь смочить пересохшее горло. Но ароматное выдержанное вино лишь оседает кисло-горьким алкогольным послевкусием на языке. И снова совсем не помогает. – Ты забываешь своё место, Сноу, – выдыхает Ин Хо, отбрасывая прочь приличия и вежливость. Его собственный голос звучит сдавленно. Он старается продолжить тем же тоном, что прежде, но дыхание чуть сбивается и из-за этого слова уже не звучат так грозно. – Я – твой законный король. Не проситель. Твой долг – преклонить колено. Исполнить то, чего требует традиция и государство. И тогда, – он делает паузу, подбирает слова. Вдох. Выдох. Удержать контроль над эмоциями получается, он продолжает ровнее, хотя всё ещё дышит глубже необходимого. – Присягни мне на верность и тогда, по моей милости, ты сможешь остаться хранителем Севера. Как наместник короны, с честью и положением. Но клятва должна быть принесена. Перед лицом богов и людей. Он замолкает, и в тишине зала его собственное учащённое дыхание снова кажется слишком громким. Одежда становится ему тесной. Он знает, что на Драконьем Камне у залива холодно – но его тело будто раскалённый уголь. Ин Хо хочет сдернуть с себя этот удушающий наряд; хочет проветрить грудь, вдохнуть ледяной воздух до боли в лёгких. Но больше всего он хочет… Ки Хун не отводит глаз – в них больше нет ни усталости, ни сожалений. – Я не преклоню колено, – говорит он тихо, без вызова. Пальцы его отпускают кубок и медленно сжимаются в кулак – не от гнева, а от упрямой решимости. – Не потому, что не уважаю вас или вашу победу. А потому, что за моей спиной не моя гордыня. За моей спиной – Север. И его воля. Ки Хун собран и спокоен, всё ещё обращается к нему уважительно, и это лишь сильнее выводит Ин Хо из себя. Фраза о воле Севера заряжает воздух между ними так, что еще немного и начнёт искрить. И это переполняет чашу терпения внутри Ин Хо. Уставший, вымотанный недомоганием, злой на самого себя, а теперь еще и на Ки Хуна – он не выдерживает. Ин Хо не отвечает. Слова заканчиваются. Остаётся только пожирающий тело жар и это невыносимая ледяная решительность в глазах напротив. Ин Хо двигается резко, почти неосознанно. Его пальцы вцепляются в ткань камзола на груди Ки Хуна, чуть ниже ключицы. Захват не для удара, а чтобы встряхнуть, заставить его прийти в себя. Немое приказание: «Очнись. Сделай, как сказано». – Север. Воля. Не важно, – его голос низкий, раздражённый. Сильной рукой он дёргает Ки Хуна ближе, заставив податься всем корпусом вперёд. Сократившееся расстояние отзывается гулом в ушах и напряженной пульсацией крови в висках. – Ты преклонишь колено. Ки Хун не пытается отпрянуть. Его глаза, широко распахнутые, скользят к сжавшей ткань руке, потом – обратно к лицу Ин Хо. В них читается не ответная ярость, а глубокая, искренняя растерянность. «Неужели он правда не ожидал?» – мысль застаёт Ин Хо врасплох. Разве этот выскочка не понимает, с кем говорит? Право на трон отвоёвано огнём и кровью. И если для его утверждения потребуется ещё немного крови – даже крови этого бастарда – Ин Хо готов пролить её. Ки Хун медленно поднимает руку. Инстинкт велит оттолкнуть, разорвать эту дерзкую хватку. Но что-то иное – глубже, тише – заставляет пальцы не сжиматься на чужом запястье, а раскрыться. Он накрывает своей ладонью руку Ин Хо. Чтобы… остановить? Удержать? Успокоить? Он и сам не знает. Его собственные пальцы, длинные и прохладные, резко контрастируют с нездоровым, почти пугающим жаром, что исходит от ладони Ин Хо. Неужели у человека может быть такая температура? Или это кровь дракона? Любопытство ещё не успевает оформиться в мысль, как его пальцы уже сжимаются чуть крепче, впитывая это странное, обжигающее ощущение, пытаясь его понять. Запомнить. – Нет, – говорит Ки Хун тихо, не отворачиваясь. Их глаза всё еще прикованы друг к другу. Его голос опускается до шёпота, но в нём нет сомнения, он не звучит испуганно. И эта тихая уверенность в разы убедительнее, чем если бы он принялся злиться и кричать в ответ. – Не преклоню, Ваша Милость. Всё замирает. Шум ветра и прибоя за окном, биение собственного сердца, даже слова Ки Хуна – все звуки обращаются в оглушительную тишину. Взгляды их снова сцеплены. Слишком долго. Из-под ладони Ки Хуна, по руке Ин Хо бежит волна ощущения столь странного и ранее незнакомого, что он невольно вздрагивает всем телом. Это чувство заполняет вены, бьет в солнечное сплетение, сдавливает горло. Ин Хо ловит себя на том, как сжимает бёдра и двигается чуть ближе к краю стула. Как свободной ладонью скользит по своему же колену под столом. Как поджимает пальцы ног и напрягает живот. Всё его тело натягивается, подобно тетиве лука – но пальцы под ладонью Ки Хуна безвольно расслабляются. Он больше не держит, а позволяет держать себя. Его взгляд, против воли, опускается вниз – к губам Ки Хуна. Тонким, чуть поджатым в привычной упрямой линии. Какие они на вкус?– Мысль проносится, ясная и пугающая, за ней следом – паника. Чистый, животный страх. Не от человека перед ним. От самого себя. От того, что происходит у него внутри. Ки Хун видит, как Ин Хо смотрит на его рот. И собственная кожа вдруг вспоминает прикосновение – не это, а другое: крепкое рукопожатие после битвы, когда ладонь Ин Хо была тёплой и сильной. Как и тогда – сейчас по спине бегут мурашки. Момент обрывается, когда Ин Хо вырывает руку. Так внезапно, что Ки Хун невольно отодвигается, возвращая дистанцию между ними. Эхо прикосновения всё ещё фантомом ощущается на коже. – Довольно, – выдавливает из себя Ин Хо, и голос его звучит теперь хрипло и низко. Переговоры зашли в тупик и самый разумный вариант – закончить их. Пусть Ки Хун обдумает его слова. Ин Хо мысленно убеждает себя в том, что просто даёт им обоим время, чтобы найти другое решение для этой политической проблемы. Он упрямо гонит от себя мысль о том, что пытается сбежать. Ин Хо отодвигает стул, встает слишком резко – тело его подводит. Ноги – ватные и предательские – подкашиваются в первый же миг; колени подгибаются, мир на секунду плывет перед глазами. Он тяжело опирается ладонью о холодный край стола, чтобы удержать равновесие. Голова кружится, в ушах стоит шум. Сердце в своём бешеном ритме гонит кровь и та приливает к лицу – щёки и шея краснеют, дыхание сбивается. Он откровенно, беспомощно плох. – Ваше Величество? – голос Ки Хуна звучит совсем рядом. Он тоже встаёт и делает шаг вперёд – оказывается близко. Его рука ложится под локоть Ин Хо, поддерживает. Другая – опускается на поясницу. Они стоят теперь лицом к лицу. Ки Хун никогда бы не стал так вторгаться в личное пространство другого человека – особенно Короля, – но, судя по всему, Ин Хо не здоров. Ки Хун просто хочет помочь. Даже если формально они всё ещё остаются противниками, не нашедшими мирного решения конфликта. – Вам плохо? Позвать… позвать кого-нибудь? – Ки Хун запинается, звучит взволнованно. – Лекаря? Ин Хо замирает. Всё его существо сжимается от ужаса и этого невыносимого, сладкого и ненавистного жжения, что разливается от рук северянина на его теле. Он медленно, с трудом поднимает голову. Они стоят так близко, что дыхание смешивается. Ин Хо приходится смотреть чуть вверх, чтобы встретиться с его взглядом. В тёмных глазах он видит теперь не вызов, а тревогу. Искреннюю и человеческую. – Что… – голос Ин Хо ломается, выдает тень его настоящих эмоций и от одной мысли о том, что этот человек видит его слабым, уязвимым и напуганным – его тошнит от самого себя. Он чувствует себя в ловушке, удерживаемый руками Ки Хуна; он должен бы вырваться, но тело более ему не подвластно и только губы шевелятся, а слова звучат сдавленно. – Что ты себе позволяешь?.. Ки Хун не отстраняется. Его пальцы слегка сжимаются на чужом локте, на пояснице – держат, но не тянут ближе. Он тоже замирает, смотрит прямо в глаза. Замечает испарину выступившую у Ин Хо на лбу и висках, влагу у корней волос. Он почти уверен, что Ин Хо просто болен, но где-то внутри зарождается смутное, тревожное чувство: происходит что-то иное. Запретное. И оно не даёт покоя им обоим. Напряжение между ними не исчезает – оно превращается в нечто, чего оба пока не смеют осмыслить. Из-за страха. Из-за предрассудков. Из-за того, что они, чёрт возьми, всё ещё остаются почти врагами. Такого напряжения между ними просто не должно было возникнуть. Но разве не так бывало и раньше, на войне? Взгляды, задерживающиеся дольше положенного. Молчаливое восхищение в гуще битвы, которое легко было списать на адреналин и братство по оружию. Ничего из этого не осталось в прошлом – воздух между ними прямо сейчас звенит чем-то невысказанным. – Я просто… держу вас, – запоздало отвечает Ки Хун. Его голос едва слышен. Кажется, стоит заговорить громче – этот хрупкий миг утечёт в прошлое, как утекает песок сквозь пальцы. Всё становится странным. Сначала был простой порыв: человеку плохо – его нужно поддержать. Даже если этот человек – Король, с которым он только что спорил о судьбе Севера. Даже если это кажется слабостью. Помочь – правильно. Но сейчас... сейчас этот порыв становится чем-то иным. Тем, что он чувствовал всегда, но боялся назвать. Ки Хун испытывает сложную смесь из восхищения, которое он таит, глядя на человека, что оседлал дракона; и неприязни к этим дурацким коронам, что развели их по разные стороны. Может, сложись всё иначе, между ними могло бы быть что-то другое. Именно это «что-то другое» и заставляет его не убирать руку с поясницы Ин Хо. Именно это заставляет всматриваться в его лицо, жаждать понять. Понять не болезнь, а молчаливую драму, что разворачивается здесь и сейчас – между ними, а не между их титулами. Драму, которая вдруг становится важнее всей большой политики в мире. Ки Хун видит, как меняется сама ткань реальности в этой комнате. Замечает это по языку тела. По тому, как зрачки Ин Хо растекаются чернотой и почти поглощают лиловую радужку. По нервному, повторяющемуся движению его ладони вдоль грубой ткани штанов на бедре. По влажному блеску на нижней губе, что остается после неосознанного движения языка. – Ваша Милость, – Ки Хун опускает взгляд, наблюдает за тем, как быстро высыхает слюна. Даже сквозь плотную ткань одежд он ощущает раскалённую кожу. Дело всё ещё в крови Таргариенов или теперь в чём-то ином? Мысли путаются, цепляются одна за другую. Ки Хун вспоминает о днях недавней войны, где всадник на драконе вызывал трепет и восхищение, а теперь он с волнением осознаёт, что этот же человек сейчас в его руках в столь неправильной ситуации. Ему нужно что-то сказать, а еще лучше – отстраниться, позвать слуг и лекаря, но с губ срывается только: – Отпустить?.. Вопрос повисает в воздухе между ними, более важный, чем все предыдущие о войне и мире. Руки Ки Хуна держат крепко. Дыхание Ин Хо вырывается наружу коротким и дрожащим звуком. Они оба знают, что было бы правильно. Что было бы разумно. Но в этот миг... Разум умолкает. Ки Хун не хочет отпускать. А Ин Хо отчаянно хочет остаться в его руках. Молчание между ними становится плотным и тягучим. Вязким. И в нём утопают постепенно все мысли, остаются только... взгляды, что мечутся от глаз к губам; чуть сбитое дыхание, дрожь в пальцах. Никто не двигается, они замирают и, кажется, оба ждут – что же предпримет другой. Прозвучат ли от Ин Хо слова отторжения? Или Ки Хун опомнится и сам отпустит его? Это не просто тишина, а поиск оправдания тому, что неудержимо растёт в груди. Ин Хо не сводит глаз с рта Ки Хуна, слегка приоткрытого, будто в ожидании. Едва уловимое, почти нервное движение – язык невольно касается нижней губы, смачивая её. И этот жест можно принять одновременно за приглашение, страх, вопрос без слов. Ин Хо не пытается отпрянуть – только плечи его невольно опускаются, а кадык нервно дёргается под кожей, когда он сглатывает густую слюну. Ки Хун чувствует, как сердце колотится где-то в горле, будто пытается вырваться наружу. Он знает, что это безумие. Что завтра они могут стоять друг против друга на поле боя. Что этот жест – предательство Севера, долга, самого себя. Но он не может иначе. Он наклоняется – медленно, почти осторожно, будто боится спугнуть видение. Его губы касаются губ Ин Хо – прижимаются тепло и робко, почти целомудренно. Только кожа к коже. Губы у Ин Хо мягкие и податливые, будто уже давно ждали этого прикосновения. На мгновение мир замирает. Секунда. Две. Ещё… потом они отрываются друг от друга. Глаза их широко распахнуты в одинаковом ужасе – не от того, что поцелуй состоялся, а от того, как сильно они оба этого хотели. Это не просто желание – это признание взаимной уязвимости перед друг другом. А признания такие – опасны. Ин Хо закрывает глаза. В голове не остаётся мыслей – только пульс в висках, жар в паху, и этот проклятый, сладкий вкус на губах, который требует продолжения. Зовёт. Горит тем же пожаром, что и всё его тело. Он не думает. Он не может думать. Жар внизу живота сжимается тугим, невыносимым узлом и толкает его вперёд. Его рука сама поднимается, ладонь накрывает затылок Ки Хуна – пальцы вплетаются в мягкие волосы у основания черепа. Сжимают. Не больно, но без права на отказ. И он притягивает его обратно. Второй поцелуй совсем другой. Жадный. Влажный. Отчаянный. Ин Хо впивается в его рот требовательно и настойчиво. Он не просто целует – упивается ощущениями. Язык скользит внутрь податливо приоткрывшихся губ. Требует, исследует, помечает. Ки Хун замирает – от неожиданности, от силы, с которой его втянуло в этот водоворот. Но потом… потом он отдаётся. Его руки, что до этого лишь поддерживали, теперь сжимают спину Ин Хо; сминают дорогую ткань камзола. Он прижимает его к себе, будто боится, что тот исчезнет, если отпустить. В этом жесте нет покорности – есть только жажда, глубокая и старая, как сам Север. Он целует в ответ – соединение их ртов влажное и шумное от слюны и сбитого дыхания. Каждое касание губ стирает в пыль последние остатки вражды; они забывают про троны, клятвы и границы. Пусть мир рухнет. Пусть зима придёт. Сейчас они просто два человека, чьи тела наконец нашли друг друга после долгой, изнурительной войны. Никто из них в этот миг не хочет быть королём. Ин Хо целует так напористо, что кружится голова. Язык толкается в рот, слюна скапливается в уголках губ и грязно размазывается между их лицами. Ки Хун отстраняется совсем немного, чтобы глотнуть воздуха – но ему не дают уйти, впиваясь в чуть припухшую нижнюю губу болезненным укусом. Из его горла вырывается рваный, удивленный звук. Язык лижет, собирает каплю выступившей крови. Металлический, медный вкус смешивается с послевкусием вина у Ин Хо во рту. Пьянит. Одной рукой Ин Хо всё ещё держит его за затылок, а второй дергает за застежку на камзоле так, что крепление трещит, угрожая разорваться. Нитки жалобно скрипят. И вот тогда всё окончательно выходит из-под контроля. Потому что Ки Хун, вместо того чтобы остановить эту дрожащую от нетерпения руку, сам поднимает свои. Его пальцы – неуверенные и торопливые – находят пряжку и помогают справиться с собственной одеждой. Руки Ин Хо сразу лезут под распахнутый камзол. Под ним – грубая льняная рубашка, завязанная на шее и по бокам. Он не распутывает – он дергает так, что ткань трещит. Ки Хун не сопротивляется. Стоит. Часто дышит закрыв глаза. Каждое движение рук на собственном теле отзывается в нём вполне однозначной реакцией – низ живота тянет, скручивает желанием и оно отдаётся тяжестью в паху, но еще сильнее – тяжестью в голове. Ин Хо хватает край рубашки и тянет вверх, грубо выдёргивает из-под штанов; ткань сопротивляется – цепляется за пояс, но он не останавливается и только отчаяннее рвёт вверх. Ки Хун оказывается в распахнутом камзоле и задранной рубашке. Его кожа на ощупь чуть прохладная, а прижимающиеся к ней ладони – горячие и дрожащие. Они ведут по бокам и животу, очерчивают поясницу. Короткие ногти царапают, оставляют красные полосы. Кожа отзывается жжением, но это лишь подстёгивает ощущения и пускает приступы дрожи по телу. Уверенные пальцы впиваются в талию, ведут к рёбрам. Не просто касаются – исследуют. Ки Хун не остаётся безучастным – его руки поднимаются к шее Ин Хо. Нащупывают застёжку под горлом, расстёгивают. Он бы хотел сделать это медленно и правильно, но не может – пальцы спотыкаются, путаются в ткани, получается резковато. Камзол расходится совсем немного – от воротника к груди. Под ним – тонкая ткань нижней рубашки. Ки Хун опускает взгляд на открытый участок кожи, который прежде видеть не доводилось. И даже это небольшое откровение ощущается настолько интимно, как если бы Ин Хо оказался полностью обнажён перед ним. Ки Хун наклоняется, целует и сминает губами шею, остро выступающий кадык, движется ниже – к самой яремной впадине. Язык давит в углубление, мажет широким мазком. Слюна оставляет мокрый след. Он не даёт ей остыть – лижет снова, собирает вкус чужой кожи и пота. Ин Хо откидывает голову назад, отзывается гортанным низким стоном. Ему хочется чувствовать мокрый рот Ки Хуна везде, схватить его за волосы и таскать лицом по собственному телу. Пальцы впиваются в черные волосы, тянут ближе, а потом чуть в сторону – к выступающим ключицам, изгибу шеи, выше – на боковую стенку горла, где под кожей бешено колотится пульс. Ноги слабеют, колени дрожат и он только отчаяннее хватается за Ки Хуна. Ки Хун прижимает его к себе, рукой скользит вниз по спине, к пояснице, огибает бок, находит таз. Тянет. Ближе. Их бёдра сталкиваются. Ткань штанов – грубая и тесная – натягивается; с едва слышным шуршанием трётся между собой. Оба чувствуют – твердое, горячее, неоспоримое. Ин Хо толкается. Раз. Ещё. Коротко и жёстко. Ки Хун стонет. Ин Хо – тоже. Животные фрикции не дают достаточно, лишь усиливают страсть и Ки Хун забывается, сменяет влажность поцелуев на сжатие зубов. Кусает. Впивается в кожу на шее. Не сильно, но достаточно, чтобы осталась вмятина, уже наливающаяся тёмной краснотой. В голове щёлкает – последние рычаги контроля диктуют ему правильную линию поведения. Он тут же отстраняется при мысли, что перешел некую незримую черту и причинил боль. Замирает. Смотрит на укус. Глаза – широкие. Виноватые. – Прости… – поднимает взгляд и шепчет неловко. Ин Хо не отвечает словами. Он хватает его за затылок, прижимает лицо обратно к своей шее. Хочет, чтобы было больно. Хочет чувствовать зубы, следы. Всё, что Ки Хун может ему дать. Голос выходит из него хриплым и низким звуком, рокочущим, как рык драконов: – Сильнее. Не просьба, а приказ. Ки Хун обещал, что не преклонит колено. Ки Хун подчиняется и впивается зубами в шею Ин Хо – смелее, настойчивее. Кожа становится чувствительнее, краснеет и покрывается вмятинами-следами. Язык скользит по ним, оставляет ощущение лёгкого жжения. Ин Хо ведёт от контраста температур: жара прикосновений и холода там, где слюна подсыхает на коже. Губы Ки Хуна спускаются ниже – по ключицам, в ямку между ними, к самой груди. Ин Хо выгибается навстречу. Ноги неловко подкашиваются. Он теряет равновесие. Сзади – стол. Холодный и твёрдый, надёжный в своей устойчивости. Он пятится – и упирается в край. Рука хватает за мрамор, пальцы цепляются за рельеф: выступ Дорна врезается в ладонь. Карта его страны должна бы вызвать приступ стыда – кощунственно позволять себе подобное с фактическим врагом трона. Ему плевать. Ки Хун следует за ним. Встаёт прямо напротив. Руки упираются в стол – по обе стороны от тела Ин Хо. Загоняют в ловушку. Ни одной мысли о побеге не возникает. Их взгляды сталкиваются. Ни вопроса, ни страха. Только раскалённый воздух между ними и ощущение, что расстояния слишком много – они спешат его сократить. Тянутся друг к другу – и снова рты сливаются в поцелуй. Ки Хун прижимается ближе. Его руки снова находят бока, талию, таз, а после – бёдра. Лёгкое сжатие выбивает воздух из лёгких рваным выдохом. Плечи напрягаются, ладони крепко держат, приподнимают. Ин Хо позволяет усадить себя на край стола. Ноги разводятся, Ки Хун встаёт между ними так чертовски правильно. Их тела прижимаются – плотно, без зазора. Приятное трение заставляет ощутить ткань между ними, как надоедливый барьер. Ки Хун двигается коротко и ритмично. Ин Хо отвечает – обнимает его бёдрами, прижимает к себе; помогает установить более плавный ритм. Грохот от упавшего на пол кубка с вином тонет в гуле крови в ушах. Виноградно-алкогольный запах становится ярче, когда жидкость растекается алым пятном по каменному полу. Никто не обращает на это внимания, только Ки Хун бросает быстрый взгляд на дверь – она всё также закрыта, никто не посмел бы войти без приказа. И всё же… лучше бы им не шуметь. Второй бокал и графин Ки Хун нервным движением отодвигает подальше. Ин Хо перехватывает его запястье – требует вернуть всё внимание к себе. Жадничает. Руки работают сами. Завязки распутываются. Ремешки выскальзывают из шлёвок. Рубашка Ин Хо распахивается до пояса. Кожа обнажена. Пальцы Ки Хуна – на животе, на груди, на рёбрах. Они не гладят – они держат, сжимают, ощущают рельефы напряженных мышц. Ин Хо выгибается ещё сильнее – и вдруг заваливается назад. Поцелуй разрывается. Спина ударяется о камень. Мрамор холодный, неровный – рельефы карты Вестероса вдавливаются в лопатки, река Черноводной впивается в позвоночник. Но он не чувствует боли или дискомфорта. Только рот Ки Хуна на груди. Только язык, царапающий сосок. Только руки, спускающиеся всё ниже. Ки Хун целует жадно и влажно, почти грубо. Его бёдра двигаются, имитируя то, что оба уже хотят. Одна рука опускается к поясу штанов Ин Хо. Пальцы цепляются за завязки. Он поднимает голову. Смотрит в глаза. Взгляд – вопрос. «Можно?». Ин Хо не отвечает словами. Он сам тянется к своему поясу. Дёргает – ткань распускается. Ки Хун не помогает – он делает то же самое со своими штанами. Их глаза не отрываются друг от друга. Ни на секунду. Они раздеваются в спешке. Пальцы Ин Хо нерешительно замирают, когда с завязками покончено. Он хочет коснуться себя, но не может решиться – даже сейчас его разум кричит, что ласкать себя на глаза у другого мужчины лишком неподобающе, неприлично. Ки Хун опускает ладони прямо над тазовыми костями Ин Хо, сжимает и цепляет пальцами края штанов – тянет вниз. Бёдра Ин Хо напрягаются на талии Ки Хуна, чтобы помочь – приподняться и позволить стянуть мешающую ткань ниже, обнажить ягодицы и пах. Одна лишняя секунда промедления и кто угодно может передумать. Очнуться. Понять, насколько это предательство – и своих тронов, и самих себя. Это осознание нависает угрожающей тенью их будущего, где придётся столкнуться с последствиями этой слабости. Но Ки Хун не даёт себе времени на раздумья – снова наклоняется вниз. Скользит губами по коже живота, чтобы почувствовать, как напрягаются мышцы пресса, а пальцы Ин Хо вплетаются в волосы и тянут ближе и ниже. Рука давит на затылок, толкает – не грубо, но настойчиво и однозначно. Губами по коже, языком в ямку пупка, поцелуями по дорожке волос к лобку. Ки Хун замирает над пахом Ин Хо, опускает взгляд. Запах бьёт в нос – резкий, мускусный, мужской. Пот, возбуждение, тепло кожи. Член напряжен, он слегка дёргается и капает предэякулятом на низ живота, Ки Хун сглатывает. Боится представить какого это на вкус. Ещё сильнее боится признать, что хочет узнать это. Он понимает, о чём просит Ин Хо. Но тело не слушается. Потому что мужчины это не делают. Не в их мире. Не среди воинов. Не с их статусом и положением. В казармах такое обсуждают шёпотом – с хохотом, брезгливостью и пошлыми комментариями. Мужеложство не возбраняется, когда ты рассказываешь о том, что это ты сделал с кем-то другим. Но если наоборот… если тебя используют, если ты хочешь – ты становишься меньше, чем мужчиной. Он слышал это много раз. Даже верил. Или притворялся, что верит. А теперь его губы дрожат над членом короля. Он думает о вкусе блестящей влаги и кожи, о том, как ощущается пульсация крупной вены, и следом – представляет, как Ин Хо презрительно ухмыляется, припоминает ему это унижение зло и язвительно, обозначая своё превосходство. Из мрачных мыслей вырывает звук – Ин Хо всхлипывает. Ки Хун вскидывает взгляд снизу вверх и растерянно моргает. Все его представления разбиваются о реальность, в которой другой мужчина перед ним не требует, не использует, а смотрит влажными глазами полными мольбы. И такой откровенной потребности, что дыхание перехватывает. С губ Ин Хо срывается одно-единственное тихое: – Прошу… Слово ломает всё. Это не приказ и не требование. Это – выставленная напоказ уязвимость. Ин Хо не унижает – он нуждается в этой близости и ласке настолько, что готов просить о ней. Ки Хун закрывает глаза. Наклоняется. Губы касаются – осторожно, почти робко. Он мажет приоткрытым ртом по стволу, пробует и прислушивается к собственным откликам. Отвращения нет. Ин Хо дрожит сильнее, срывается на хриплое «да, вот так, да». Ки Хун обхватывает пальцами основание, направляет член к своему лицу и припадает губами к головке. Кожа нежная, горячая. Отверстие сверху сочится влагой и Ки Хун вдавливает в него кончик языка – Ин Хо издает задыхающийся звук. Приятно слушать. Хочется… ещё. Губы скользят по коже, обнимают плоть влажным прикосновением. Он то обсасывает головку, то почти отстраняется, чтобы прижаться в поцелуе. И после – снова втянуть в кольцо своих губ. Слюна тихонько хлюпает, течет по стволу вниз, пачкает пальцы, что придерживают основание. Он ведёт языком по боковой стенке ствола, чтобы почувствовать пульсацию и рельеф выступающих вен. Ласка почти дразнящая, Ки Хун только привыкает, прислушивается к себе, но не чувствует ничего, что заставило бы его остановиться. Верх к головке, поймать взглядом мутноватую каплю влаги и собрать её широким мазком языка – солёно, чуть горьковато. Ин Хо резко выдыхает как от удара в солнечное сплетение. Ки Хун никогда этого не делал. Но получал. Он помнит, что приятнее всего глубоко – когда горло сжимается вокруг, и дыхание перехватывает от тесноты, а мир сужается до одного ощущения. Это не выглядело сложным. Он пытается. Опускает голову. Берёт глубже. Член скользит по языку и нёбу, проталкивается до задней стенки горла и тело тут же протестует против этого вторжения рвотным рефлексом. Ки Хун отчаянно пытается его игнорировать, насаживает свой рот на Ин Хо дальше, ободряемый его хриплыми шумными вздохами и бессвязными словами одобрения. И всё же для первого раза это оказывается слишком. Он давится. Глаза слезятся. Приходится отстраниться. От губ к члену тянутся нити слюны – пошло и грязно; воздух вырывается из груди хриплым кашлем. Горло дерёт, Ки Хун сглатывает раз. Другой. Замирает, когда ладонь Ин Хо находит его лицо и гладит щёку. Его не толкают обратно, не требуют продолжения – пальцы на коже нежные. Это жест утешения и Ки Хун трётся о подставленную ладонь, как ищущий ласки пёс. Непроизвольное, встречное движение стыдит его сильнее, чем кашель. Со стороны он наверняка выглядит жалким, когда ищет поддержки, не справившись с чем-то таким… – Будь осторожнее, – голос Ин Хо звучит хрипло. Разбито. Забота в словах заставляет забыть о дискомфорте и стыде. Ки Хун кивает. Он будет осторожнее. Он сделает всё правильно. Его пальцы кольцом обхватывают основание, помогают. Когда он снова приникает губами, движения неуверенные, но настойчивые. Плотнее обхватить ствол. Языком – по головке, по венам, по чувствительной коже под крайней плотью. Сжать еще крепче, впустить глубже. Вернуться к головке. Вверх-вниз. Ещё раз. И ещё. Ин Хо приподнимается на локте. Смотрит. Отзывается откровенными звуками – дыхание сбитое и шумное через рот, грудь вибрирует от низких едва слышных стонов, ногти со скрежетом проходятся по поверхности стола. Свободной рукой он перебирает волосы на голове Ки Хуна – не держит, а гладит, поощряет. – Так… – бормочет он, даже не думая, какие слова слетают с его губ. – Да… хорошо… продолжай, пожалуйста. Ки Хун не поднимает глаз. Челюсть сводит – мышцы тянет от непривычного напряжения. Собственное возбуждение пульсирует, требует внимания, но он игнорирует. Вверх-вниз. Плотнее, жарче, втянуть щеки– Ин Хо стонет – громко, хрипло, теряя всякий стыд. Ки Хун тут же замирает и отрывается. Он не смотрит на Ин Хо, а бросает взгляд на закрытую дверь. – Тише, – выдыхает, голос звучит хрипло и чуть взволнованно. – Нас услышат. Он всё ещё помнит, где они. В переговорном зале. На столе-карте. Стража и слуги ждут за дверью. Ин Хо уже забыл. Но Ки Хун – нет. – Тогда… помоги мне вести себя тише, – хрипит Ин Хо, пальцы впиваются в подбородок Ки Хуна. Тянут к себе настойчиво, требовательно. Их рты сливаются снова. Грязно. Мокро. Слюны на губах Ки Хуна слишком много, она на вкус теперь совсем другая – как сам Ин Хо. На языке солёно и порочно. Хочется только больше – Ин Хо впивается в него, толкается языком в приоткрытый рот, лижет ряд зубов, сминает губы, кусает их до крови. Ки Хун нависает над ним, наклоняется над столом. Его пах вжимается между ног короля. Он чувствует, как мокрый от недавних ласк член пропитывает влагой рубашку над его животом. От мысли, что влага эта из его же рта – в паху тянет от нового витка желания – собственные бёдра приходят в движение. Тело толкается само, коротко, отчаянно. Ин Хо чувствует это. Понимает. Его рука опускается – скользит под ткань штанов Ки Хуна, завязки уже ослаблены. Пальцы находят его член – горячий, пульсирующий, скользкий от предэякулята до самого основания. Обхватывают. Двигаются – медленно, осторожно, но уверенно. Ки Хун стонет – прямо в его рот. Звук вырывается из груди, хриплый, полный желания и облегчения. Он толкается навстречу ладони, двигается между разведёнными ногами. Ин Хо инстинктивно разводит бёдра шире. Даёт пространство для приятного трения. Буквально – даёт использовать себя для удовольствия, сам инициирует эта ласку плотным обхватом пальцев, тем как обнимает ногами и жмётся ближе. Приглашает. Ки Хун замирает. Секунда на осознание и его ладонь скользит вниз, между ног Ин Хо. По основанию члена, ниже к мошонке, между бедер, туда, где кожа нежнее и чувствительнее. Пальцы касаются – не сразу, не смело. Он ждёт. Следит за дыханием, за напряжением мышц, за тем, как дрожат чужие ресницы и под пальцами напряженно, испуганно сжимаются мышцы. Поцелуй разрывается. Ин Хо смотрит на него. Глаза мутные от возбуждения, но в них страх – не от боли или унижения, а от того, что он согласен. Готов позволить это. Здесь. Сейчас. Ки Хун не произносит ни слова. Только взгляд его вопрошающий: «ты уверен?» Ин Хо кивает. Слишком быстро. Боится передумать. Потом он закрывает глаза, откидывает голову назад, поворачивает лицо в сторону – не выдерживает собственного выбора. Ки Хун не переспрашивает. Не заставляет произносить вслух или подтверждать ещё более очевидно. Он знает: это разрешение далось тяжело. Видит это. И единственное чего хочет сейчас – чтобы Ин Хо не пожалел об этой милости. Он отстраняется. Руки дрожат, но движения – чёткие. Ки Хун хватает ногу Ин Хо за лодыжку и поднимает выше – снимает сапог, тот падает на пол. Ткань штанов всё еще болтается на бёдрах и он тянет вниз, она сопротивляется – цепляется за колени, но он настойчиво дёргает, пока не удается высвободить одну ногу целиком. Ин Хо помогает: приподнимает бедро, поворачивает таз чуть в сторону – открывается, несмотря на страх. Штаны всё еще болтаются на одном колене, но ни у кого из них не хватает терпения, чтобы раздеться полностью. Пальцы цепляются за бок Ки Хуна и тянут к себе. Разрешение и приглашение в одном жесте. Ки Хун стоит, дышит часто; вздрагивает, когда его пах вжимается в голую кожу бедра. Он не знает, как. Но очень хочет попробовать. Не знает, как правильно. Но знает, что нужно начать. Слюна с губ – недостаточно, но это всё, что есть. Он толкает свои пальцы в собственный рот, загребает побольше влаги, так, что вязкие капли снова текут по подбородку, срываются и падают вниз. Звуки шумные и хлюпающие, смущающие. Ин Хо смотрит на него искоса, не поворачивая головы. Жар приливает к лицу, тело напряжено в предвкушении. Прикосновение там, внизу, заставляет Ин Хо вздрогнуть и зажмуриться. Хочется сбежать и одновременно потребовать больше. Противоречивые чувства разрывают его на части, но побеждает желание – бёдра слегка дёргаются, живот и поясница напрягаются, он совершает слабое волнообразное движение и трётся промежностью о пальцы Ки Хуна. Первое проникновение даётся обоим нелегко – мышцы сопротивляются, сжимаются вокруг, протестуют. Ин Хо слишком непривычно, Ки Хун боится навредить резким движением. Но после того как мышцы впускают в себя вторую фалангу становится легче – теперь пульсация не выталкивает, а обволакивает, затягивает глубже, до самой костяшки. Ин Хо резко, с шумом втягивает воздух через нос. Не от боли. От чего-то другого. Острого. Неожиданного. От странного облегчения, которое приносит за собой ощущение наполненности. Его бёдра дёргаются и дрожат. Ки Хун двигает запястьем – наружу до момента, пока внутри не остается одна фаланга, потом – снова внутрь, до предела. С каждым поступательным движением становится всё легче, сжатие становится не таким тесным, когда Ин Хо немного привыкает к остроте незнакомого ощущения. Ки Хун толкает рядом второй палец, мышцы натягиваются сильнее и отзываются лёгким жжением. Губы Ин Хо сжимаются, будто сдерживая стон, и воздух вырывается рваными хриплыми вздохами. Ему нужно отвлечься, нужно сделать хоть что-то, чтобы не быть сконцентрированным на одних только ощущениях внутри, поэтому он приподнимается на локте снова и тянет Ки Хуна за шею к себе для поцелуя. Губы то двигаются, то замирают прижатые друг к другу. Помогает слабо, внимание утекает к ощущениям внизу, но эта уже знакомая телу и разуму точка соприкосновения между их ртами – становится якорем для воспалённого сознания. Поцелуй понятный и простой в море слишком острых от новизны ощущений. Ки Хун чувствует, как тело под ним постепенно расслабляется. Сдаётся. Становится мягче и послушнее. Напряжение сменяется дрожью и ритмичной пульсацией внутренних стенок. Сопротивление – податливостью. И вдруг– Ин Хо вздрагивает сильнее, его спина изгибается, сдавленный стон тонет в пространстве между их губами. Что-то меняется. Он разрывает поцелуй и поднимает влажный взгляд к лицу Ки Хуна, его глаза – широкие, испуганные, почти шокированные – смотрят, будто в ожидании объяснений реакции собственного тела. Ки Хун замедляется тут же, останавливается. Не понимает пока, что произошло, предполагает худшее из-за своей неопытности и с его губ срывается тихое: – Больно? – Нет, – Ин Хо качает головой. Отвечает быстро и без раздумий, отсекая любые мысли в этом направлении. Ки Хун снова двигает пальцами внутри, сгибает их и наблюдает, как лицо Ин Хо искажается. Ин Хо хватает воздух ртом, задыхается, откидывает голову назад и жмурится. Красиво. Хочется снова припасть губами к линии его горла, растянуть этот момент. Но вопрос всё еще остаётся открытым. Если не больно, то– – Тебе хорошо?.. Тишина. Потом – хриплый выдох: – Поторопись. Рука Ин Хо опускается вниз, пальцы смыкаются вокруг запястья и отталкивают – Ки Хун выскальзывает из его тела. Действие красноречивее любых слов. Ин Хо не может сказать вслух, но он показывает – «мне хорошо настолько, что я хочу больше, даже если не могу признаться, даже если мне страшно от собственных реакций и я их не понимаю». Ки Хун кивает. Они оба не готовы. Но очень хотят. Движения рваные от спешки, руки дрожат. Ки Хун тянет Ин Хо за бедро и тот перекатывается на бок. Одна нога, та, что ближе к столу – ложится коленом на его край, а вторая остается на весу. Поза неудобная, уязвимая, слишком открытая и хочется спрятаться, но Ки Хун подхватывает под коленом, удерживает, закидывает щиколотку к себе на плечо, гладит бедро. Ин Хо закрывает лицо сгибом локтя и просто позволяет этому происходить, вожделение пересиливает стыд. Ин Хо не видит, но слышит, как Ки Хун сплевывает на ладонь и проводит по себе с влажным хлюпаньем. Его член мокрый и горячий упирается между ягодиц, давит. Страшно и одновременно с этим – рот наполняется вязкой слюной, приходится шумно сглотнуть, чтобы не захлебнуться от желания. Ки Хун нависает над ним. Тяжело дышит. Молчит. И только гладит руками обнажённое бедро. Его взгляд ощущается кожей. Промедление тянется, а слюна подсыхает. Ин Хо не становится мягче там, внизу. Он слишком напряжен и не может расслабиться, но ждать становится бессмысленно и Ки Хун действует – осторожно толкается бёдрами. Головка вдавливается в плоть, проталкивается совсем немного и это действие вырывает из них обоих сдавленный, приглушенный стон. С тихим скрежетом Ин Хо царапает поверхность стола, сжимает зубами ткань собственной одежды, чтобы оставаться тихим. Всё это ощущается слишком – тесно, горячо, чужеродно. Ки Хун начинает двигаться – медленно, будто прощупывая эту новую, хрупкую реальность. Отстраняется полностью, а потом проталкивается обратно. Не глубже – только на пару сантиметров и снова назад. Ещё. И ещё. Мышцы уже не обхватывают так туго, со следующим толчком удаётся продвинуться глубже почти без усилия. Ки Хун замирает, впивается пальцами в бедро Ин Хо до красноты, которая позже расцветёт синевой. Ему так хочется не ждать – двинуться сразу до предела, почувствовать, как пульсирующие стенки обнимают его целиком. От необходимости сдерживаться кружится голова, он замирает, даёт себе время. Ин Хо слегка отодвигает локоть с лица, и Ки Хун видит его глаза – блестящие от влаги, тёмные, нуждающиеся. Не в продолжении. В том, чтобы Ки Хун помог ему справиться с самим собой, не концентрироваться на разрывающем изнутри ощущении наполненности, отвлечься. Ки Хун опускает ногу Ин Хо, складывает обе вместе и теперь Ин Хо лежит на боку, подтянув ноги к животу. Он снова пытается зажмуриться и отвернуться – положение это слишком давит на него уязвимостью – но Ки Хун не дает, он наклоняется над его телом, ладонью обводит линию челюсти, разворачивает лицом к себе. Они целуются. Глубоко и медленно. Губы сливаются, дыхание соединяется, слюна смешивается. Руки цепляются: одна – за волосы, другая – за спину. Бёдра снова двигаются. Глубже. Настойчивее. Вперёд-назад. Внутрь-наружу. Смелее, легче, пока таз не упирается в ягодицы. Если бы не поцелуй – никто из них не смог бы вести себя тихо. Движения становятся плавнее и тягучее, устанавливается неспешный, равномерный ритм. Тела привыкают друг к другу и постепенно сопротивление сходит на нет, Ин Хо принимает каждое движение внутрь с подавленным стоном, волнообразно сокращается вокруг, будто пытается получить больше, утянуть Ки Хуна еще глубже в себя, в эту близость. Они разрывают поцелуй, Ки Хун приподнимается, уперевшись рукой в стол. Ему хочется быть как можно ближе, но он отстраняется, чтобы поймать взгляд Ин Хо. Бёдра продолжают движение в том же темпе. Голос звучит хрипло и низко: – Тебе хорошо?.. Скажи… Ин Хо замирает. Этот вопрос – как удар под дых. Он не может ответить. Не может признать, что ему нравится. Вместо этого – хватает Ки Хуна за волосы, резко тянет обратно к себе. Жест полный агрессии. Глаза – горячие, почти злые. – Нет, – рычит он. – Ты совсем не стараешься. В его словах не правда, а вызов. Ки Хун не отвечает, но хватает Ин Хо за бёдра крепче и тянет с края стола. Рельефная карта больно прокатывается под боком, царапает кожу даже сквозь одежду, скользкие от пота ладони проезжаются по камню, когда он рефлекторно пытается найти опору. Одно движение и член выскальзывает из его тела с чавкающим звуком, от откровенности которого он невольно зажмуривается. Ин Хо не сопротивляется. Позволяет перевернуть себя – грудью на камень, спиной к Ки Хуну. Холод мрамора впивается в кожу живота. Рельеф карты давит в грудь и рёбра. Ноги оказываются на полу, но совсем не держат и всем весом Ин Хо заваливается на стол. Поза почти унижающая. Подставлять спину и ягодицы под чужой взгляд и прикосновения стыдно. Но он не шевелится. Только дышит часто и глубоко. Ждёт. Ки Хун обхватывает его за талию, пальцы вдавливаются в кожу. Он погружается в тело Ин Хо снова – медленно, но уже без излишней осторожности; одним неумолимым, заполняющим до предела движением. Они прижимаются друг к другу кожа к коже, Ки Хун тянет на себя сильнее, проталкивается максимально глубоко. А потом – рывком назад и резко вперед, до влажного шлепка таза о ягодицы. Первое движение – пробное. Второе – увереннее. Третье – уже без сдерживания. И за ним следует череда новых, быстрых толчков, почти грубых в сравнении с тем, что было прежде. Ритм становится быстрым. Всё тело Ин Хо раскачивается от фрикций, но руки Ки Хуна держат его крепко, заставляют оставаться на месте. Хочется, чтобы от его пальцев осталось как можно больше следов. Ритм нарастает. Не нежный. Не осторожный. Животный. Ин Хо всхлипывает, давится стоном – неприлично громким, запретно откровенным в их ситуации. Ему хорошо. Боги, как же ему хорошо в этот момент. От каждого движения внутри он чувствует, как по всему его телу прокатывается волна чистого удовольствия. Ки Хун выбивает из него своими бёдрами не только звуки – лишает воли, мыслей, оставляет одну лишь скулящую оболочку, что бьётся под ним от наслаждения. Нет ни лихорадки, ни слабости, его тело откликается на каждый толчок и хочет только больше. Ин Хо становится опасно шумным и Ки Хун тут же придавливает его к столу своим телом – грудью к спине – чтобы ладонью дотянуться до рта. Пальцами по приоткрытым губам – слюна капает на стол – и вот он уже зажимает рот Ин Хо, чтобы заглушить звуки. Как же Ки Хун хочет, слушать этот голос. Он даже не знал, насколько нуждается в этом, пока не услышал срывающийся гортанный звук. Но здесь и сейчас – они не могут позволить себе этого. Может… в следующий раз. Как же Ки Хун хочет, чтобы этот следующий раз был. Ин Хо кусает ему ладонь – зубы соскальзывают по мокрой коже и скорее царапают, а не впиваются. Стоны перерастают в мычание и глухие звуки, которые Ки Хун выбивает из самого его нутра своими движениями. Ки Хун постепенно теряет контроль над собой и уже не может сопротивляться низменным животным порывам, что вырываются наружу. Он наклоняется к самому затылку Ин Хо, чтобы вдохнуть запах, а после впиться зубами в тыльную сторону его шеи. Больно. Ки Хун знает это, потому что чувствует привкус крови на своих губах. Он перестарался. Но Ин Хо от этого только трясётся ещё ощутимее и отчаянно толкает собственный таз навстречу наполняющему его члену. Опускает голову ниже, уперевшись лбом в стол, в жесте покорности и принятия. Подставляется, как только может. Отдаёт всё и Ки Хун берет не раздумывая – укусами, сокрушительными движениями, метками на бёдрах присваивает его себе. Они животные, и в этом нет стыда. В какой-то момент Ин Хо тянется рукой вперёд – неосознанно, инстинктивно. Скользит по мрамору, ищет опору в этом вихре ощущений, обводит рельефы карты. Ки Хун прослеживает взглядом – и видит как дрожащие пальцы оказываются ближе к Северу. Он отпускает истерзанное его хваткой бедро, перехватывает руку. Накрывает своей ладонью сверху, сплетает пальцы и тянет обратно, чтобы прижать к камню рядом. Он не думает о политике – в этом жесте нет ни власти завоевателя, ни попытки подавить. Только желание удержать всего Ин Хо здесь, в этом моменте, подальше от дележки территорий и мыслей о Государстве. Перед глазами больше нет Севера – только тёмный затылок, напряжённые плечи и лужа слюны на камне под лицом Ин Хо. В этот момент Ки Хун ощущает власть – но не как король, а как тот, кому позволено видеть этого человека таким. Разбитым. Нуждающимся. Задыхающимся от его руки на лице и мощных движений внутри. И вид этот – бесценен. Ки Хун вжимается лицом в мокрые волосы на затылке и низко стонет, когда мышцы вокруг него начинают пульсировать и сжиматься теснее. Острота ощущений вспыхивает под закрытыми веками белыми вспышками и в голове только одна мысль – хочется, чтобы всё это длилось как можно дольше. Но они оба – уже близки к пределу. Ин Хо первым теряет контроль. Всё его тело напрягается. Он выгибается, широко распахивает глаза и Ки Хун видит, как они закатываются к потолку. Его внутренности отзываются серией интенсивных пульсирующих сжатий, бёдра дрожат – и вдруг он весь обмякает, опустошенный. Из горла Ин Хо вырывается булькающий звук, слюна течет по запястью Ки Хуна еще обильнее, пропитывает рукав. Мокро. Грязно. Ин Хо вцепляется пальцами свободной руки в запястье Ки Хуна у своего лица и всё ещё подается назад, несмотря на то, что сам уже перешагнул за край. Эта реакция толкает за край и Ки Хуна. Он замирает над Ин Хо, а после двигается снова – резко, порывисто. Шлепок – захлёбывающийся вздох снизу. Шлепок – короткие ногти царапают запястье. Шлепок– мир сужается до одного удара сердца. Оргазм расцветает в сознании взрывной всеобъемлющей волной; ощущается столь оглушительно, что Ки Хун заваливается всем весом на Ин Хо. Ладонь отпускает мокрый рот, чтобы руки могли обнять. Он снова вжимается лицом в его шею – на этот раз, чтобы прижаться губами. Бёдра всё еще покачиваются – едва-едва, в ленивом тягучем темпе, пока не замирают окончательно. Они лежат прижатые друг к другу, дыхание постепенно выравнивается, пульс замедляется. Тела ещё помнят каждое прикосновение, каждый рывок, каждый задавленный стон, но разум уже просыпается. И с ним – приходит осознание. Ин Хо чувствует это первым, когда рассудок проясняется и дурман возбуждения сходит на нет. Тяжесть в груди. Холод камня под ребрами теперь не просто фон, а вполне отчётливый и явный источник дискомфорта. Влага на лице и внутренней стороне бёдер подсыхает и стягивает. Запах чужой кожи и пота пропитал его всего. Он не двигается. Не может. Потому что, если двинется – придётся признать, что это было. Отчаянно хочется, чтобы всё оказалось лишь странным, постыдным сном. Но время течёт, а тяжесть тела другого человека не исчезает. Ки Хун обнимает его – не крепко, но плотно. Одна рука лежит на его животе, другая – на бедре. Пальцы слегка шевелятся – гладят ласково. Он не говорит. Не смотрит. Просто держит в своих руках и одаривает этой тихой, непрошеной нежностью, от которой у Ин Хо внутри всё сжимается в тугой ком. Это хуже, чем отторжение – это понимание, что в этих руках он может быть слабым. И эта мысль откликается в нём волной ужаса. Он не должен был позволить этому случиться. И не должен ощущать себя в этих руках настолько… хорошо. Лоб Ки Хауна упирается в плечо Ин Хо. Глаза закрыты. Он замирает в этом моменте, потому что знает: за ним – будет больно. Он уже чувствует, как тело под ним наливается напряженной тяжестью, дыхание становится контролируемым, слишком ровным. Их тела всё еще соединены, но тепло уходит, оставляя лишь физиологический факт. Взаимности пришел конец. Трезвость мысли обрушилась на Ин Хо не резко, но неумолимо, как морской прилив, смывающий следы на песке. – Пекло… – выдыхает Ин Хо. Голос едва слышный – хриплый, разбитый – звучит почти как мольба. К себе ли? К Ки Хуну? К старым и новым Богам, в надежде, что всё это лишь дурное видение. Ки Хун не находит, что ответить. Слова здесь бессильны. Он только сильнее прижимается и замирает. Зажмуривается до боли в веках. Просит мысленно о том, чтобы эта передышка продлилась ещё немного; он совсем не готов отпускать и возвращаться к своей роли мятежника против короны Вестероса. Он хочет, чтобы Ин Хо так и оставался в его руках – теплый, живой и притягательный. Без короны, трона и предрассудков. Но тишина не длится долго. Откуда-то из-за пределов этого зала слышится шум – то ли хлопают ставни в глубине замка от сквозняка; то ли прямо у закрытой двери, что отделяет их от мира снаружи, кто-то из стражи гремит доспехом. Ин Хо мгновенно заводит руку за спину – пальцы находят горячую кожу бедра Ки Хуна в пренебрежительном, грубом шлепке. Не больно, но однозначно – «хватит». Ки Хун вздрагивает. Отстраняется медленно и осторожно. Очень старается не смотреть, но всё же бросает короткий взгляд вниз – на перепачканные ягодицы, чуть красноватое отверстие, белёсую каплю, что скатывается к внутренней стороне бедра. Он отводит взгляд – не от отвращения, а от чего-то более опасного: от желания прикоснуться снова. От понимания, что видел слишком много. Ки Хун надеется, что Ин Хо не заметит этого взгляда – полного не похоти, а глупой грусти от того, что всё заканчивается именно так. Но Ин Хо даже не смотрит на него. Он отталкивается от стола, цепляясь за край, чтобы не упасть. Ноги дрожат. Колени подкашиваются. Нет сил вытереться. Мысль о том, чтобы взглянуть вниз и увидеть последствия это близости – скручивает спазмом желудок. Одевается он на ощупь – натягивает штаны на обе ноги, подтягивает их выше, пальцы путаются в завязках. Он торопится, как будто боится, что если задержится – что-то изменится. Станет хуже, а последствия – страшнее. Ки Хун не в таком сильном беспорядке – ему нужно лишь подтянуть штаны, поправить сбившуюся рубашку и застегнуть камзол. Он тоже спешит, но не потому что хочет вырваться из этого момента, а потому что надеется, что чем быстрее они приведут себя в порядок, тем быстрее Ин Хо… что? Поговорит с ним? Хотя бы взглянет? Даст знать, что мир не рухнул и за эту близость не придётся расплачиваться войной? Он стоит, опустив глаза, и украдкой наблюдает за тем, как Ин Хо собирает себя по кусочкам. Пока тот возится с одеждой – Ки Хун подходит ближе, опускается на одно колено, чтобы поднять сапог, упавший под стол. Он хочет помочь, сгладить этот момент участием, а не холодом игнорирования той взаимности, что была между ними совсем недавно. – Позволь… – тихо говорит он, поднимает взгляд и тут же замолкает, наткнувшись за полный молчаливого гнева взгляд лиловых глаз. Ин Хо резко вырывает свою обувь из его рук и одним движением натягивает на ногу сам. Его одежда всё ещё в беспорядке; смятая, местами порванная и сбитая ткань смотрится небрежно. Губы все ещё красные от поцелуев; на шее расцветают следы недавней страсти, но глаза – холодные, колючие. – Мы с тобой закончили, – произносит он, голос звучит ровно, но внутри – трещины. – Держи руки при себе. Ки Хун не отвечает. Он понимает: это не злость на него – это стыд. Ин Хо напуган: не не от того, что случилось, а от того, что он позволил этому случиться. В его взгляде, за коркой льда льда, Ки Хун видит то же, что и в момент их единения: уязвимость. Ин Хо выставляет напоказ свою ярость и раздражение, как дракон – когти и клыки, но в глубине души хочет… чтобы его удержали, сказали: «это нормально». «Ничего фатального не произошло». «Нам было хорошо вместе и в этом нет ничего, чего ты должен стыдиться». Но вместо этого он сам возводит стену из слов: «Я всё ещё король. А ты – ничто». Потому что если это ничего не значит – он не сломан. Ки Хун отступает. Молчит, не спорит, не предпринимает попыток обсудить, даже если очень хочет. Ин Хо наконец справляется с последней завязкой. Он не смотрит на Ки Хуна в последний раз. Не прощается. Просто идёт к окну; не к двери, где ждут слуги, стража, весь их мир, а к открытому пространству, где нет лиц, нет имён, нет тронов. Ветер врывается внутрь, треплет его волосы. Где-то внизу раздаётся рёв. Глубокий, вибрирующий, древний. Санан чувствует зов и вскоре стены замка сотрясаются, когда дракон цепляется когтями за каменный свод Драконьего Камня прямо под окном. Крылья широко распахнуты, чешуя блестит в свете заходящего солнца. Он подставляет шею как можно ближе и Ин Хо взбирается на дракона без колебаний, без оглядки. Сбегает – и от взмаха крыльев в зал врывается поток холодного воздуха. Ки Хун остаётся один.