наследие льда и пламени

Возвращение в Королевскую Гавань для Ин Хо проходит тяжело. Санан опускается на одну из башен Красного Замка и там, конечно же, короля уже встречают слуги и лорды из Малого Совета – приближение дракона все заметили заранее. Вернуться тихо, как бы этого ни хотелось, оказывается просто невозможно. Ин Хо спрыгивает с шеи дракона и хочет только одного – направиться прямиком в свои покои. Он не отвечает на поклоны стражи, не смотрит на советников, хочет спрятаться, пока никто не заметил, в каком беспорядке снаружи – а ещё сильнее внутри – он находится. Планам не суждено сбыться. Ему задают вопросы, следуют по пятам, все ждут от него вестей: как прошли переговоры, улажен ли конфликт с Севером, станет ли Вестерос снова единым. Ин Хо не может предоставить ответ прямо сейчас. Признавать свой политический провал болезненно, но ещё более болезненно замечать на себе любопытные взгляды. Он так спешил сбежать с Драконьего Камня, что забыл плащ – и теперь алые следы на шее и помятая одежда притягивают слишком много нежелательного внимания. – Ваша Милость, мы можем провести собрание Малого Совета? Все ждут от вас вестей, – голос Гон Ю – Мастера над шептунами – безукоризненно вежлив. Хотя именно он своим слишком внимательным взглядом, умеющим читать людей как открытые книги, подмечает нервозность Ин Хо и беспорядок в его внешнем виде. Под взглядом его асимметричных глаз некомфортно и хочется спрятаться, да только – некуда. Куда бежать от одного из ближайших советников в собственном замке? – Обсудим результаты завтра, – бросает Ин Хо через плечо, не останавливаясь, уже оказавшись в одном из длинных коридоров на пути к своей комнате. За ним все ещё следуют, не отпускают, и голос его от этого звучит грубее и злее: – Совет может немного подождать. Оставьте меня. Процессия из заинтересованных останавливается, Ин Хо может уйти. И только растерянный шёпот доносится из-за спины: «неужели переговоры прошли так плохо? Его Милость, кажется, в ярости». Ярость. Если бы это была она – было бы проще. На деле же: Ин Хо растерян, напуган и пристыжен. Он злится, да, но злится исключительно на себя, и дело тут не в проигранных переговорах. Дверь его личных покоев захлопывается за ним с глухим звуком. Тишина, наконец. На улице уже совсем темно и комнату окутывает полумрак, только холодный свет луны пробивается с балкона. Он не зажигает свечей. Не снимает камзол, хотя одежда ощущается грязной – он весь ощущается грязным после всего, что случилось. Но прямо сейчас сил нет, Ин Хо опускается на край кровати и замирает, бездумно глядя прямо перед собой. Часть его – рациональная, расчетливая, правильная – всё ещё не может смириться с тем, что всё произошедшее – реальность. Другая часть – та, что иногда, робко и несмело, подкидывала в его мысли неправильные, запретные порывы в отношении Ки Хуна – отзывается несмелым, хрупким любопытством: «так этот интерес был взаимным? Всё это время?». Думать об этом кощунственно и страшно. Это не имеет ни малейшего значения. Заинтересованность в этом человеке должна быть задушена в зародыше. От этой связи будет слишком много проблем, он не готов рисковать всем ради мимолётного увлечения северянином. И всё же… мысль проносится – слишком быстрая – он не успевает её удержать: «если бы я остался? Если бы мы поговорили… что бы он сказал? Что бы сказал я?». Ин Хо упирается локтями в колени и закрывает лицо ладонями. Голова идёт кругом. О чём он только думает? Какие могут быть разговоры? То, что произошло – странный сбой, ошибка, оплошность. Он никогда не тянулся к мужчинам в этом смысле, и мысли о Ки Хуне всегда казались ему неправильными. Северянин хорош в бою, здоров, опрятен – Ин Хо признаёт эти факты. С таким же успехом он может назвать привлекательными и других мужчин, разве нет?.. да только вот – нет. Сколько бы он себя ни обманывал, на Ки Хуна он всегда смотрел иначе, но упрямо отмахивался от этого, не желал признавать. Он бы и дальше игнорировал, но, кажется, тело против него взбунтовалось. Война, политика, постоянное напряжение – всё это просто нашло выход и разрядку в физическом грубом акте, вот и весь ответ. Лучше бы он наведался в бордель. Он выбрал худшего человека из всех возможных для удовлетворения своих низменных плотских потребностей. Даже лечь под одного из своих рыцарей было бы не так постыдно, как под… него. Тело ноет от множества следов: камень стола оставил синяки на рёбрах и лопатках; шея горит там, где зубы Ки Хуна впивались в кожу; бёдра хранят отпечатки чужих пальцев. Он слишком хорошо помнит ощущение веса, теплоту дыхания, запах кожи, вкус губ. Ему не больно физически. Тело уже носит шрамы от стрел и мечей, а от этих следов ничего не останется спустя время. Но живот скручивает ощутимо и сильно, потому что ему… противно. Не от того, что случилось. Не от запаха чужого пота на себе и даже не от того, что между ног всё еще липко и влажно. А от того, что он позволил этому случиться. От собственной слабости. Он отнимает одну руку от лица, чтобы коснуться шеи – и тут же отдергивает пальцы. Жжётся. Кожа пострадавшая и чувствительная, воспоминания ещё ярче вспыхивают в сознании – близость, виноватый взгляд, робкое «прости» после первого укуса и его собственное требовательное «сильнее». Чёртов позор. От невозможности забыть хочется взвыть. Нет. Он не будет думать об этом. Ки Хун никогда и никому не расскажет – не посмеет. Они оба вычеркнут этот день из памяти, и никогда больше это не повторится. Завтра он соберёт совет, расскажет об упрямом бастарде и предложит дать Северу время на раздумья. Такие вопросы не решаются быстро, эта инициатива не вызовет недоверия. К тому же, в Столице и других королевствах Вестероса всё ещё вспыхивают беспорядки – внимание Совета сосредоточится на них. К борьбе за клочок холодной земли с ополченцами против короны они вернутся позже. И когда время придёт – через месяц или два – он не вызовет Ки Хуна на личный разговор. Он призовёт всех лордов Севера, чтобы прийти к соглашению или развязать войну. Больше никаких переговоров наедине, закрытых дверей и слабостей. Сейчас он встанет. Умоется. Переоденется. Вернёт себе лицо Короля. А всё остальное – останется на Драконьем Камне, в прошлом, в запретном для самого себя уголке памяти. Он обещает себе одно: забыть. Совет проходит на удивление гладко. Лорды кивают, выдвигают расчётливые предложения по управлению опустошёнными землями; Гон Ю мягко намекает на нужные союзы; Офицер докладывает о важных изменениях, касающихся армии. Никто не сомневается в решении дать Северу время, внимание плавно утекает к другим насущным вопросам. Ин Хо лишь выслушивает членов совета, отдаёт приказы. Не звучит ни одного лишнего слова, ни требования более подробного отчёта о встрече с Королём Севера. И все, как один, услужливо отводят взгляд, когда он нервным движением руки поправляет высокий воротник рубашки и нашейный платок. Ин Хо кажется, что следы видно даже сквозь одежду, и внимательный взгляд Гон Ю только усиливает его нервозность. Лихорадка, преследовавшая его на Драконьем Камне, отступает. Не считая физического дискомфорта от синяков и царапин – он чувствует себя почти нормально. Жар под кожей угасает и внутри разливается облегчение – хотя бы эта проблема решилась сама собой. Он с головой уходит в работу. Дни сливаются в череду аудиенций, подписей на указах и споров с Мастером над монетой. Он заставляет себя вникать в каждую мелочь, отдаётся служению Государству, как и полагается Королю. Постепенно жизнь в Гавани для простых людей возвращается в спокойное, мирное русло. Ин Хо рад тому, что укрепляет доверие жителей Вестероса к себе в качестве правителя этих земель. Через три недели его кожа чиста: не остаётся ни единого постыдного следа и он, наконец, может не носить столь закрытую одежду и вертеть головой без страха, что кто-то увидит. Последние вещественные доказательства того дня стираются. Из мыслей он изгоняет любые воспоминания – весьма успешно запрещает себе думать о Ки Хуне. Он почти верит, что так будет и дальше. А потом… приходит усталость. Сначала она похожа на обычное утомление, когда ближе к закату сил остаётся столь мало, что единственное, о чём он может думать – как бы рухнуть в постель как можно скорее. К вечеру голова гудит, а спина ноет от долгого сидения или ходьбы. Такого с ним никогда прежде не случалось, даже после самых изнурительных битв. Когда это лишь пара подобных дней – всё кажется нормальным. Просто накопилось и скоро пройдет – вот, что он думает. Когда пара дней превращаются в неделю, а изнеможение становится всё более явным и ощутимым – он понимает: с ним что-то не так. Усталость не проходит ни после отдыха, ни после долгого сна. День ото дня она накатывает всё раньше – к полудню уже требуется усилие, чтобы сохранять прямую осанку и сосредоточенность; меч, который он раньше вращал одной рукой, теперь кажется неподъёмно тяжёлым. Полёт на драконе, что прежде был отдушиной – изматывает так, что ноет всё тело. Удержаться на шее Санана с такой лёгкостью, как прежде, вдруг оказывается непосильно тяжело, и однажды он едва не срывается прямо в воздухе, чуть ли не падает из-за ослабевших рук и ног. После этого полёты он сам себе запрещает, чтобы не рисковать. Ин Хо злится на себя, на своё тело, которое вдруг решило его подвести. Его мучает голод – непривычный и навязчивый – он может плотно пообедать, а через час его живот тянет и сжимает спазмом. Он ест больше обычного, но не набирает вес, а… теряет. Это становится видно не сразу – сначала чуть туже пришлось затянуть завязки на штанах и ремни на камзоле, после – отдать распоряжение портному, чтобы одежду подшили. Но когда одежда снова стала велика, а Офицер – командующий его гвардией – подметил, что Ин Хо выглядит нездорово и ему нужно лучше питаться – куда лучше? – это изменение в собственном теле отозвалось витком тревоги. Он присматривается и замечает, что черты его лица в отражении заострились, а тени под глазами стали глубже. Ин Хо просыпается утром и думает лишь о том, как его мучает голод и как ему хочется вернуться обратно в постель. Его дни всё также наполнены чередой важных дел, встреч, решений – но живёт он теперь от сна к принятиям пищи и снова – ко сну. Общее состояние разбитости мешает жить и беспокоит. С регулярностью раз в несколько дней он показывается Великому Мейстеру, но всякий раз слышит: никаких признаков болезни. Ко всему прочему добавляется ещё одно тревожное предзнаменование: дракон начинает вести себя странно. Ин Хо не на шутку пугается, когда Санан едва ли не бросается на одного из стражников: гвардеец пришел к нему с посланием и чудом не стал заикой после того, как увидел так близко разинутую пасть чудовища. Содержать исполинского зверя в окрестностях Королевской Гавани и без того непросто; многих горожан пугает это соседство, но если он начнёт нападать на людей, то это обернётся настоящей катастрофой. Ин Хо объясняет сам себе: это реакция на слишком резкое вторжение. До того как их покой нарушили, они проводили время вместе: Ин Хо сидел на земле, прислонившись к шее Санана – редкий миг тишины и спокойствия. На их территорию вторглись – вот дракон и среагировал. Это логично. Никому бы подобное не понравилось. Но подобный случай повторяется ещё раз. И ещё. Ин Хо отдаёт приказ – запрещает кому бы то ни было приближаться к Санану. Он делает он это сугубо ради безопасности своих подданных и в надежде, что правильно распознал порывы дракона и устранил проблему. Но Санан нервничает тем сильнее, чем больше времени проходит – рычит, суетится, перебирает лапами землю, для зверя смотрит слишком уж внимательно и пристально. В один из дней огромная морда толкает Ин Хо прямо в грудь и живот так, что он падает на спину в траву у огромных лап. Дракон скалится, нависая прямо сверху, обнажив ряды острых зубов. Ин Хо чувствует – это не угроза, но никогда ещё в присутствии своего сына не ощущал себя таким маленьким и уязвимым, как сейчас. Он рефлекторно выставляет руки в защитном жесте, но вреда ему не наносят – только тяжёлая голова накрывает все его тело сверху и он оказывается придавлен к земле мощной челюстью. Пальцы цепляются за чешую у самой пасти. Ин Хо понимает, что Санан удерживает свой вес, чтобы не раздавить его, но не понимает – что происходит. Дракон прижимается к нему мордой и замирает, издаёт низкий, гудящий звук, который раньше слышать не доводилось. И звук этот очень похож на… скорбь. От гула, что исходит прямо из грудины Санана, у Ин Хо внутри все сжимается. Он телом чувствует мелкую вибрацию, ушами улавливает, как жалобно это звучит и понимает, что распознал эмоцию правильно. – Тише, – голос его звучит ласково, ладонь проходится по чешуе – от пасти под челюсть к шее. – Что с тобой?.. беспокоишься из-за того, что мы давно не летали вместе? Дай мне только выздороветь. Я тоже скучаю. Санан закрывает глаза. Его шумное дыхание прерывается всё тем же скорбным гулом от которого кожа покрывается мурашками. Ин Хо не понимает причин. Но осознаёт: дракон чувствует что-то внутри него, и от этого ему… горько. Ин Хо упрямо гонит от себя мысль о том, что Санан с ним прощается, он обещает: «я поправлюсь и мы отправимся ещё не в один полёт». Зверь смотрит на него так, будто не верит ни единому его слову. После этого случая он приходит к одному выводу – его мучает болезнь. Она не видна глазу, но дракон смог ощутить её присутствие. Из-за неё Ин Хо теряет вес и жизненные силы. Даже если очевидных, знакомых проявлений нет – отрицать присутствие уже невозможно. Он вызывает Великого Мейстера и тот – знакомый ему с детства почтенный старец с цепью на шее – тщательно всё проверяет в очередной раз: считает удары сердца, заглядывает в горло, прощупывает узлы на шее, спрашивает о пище и сне. – Ваша Милость, – скрипуче звучит голос Иль Нама; он разводит руками, на лице его выражение растерянности. – Вы здоровы. То что можно было бы счесть за жар – лишь проявление вашей особой крови. У меня нет новых предположений о вашем недуге… но я проверю архивы ещё раз, может, удастся найти что-то похожее на вашу болезнь в записях моих предшественников. Мейстер даёт рекомендации: сон, отдых, качественная еда. Ин Хо слушает его и понимает, что всё это он исполняет уже давно; не потому что знает, что так нужно, а потому что его тело этого требует день ото дня всё настойчивее. Разговор не дал ничего, кроме новых беспокойств: как ему победить болезнь, распознать которую не способен даже Великий Мейстер, который служил ещё его отцу? Оставшись в одиночестве, он стоит на балконе в своих покоях и смотрит на никогда не спящую столицу. Огни Королевской Гавани медленно зажигаются в сумерках, издалека доносится рёв Санана, ветер приносит прохладу и влагу со стороны моря. Перед ним его цель, его предназначение, миссия – то, ради чего он просыпается каждое утро долгие годы: Вестерос, для которого он стал Королём. И именно сейчас, когда он занял своё законное место на Железном Троне – он обречён увядать от болезни? Он не знает, что это. Но чувствует, что это его убивает. И он с этим не согласен. Ин Хо долго стоит и размышляет о том, что же он может предпринять в этой ситуации, но поток его мыслей прерывает стук со стороны двери. Получив короткое разрешение, в комнату входит Но Ыль – девушка кланяется, поднимает взгляд. Выглядит взволнованной – такие поздние визиты для них не в порядке вещей, а значит повод для вторжения должен быть весомым. Ин Хо отворачивается, снова смотрит вдаль. Напряжение сковывает мышцы спины стальными обручами, предчувствие чего-то неясного бежит по коже неприятными мурашками, как бывает от холода. – Что-то случилось? – голос его в ночной тишине звучит ровно, несмотря на внутреннюю взволнованность. – Ваша Милость, Великий Мейстер просил вас о встрече. Он говорит, что дело достаточно важное, чтобы не ждать до утра, – Но Ыль как всегда говорит прямо и по делу, без лишних подробностей и эмоций. За умение преподносить любую новость в таком спокойном ключе Ин Хо особенно ценит её. – Хорошо, – он кивает. – Я готов с ним встретиться. В зале малого совета. Скоро приду. Но Ыль уходит. Ин Хо ещё какое-то время стоит, подставляя лицо ночному свежему ветру. Идти на эту встречу всё равно, что идти на плаху – если разговор столь важен, то в архивах действительно что-то нашлось. Он хочет и боится того приговора, что Иль Нам способен вынести ему. Но бежать… в последнее время он слишком часто сбегал от трудностей – и сейчас точно не станет этого делать. Он отталкивается от каменных перил балкона и покидает свои покои; шаги его гулко отдаются в пустом коридоре, ведущем в зал Малого Совета. Он приходит раньше. Комната пуста и погружена в полумрак, лишь два факела в настенных скобах пытаются бороться с тьмой – пламя разливает в пространстве вокруг дрожащий тёплый свет. Ин Хо садится за стол на своё привычное для собраний место – во главе. Ближе к ночи сил стоять без опоры у него совсем не остаётся. Веки тяжелеют, он съеживается на стуле, обхватив себя руками, и прикрывает глаза. Физический дискомфорт давит, хочется вернуться в свои покои, в постель, туда, где… тепло. Ин Хо вкладывает одну ладонь в другую и с долей ужаса осознаёт – его пальцы холодные. Кровь драконов, что наполняет его вены – жидкий огонь. Он никогда не чувствовал холода. И вот – тело его остывает, словно он уже труп, пусть даже сердце его ещё бьётся. Слышатся шаркающие шаги – Ин Хо садится прямо, но не встаёт, только встречает Великого Мейстера взглядом, и жестом руки указывает на его место за столом. Иль Нам слегка неуклюжей из-за старости походкой приближается и садится на стул. – Ваша Милость, как я и говорил, после вашего сегодняшнего визита я обратился к архивным записям. К тем, что было сделаны ещё задолго до правления вашего отца и его отца, – его голос звучит тихо, вкрадчиво. Если бы Иль Нам не нашел что-то действительно важное в тех архивах, то он бы никогда не стал тревожить короля в столь поздний час, особенно тогда, когда его мучает болезнь. Ин Хо кивает, смотрит прямо на него. – И что же вы нашли? Мейстер поджимает губы, отводит взгляд. Кажется, подбирает слова. – Я знаю, что я болен, – звучит в тишине голос Ин Хо. В тусклом свете лицо его выглядит еще более измождённым, чем обычно. Тени становятся глубже, подчёркивают приобретённую худобу. – Вы заверяли меня, что не нашли признаков болезни… но если теперь вам что-то известно, то я хочу знать, что со мной. Даже если вердикт ваш будет неутешителен. Иль Нам не отвечает сразу. Он задумчиво молчит, потирая одну ладонь о другую на краю стола. Ин Хо знает, что старик деликатен в личных вопросах. А здоровье – пусть даже здоровье монарха – вопрос личный и интимный. – Ваша Милость, – начинает он наконец. – С точки зрения моего прошлого опыта я считал, что вы здоровы и в самом деле долгое время не находил знакомых для меня признаков болезни. Мне стоило раньше обратиться к записям моих предшественников, но я наивно полагал, что недуг ваш вызван утомлением, а моего опыта ухода за членами вашей семьи достаточно, для того, чтобы понимать специфику особой крови Таргариенов. Я ошибся. Прошу вас, простите меня… – Не нужно, – Ин Хо вскидывает руку. – Нет необходимости в пустых словах. Для меня сейчас нет вопроса важнее. Если вы можете предоставить мне ответы и решение, то это будет лучшим искуплением вашей ошибки. – Вы правы, – мягко отвечает Иль Нам. – К сожалению, классическое учение о медицине заходит в тупик, когда дело касается вашей семьи. Многие мейстеры, и я в том числе, привыкли лечить людей. В вас же кровь от драконов и она несёт в себе не только силу, но и определенные особенности. Иные болезни. Другие… состояния. Многие из этих знаний были утеряны после свержения вашего отца. Но не все. Ин Хо замирает. Он ничего об этом не знает. Откуда? Его семья уничтожена, слуги – перебиты. Некому было рассказать ему нечто… подобное. Остался лишь старик Иль Нам, что присматривал за ним с детства и был верным наставником. Конечно, им обоим было известно об архивах, что хранил в своих глубинах Красный Замок, но после восхождения Ин Хо на престол ни у кого не было времени, чтобы читать старые рукописи. – Понимаю, – Ин Хо кивает. – Это… звучит разумно. Насколько я понял, с записями вы уже ознакомились. Скажите прямо, если знаете причину моего недомогания. Мейстер поджимает губы, Ин Хо хмурится снова. Иль Нам уклоняется от ответа – это очевидно и слишком заметно. Даже с тяжёлой от болезни головой, он видит это слишком ясно. – Иль Нам, – Ин Хо слегка хлопает ладонью по столу. Не злой, но угрожающий, предупреждающий жест. – Говорите. – Я не посмею утверждать наверняка. Но могу… подозревать. Озвучивать подобные подозрения с моей стороны было бы слишком смело и даже глупо. Вероятно, позже вы поймёте, почему я осторожничаю. Правду способны узнать лишь вы, а я могу только помочь – направить. Возможно, если вы сопоставите то, что найдёте в летописях вашего рода, с… тем, что происходит с вами в последнее время, то свет сам прольётся на ваше состояние. Иногда королям лучше видеть истину своими глазами, чем слышать её из чужих уст. – Вы смеете отказывать мне, когда я жду от вас ответов? – голос Ин Хо звучит тихо, вкрадчиво. Он ненадолго замолкает. Обдумывает, отчего человек, который буквально вырастил его; спас и увез из Вестероса за Узкое Море, не предав его семью; был с ним всегда очень близок, – не хочет говорить прямо. Это не похоже на него. Если только ответ, который он нашел и в самом не является приговором. – Мне… уже не помочь? Поэтому? Иль Нам не отвечает и на этот вопрос. Только смотрит на него с почти что… сожалением. – Ваша Милость, вам лучше самому узнать, что происходит с вашим телом. И после только вы способны будете принять решение, как поступить с этим знанием и что предпринять. Позвольте мне принести вам всё необходимое – все записи, что у нас имеются. Изучите их сами, чтобы мои слова не показались вам бредом или кощунством. И уже после я постараюсь помочь вам принять решение. Ин Хо не понимает, почему Иль Нам с таким упрямством уходит от ответов. Человек, что всегда был для него опорой и советником, наставником – сознательно избегает говорить ему то, о чём явно знает. Мейстер смотрит на него внимательно, но всё с той же долей неясного сочувствия – от этого лишь более яркие трагические образы возникают в мыслях Ин Хо. Неужели, в его роду есть некая болезнь, что передается по наследству? Излечима ли она? Ему просто не осмеливаются сказать «совсем скоро вы умрёте»? Он прикрывает глаза ненадолго, глубоко вздыхает. Сил спорить нет. Остаётся надеяться, что в этих пыльных свитках есть ответ, а не просто эпитафия его династии. – Хорошо. Тогда я хочу узнать обо всем прямо сейчас. Предоставь мне эти записи. – Как прикажете, Ваша Милость. Иль Нам встаёт, кланяется и уходит; его шаги и их отзвук среди каменных коридоров постепенно затихают. В зале Ин Хо остаётся один. В наступившей тишине собственное дыхание кажется оглушительным, а физические ощущения, от которых отвлекал разговор, накрывают с новой силой. Его мучает головная боль и слабость, живот снова скручивает от голода, спина дрожит от того, как тяжело утомленным мышцам держать его в горизонтальном положении. Он прикрывает глаза и прислоняется к высокой спинке своего стула. Может, слишком самонадеянно думать, что ему хватит сил прочесть всё сейчас. Ему нужны ответы, но его телу отдых нужен ещё сильнее. Он почти засыпает прямо так, сидя за столом, но, когда дверь открывается, находит в себе силы открыть глаза и вновь сесть ровно. Две служанки тихо входят и расставляют на столе канделябры, зажигают свечи. Теперь здесь достаточно светло, чтобы начать читать. Ин Хо хотел было распорядиться, чтобы ему принесли что-то съестное или хотя бы вино – живот снова стягивает голодным спазмом – но поднос с едой появляется перед ним ещё до того, как он успевает сказать хоть что-то. Нос улавливает запах свежей выпечки и ветчины, рот тут же наполняется слюной; и он безмерно благодарен тому, что его совсем скоро оставляют одного – королю не предстало набрасываться на еду, как зверю, но всё же именно это он и делает, когда дверь за слугами закрывается. Он ест жадно, почти не чувствует вкуса, только облегчение от утоления голода. Благодарность к своему Мейстеру, который распорядился об этом позднем ужине, смешивается с новым приступом стыда: его слабость настолько очевидна, что Иль Нам заботится о нём, как о больном ребёнке. Такого не случалось с тех пор, когда он был ещё мальчиком. Вскоре после того как поднос опустевает, в зал вносят массивный, покрытый пылью и потемневший от времени деревянный сундук. Железные оковы на нём покрылись ржавым налётом – отпечаток долгих лет эксплуатации. Ин Хо лишь кивает на пол у своих ног, сундук опускается на указанное место с тихим стуком, и слуги снова удаляются, оставляют его наедине с историей его рода. Прикасаться с древним записям волнительно. Ин Хо одновременно ощущает трепет перед прошлым своего Дома; страх перед тайнами, что могут хранить эти манускрипты, и надежду на то, что он сможет найти там все ответы. Он достаёт первый том. «Летопись Дома Таргариенов, годы 90-110 после Завоевания». Сухие факты о походах, браках, рождениях и смертях. Имена, титулы, даты. Ничего. Он листает страницу за страницей, глаза слипаются, буквы плывут перед глазами, строки порой приходится перечитывать по несколько раз, чтобы уловить смысл. В голове тяжело, туман сонливости сильнее давит на веки и приходится зажмуриваться до красных пятен, чтобы заставить глаза вновь быть внимательными. Ин Хо читает о своём предке, который подавил восстание на Железных островах, и не находит в этом никакого смысла для себя. Только пыль щекочет нос и, возможно, присутствует тень той самой гордости за свой Дом. Он берет другой журнал. В нём – всё то же: политика, сражения, завоевания, достижения и лишения. Как и в следующем. Но затем его взгляд падает страницу с загнутым уголком: на ней короткая, будничная запись в хозяйственной книге управляющего Красным Замком за 154 год: «По распоряжению Короля отслужены все пажи и оруженосцы мужского пола, приставленные к принцу. Взамен назначены евнухи, как того требует древний обычай Дома после инцидента…» Дальше текст обрывается, страница смята и чернила размазаны. «Инцидент». Какой? Что такого могло случиться, что к принцу, словно к принцессе, приставили служить исключительно евнухов? Ин Хо чувствует лёгкий холодок вдоль позвоночника и вздрагивает, воображение рисует самые разные картины – от политических скандалов из-за мужеложства, до изнасилований и домогательств. Он хочет узнать детали, но больше в этой рукописи ничего нет – только учёт хозяйственных принадлежностей, состав жалований и должностей тех, кто служил в замке. Он откладывает книгу. Просто старый, чудной обычай. Возможно, связанный с безопасностью. В другом фолианте, «Частные заметки лорда-командующего Стражи», он находит запись, сделанную нервным, торопливым почерком: «Его Величество король уединился в летнем замке с тремя вернейшими рыцарями и мейстером. Ходят слухи о болезни монарха, но Мейстер отрицает. Говорят, будто Его Величество скрывает нечто, ибо «как объяснить людям, каким образом оно явилось на свет?». Настроение при дворе тревожное». Запись обрывается. Один из его предков скрывал нечто от двора… у него был бастард? Это могло бы стать настоящим скандалом. Кажется, это явно не то, на что ему нужно тратить время, но любопытство толкает его покопаться в сундуке в надежде, что удастся найти записи того самого мейстера, что упомянут здесь. Может, король прошлого и в самом деле был болен, как сам Ин Хо? Если Мейстер описал болезнь… но даже если король не был болен, то раскрыть одну из тайн своей семьи – пусть даже такую постыдную, как незаконнорожденное дитя, – он хочет. Найти нужную вещь удаётся – потрепанная кожаная тетрадь, также не официальный документ, а личный дневник того самого Мейстера. Ин Хо уже не думает о сне, весь поглощённый изучением прошлого, от которого зависит его будущее. Он готов увидеть любую правду о своём наследии и принимается за чтение с новым, живым интересом. И тут… всё, что могло быть в этом тексте не так – оказывается не так. Почерк мелкий, точный, лишённый эмоций. Такой, каким учёный регистрирует феномен. Мейстер писал на полях, между строк, его мысли представлены хаотичными урывками. «…мои записи преследуют цель передать эти знания всем будущим Мейстерам, что будут во служении дома Таргариенов…» «…мной наблюдалось лишь единожды, но я находил подтверждения в личных заметках и журналах моих предшественников. В этих же записях я изложу всё, что мне известно…» «…ошибочно полагать, что дар пламени и крови ограничивает репродуктивную магию лишь женским телом. Наблюдения, хотя и крайне редкие, доказывают обратное. Мужчина, в чьих жилах течёт чистая кровь Валирии, также способен стать сосудом для зарождения Жизни. Однако механизм этот удивителен и требует совпадения исключительных условий. Носитель должен обладать здоровьем и силой достаточными, чтобы тело его справилось с этой ношей, а партнёр – не уступать ему в жизненной мощи, ибо семя жизни должно быть столь же крепким…» Ин Хо переводит дух. Воздух в комнате густеет. Он читает дальше, и каждая строчка впивается в и без того вымотанный разум болезненным уколом страха и отрицания. «…первичные симптомы неотличимы от болезни или греховной страсти: внутренний жар, не поддающийся лечению травами; обострение всех чувств; навязчивое, плотское желание, которое, если остаётся неудовлетворённым, осложняется болями в животе и боли эти не помогает облегчить даже маковое молоко. Тело не только признаёт подходящего партнёра, но и требует совершения акта близости…» Ин Хо выхватывает взглядом отдельные слова – «жар», «обострение чувств», «желание»… не это ли он испытывал, на Драконьем Камне? Ему не хочется быть честным даже с самим собой – в голове, как навязчивая мантра, бьётся одна мысль: «бред». Либо мейстер, что писал это, был не в себе, либо же сам Ин Хо от болезни утратил рассудок и теперь ему мерещится всё это. Он сглатывает ком, внезапно вставший в горле. В нём борются два порыва: отбросить эти записи, потому что написано в них совершенно невозможное и возмутимое, и… дочитать. Конечно же, в надежде, что он найдет среди строк опровержение этой ужасной теории. Он выбирает второе. «…после акта соединения симптомы отступают. В этот момент внутри тела начинает формироваться Плод. Сложно утверждать, что это уместно назвать беременностью, ведь происходит это с большими отличиями от того, что мы наблюдаем, когда женщина носит дитя. Феномен этот столь же необычен, сколь и сама суть крови от древней Валирии, и в нём чудо деторождения тесно связано с магией, что остаётся вне человеческого понимания. Плод развивается, отнимая у тела тепло, соки и силы для своего роста, что ведёт к усугублению чувства голода, утомляемости и резкой потере веса…» Ин Хо переводит взгляд на пустой поднос, где недавно была еда. Живот снова скручивает знакомым спазмом. Он видит в отполированной поверхности металлического кандилябра едва различимое отражение собственного лица. Сейчас не разглядеть, но он знает как сильно впали щёки и насколько глубже стали тени под глазами. Холодные пальцы сжимаются в кулаки, но в них нет силы. Он читает диагноз своей собственной медленной смерти, поставленный сотни лет назад. Дальше приведено описание того, что его ждёт в ближайшие месяцы. Процесс роста «Плода» требует от тела того, внутри кого он развивается, тех же условий, что и от от женщин в положении: больше питаться, качественно отдыхать и тогда всё пройдёт благополучно… с одним фатальным различием. Пройти через это в одиночку невозможно. «…феномен редко достигает успешного завершения. Описаны случаи, когда носитель, оставшись без поддержки партнёра – источника изначальных жизненных сил, – оказывался не в состоянии выносить плод. В ситуации, когда дитя не может питаться жизненной силой обоих родителей, оно до дна иссушает жизненную энергию того, в чьей утробе растёт. Исход предсказуем и печален: смерть от истощения и гибель нерождённого. Такие случаи доводилось наблюдать, впрочем, нечасто. Полное физическое отсутствие второго родителя чаще всего происходило, если тому случилось погибнуть…» Ин Хо отстраняется от стола и откидывается на спинку стула, запрокидывает голову и силится осмыслить всё, что только что прочитал. Свечи мигают, отбрасывают на стены искаженные, причудливые тени. Тишина в комнате давит на уши и на воспалённый испуганный ум. Он опускает взгляд. Робко, несмело кладет ладонь на низ живота – будто боится, что сможет что-то ощутить. Плоско. Вообще ничего. О какой, чёрт возьми, новой жизни в его теле может идти речь? Он не понимает, как такое возможно и не может поверить. В записях говорится: подобные случаи случались и раньше. Ин Хо упрямо листает старые тетради, дневники и журналы – действительно находит в них подтверждения этому. Всё описано и другими Мейстерами. Не так подробно, но сомнений в том, что речь идёт об одном и том же феномене не возникает. Удаётся найти упоминание того, что из тела выходит не дитя, а яицо, подобно тому, что откладывают драконы. Что происходит это во время таинства, которое обычно разделяют оба родителя и ни одному Мейстеру не удавалось на нём присутствовать. Как и на таинстве рождения, когда из яица появляется… младенец – обычный, без чешуи и когтей, без каких-либо особенностей – человеческий ребёнок. Такие дети, как подмечают Мейстеры в своих дневниках, отличаются крепким здоровьем, их связь с драконами очень сильна и, не считая столь невероятного в своей уникальности появления на свет, ничто не отличает их от других детей. Один из дневников вёл Мейстер, что стал свиделетем «стремительного увядания юного принца». Те же самые симптомы, которые свели двадцатилетнего юношу в могилу за четыре месяца. Никаких описаний второго родителя не присутствует, однако имеется короткая запись о том, что незадолго до этого трагически погиб близкий друг принца и дух его находился в упадке и смятении. Описывались и попытки извлечь «Плод» из тела, но ни одна из них не увенчалась успехом. Всё закончилось смертью того, над кем проводилась операция. Записи эти недостаточно подробные, чтобы понять, что именно пытались предпринять. В большинстве своём они сводятся к истории «болезни», попытке «избавить члена королевской династии от сего неудобного феномена» и последующей «трагической смерти» от потери крови, загноения ран, воспалений или шока. Чем больше Ин Хо читает, тем сильнее убеждается: он не болен. В нём живёт нечто древнее и магическое. Оно убивает его. И единственный, кто может это остановить… чёртов Король Севера. Ки Хун. Ин Хо нервно пересматривает записи ещё раз. Вчитывается в те же самые строки и постепенно смиряется с мыслью, что это может оказаться правдой. Но если так… что ему тогда делать? Вопрос этот личный и стыдный, и он бы хотел, чтобы необходимость искать на него ответ была лишь дурным сном. Но реальность этого дня оказывается стократ страшнее любых кошмаров. Когда в комнату заходит служанка для очередной замены прогоревших свечей, Ин Хо неподвижно сидит перед стопкой самых ценных для понимания ситуации записей, положив ладонь на низ живота. Он вздрагивает от звука шагов, окликивает стражу, что всё это время дежурила у двери, поднимает голову и бросает требовательное: – Пусть сюда явится Великий Мейстер Иль Нам. Предрассветный серый свет уже размывает очертания оконных проемов и придаёт резкости миру вокруг. Голова тяжёлая, так и норовит накрениться вниз и утянуть за собой всё тело. Когда дверь зала Совета открывается и снова слышатся те самые шаркающие шаги, Ин Хо зажмуривается, трёт пальцами глаза, чтобы согнать сонливость. Ему предстоит ещё один долгий, нелёгкий разговор. Иль Нам проходит к столу и занимает то же место, что и прежде. Он выглядит взволнованным и уставшим – тоже, кажется, так и не смог сомкнуть глаз. Ин Хо почти стыдно за то, что он становится причиной невольного беспокойства для своего наставника. – Ваша Милость, – начинает Иль Нам, – уже рассвет. Вы провели здесь всю ночь? – Это явно не самая большая из моих проблем, – Ин Хо досадливо поджимает губы – он хотел бы, чтобы проблемы, что преследуют его всю жизнь, были простыми и малозначительными, как бессонная ночь. – Разумеется, – мягко соглашается Иль Нам, кивает. – Вы позвали меня, чтобы обсудить… – С чего ты взял, что информация в этих свитках имеет ко мне отношение? – Ин Хо не даёт договорить. Даже если Мейстер оказался прав – откуда он мог знать, что произошло между ним и другим мужчиной? Догадался? Иль Нам молчит какое-то время. Обдумывает. Оглядывается, словно хочет убедиться, что они в этом зале наедине и никто лишний не сможет услышать их разговор. – Ин Хо, – начинает он негромко, отбросив прочь титулы. «Ваша Милость» – едва ли уместное обращение, когда говоришь с мальчиком, которого держал на руках ребенком. Никто из них не назвал бы другого семьёй, ведь они всегда были слугой и маленьким принцем или Мейстером и Королём – никогда отцом и сыном. Но и отбрасывать прочь всё личное было бы тоже неправильно. – Если тебе важно знать: состояние, в котором ты вернулся, было весьма красноречиво. Те переговоры – большое событие, все с нетерпением ждали последствий, ждали тебя с новостями. Гон Ю внимателен, он заметил следы на твоей шее, небрежный вид, твою взвинченность. Догадаться было не сложно. Ин Хо отводит взгляд. Конечно он знает, что Мастер над шептунами не упускает из виду ничего из того, что происходит вокруг. Но не хочет, быть объектом его прозорливости. Не хочет становиться главной темой обсуждений и дворцовых сплетен. – Он обсудил это лишь со мной, можешь быть уверен, – спешит добавить Иль Нам, ощущая, как меняется настроение за столом и воздух наполняется тяжёлым напряжением. – И только по той причине, что знает – я не желаю тебе зла и беспокоюсь. Гон Ю непростой человек, но он тоже делает всё, чтобы правление твоё было долгим. Конечно, ситуация с Королём Севера… Челюсть Ин Хо напрягается, к горлу подкатывает тяжёлый ком тошноты. Не от отвращения – от стыда. Как минимум два человека знают, что между ним и Ки Хуном что-то было. И один – тот что воспитывал его и сейчас сидит прямо напротив – знает ещё и как именно это было. – Ин Хо, послушай, – Иль Нам знает его лучше, чем кто-либо – замечает любое изменение и реагирует: смягчает тон голоса, говорит медленнее и спокойнее. – К сожалению, твоя личная жизнь – один из государственных вопросов. Так будет до тех пор, пока на голове твоей корона. Поэтому члены Малого Совета проявляют к ней такое внимание. Но никто и никогда не посмел бы осудить или отнестись к тебе с неуважением. Гон Ю, как один из ближайших советников, должен подмечать такие вещи. Я должен знать, как тот, кому поручено твоё здоровье и благополучие. Но это знание ничего не меняет. Никто не желает тебе зла. – Я знаю, – голос Ин Хо звучит резко. – Нет, не знаешь, – Иль Нам обеспокоенно хмурится. – Ты считаешь, что всем нам важно: с кем ты делишь постель. Но это не так. Важны лишь последствия для тебя и для короны. – Последствия, – Ин Хо нервно усмехается, прикрывает лицо ладонью и устало трёт переносицу. – Жаль, что они не ограничиваются политическими сложностями, – он ненадолго замолкает, прикрывает глаза. Продолжает говорить не поднимая век – смотреть на обеспокоенное лицо наставника слишком тяжело. – Мы можем от этого избавиться? – Ин Хо, ты прочёл все записи? – Иль Нам ловит взглядом вымученный неохотный кивок. – Тогда ты уже знаешь ответ. Слишком рискованно. Я не сталкивался с подобным раньше, как и никто из ныне живущих Мейстеров. А те, что всю жизнь служили твоей семье – не справлялись. Ты должен понимать, насколько опасна подобная операция. Её проведение может быть равносильно подписанию смертного приговора. – Это, – Ин Хо, наконец, открывает глаза. Смотрит устало. Он не может произнести вслух ни «Плод», ни уж тем более «дитя», только «это». – Оно уже убивает меня. Какие ещё есть варианты? Взять в плен Короля Севера и держать его подле себя в оковах? Или рассказать ему правду? Всё это невозможно. Это грозит войной или ужасной уязвимостью. Если знание это будет обнародовано, то– – Ты считаешь, что Король Севера такой человек? Что он воспользуется этим, если узнает? Ин Хо замолкает. Поджимает губы. Едва ли он вообще знает, что за человек Ки Хун. В нём есть тяга поступать по совести и следовать за иррациональным зовом сердца; несгибаемая верность Северу и желание оправдать надежды, которые возложили на него люди; граничащее с глупостью упрямство и внутреннее благородство. Ни одна из этих черт не даёт ему ни малейшего представления о том, как бы он мог поступить, если бы узнал правду. – Не столь важно, что я думаю. Он не узнает об этом. Нужно найти другое решение, – Ин Хо осознает, что другое решение – будь то бездействие или рискованная операция – могут стоить ему жизни. Но оказаться в уязвимом, зависимом положении от своего главного политического оппонента он не может. – Все решения, описанные в летописях, ведут к гибели. Но... в них же описана и другая цель этого феномена. Он создан не для смерти, Ин Хо. Он создан для жизни. Для продолжения рода. Понимаю, что всё это может пугать, – Иль Нам начинает говорить тем самым тоном, каким говорят Мейстеры и ближайшие советники – речь его становится размеренной, а каждое слово взвешенным. – Если верить древним записям, то эта… ситуация может обернуться обретением того, чего пока нет у твоей династии. Наследника. Ты неоднократно отказывался от разговоров о браке и был категоричен в этом вопросе, но короне нужен приемник. – Я уже женат, – Ин Хо открывает глаза, его взгляд, устремлённый прямо к лицу Иль Нама, становится жёстче и холоднее. – И ты прекрасно об этом знаешь. У меня уже есть дети. Пусть остался только Санан – другого сына мне не нужно. Иль Нам знает, на что идёт, когда бередит открытую рану, но не может обойти эту тему стороной. Он почтительно кивает. – Вы правы, Ваша Милость, – Мейстер склоняет голову. Возвращение к титулам напоминает Ин Хо о том, что он не лезет в его постель, как назойливый сплетник, а говорит, как советник с Королём. – Но ваша супруга, да прибудет с ней мир, умерла ещё за Узким Морем, так и не подарив вам наследника для Железного Трона. А ваш ребёнок… полагаете, ваш дракон сможет править Семью Королевствами, когда ваше время истечёт? Ин Хо не находит, что ответить. – Я желаю вам долгих лет правления, но должность обязывает меня думать о Государстве, милорд, – спокойно продолжает Иль Нам. – Король без наследника – опасная роскошь для Вестероса. Если вас не станет… война за Железный Трон вспыхнет с новой силой. Случится это сейчас или спустя годы – итог будет один. Споры о том, кто займёт Железный Трон возобновятся и приведут к фатальным последствиям. – Что именно ты предлагаешь? – Ин Хо смотрит на него настороженно. Мысленно напоминает сам себе: перед ним не враг. И только благодаря этому удаётся не поддаться эмоциям и не повысить голос. – Оставить это жить внутри меня? Унизиться перед Королём Севера и перед всем миром? – Ваша Милость, послушайте. Ваши верные слуги сделают всё, чтобы об этом никто не узнал, пока мы не найдём способ… преподнести эту новость двору в подобающем свете. – Ты предлагаешь мне не просто принять это, – голос Ин Хо звучит устало. – Ты предлагаешь мне построить на этом будущее? Это абсурд. Такое не скрыть. Если правда о моём состоянии будет обнародована – лорды Вестероса узнают о том, что я уязвим. Сколькие захотят воспользоваться этим? Несогласных с моим правом на трон много, даже если формально они преклонили колено. Ты и сам знаешь. Иль Нам кивает. Спорить с этим бессмысленно – действительно, даже если лорды дают клятву верности, то никто не гарантирует, что они не нарушат её. Если бы в массы утекла информация о физическом состоянии Ин Хо, то велика вероятность, что кто-то мог бы воспользоваться этим. «Пламя и кровь» – вот девиз дома Таргариенов. Но так ли страшно пламя и много ли крови сможет пролить Король, что не может удержаться на драконе? – Ваша Милость, я понимаю и разделяю ваше беспокойство. С этой информацией действительно нужно обходиться крайне осторожно, – Иль Нам кивает в знак согласия с опасениями Ин Хо и с собственными словами. – Однако, при изучении летописей вашего рода, я неоднократно обращал внимания на ряд странностей. Внезапные «болезни» принцев. Появления наследников у мужчин, чьих жён никто не наблюдал беременными. Отсутствие подробностей рождения тех или иных представителей династии. – Я устал от твоих загадок, – Ин Хо трёт висок пальцами – после бессонной ночи его голова гудит и думать физически тяжело. Всё его существо сковано усталостью и у него просто нет сил на то, чтобы осмысливать витиеватые речи Мейстера. – Говори прямо или не говори совсем. – Я хочу сказать, что Дом Таргариенов стоит не только на драконах и огне. Он стоит и на таких тайнах, – Иль Нам произносит это без какой-либо моральной оценки, лишь доводит до сведения. – Те, кто правил до вас, сталкивались с этим. И они находили способы скрыть сей удивительный феномен. Способы были разными: где-то имели место фиктивные браки, где-то «бастарды», признанные короной. Мы тоже найдем такой способ. Тот, что будет уместен в вашей ситуации и позволит вам сохранить тайну, а после представить ваше дитя миру, как своего преемника. На слове «дитя» Ин Хо невольно передёргивает. В собственном теле ему становится неуютно, рука против воли тянется к нижней части живота. Он не хочет относиться к этому чужеродному существу внутри как к своему ребенку. Он, чёрт возьми, мужчина. Это противоестественно. Так просто не должно быть. Ин Хо отводит взгляд, смотрит на первые лучи солнца, что пробиваются в помещение через окна. Мысли его мечутся, не находя выхода. Из всех возможных вариантов и исходов самым привлекательным ему видится – рискнуть жизнью на столе Мейстера. Он просто не может предать память своей покойной жены, заменив их ребёнка… этим. Единственную семью, которую он хотел, он уже потерял за Узким Морем – по вине его же крови. Он не желает другой. И не желает также унижаться перед Королём Севера. Признание поставит его самого и весь Малый Совет в зависимость от Ки Хуна и его милости. Он не сможет удержать его рядом силой – это непременно настроит Север ещё враждебнее по отношению к Короне и развяжет новую войну. Если оставить это внутри – как пересилить тебя и попросить Ки Хуна? Как объяснить ему всё и не растерять своё достоинство? И как… быть уверенным в том, что его тело сможет исторгнуть из себя это и не погибнуть? Действительно ли это будет обычное человеческое дитя или такое же чудовище, что убило его жену в момент родов? – Я… не знаю, – выдыхает он. — Я не могу дать ответ. Не сейчас. Он поднимает руку, прерывая возможные возражения. Жест тяжёлый – тело не хочет его слушаться. Предает его в очередной раз. – В летописях говорилось о четырёх месяцах. С момента… того дня… прошло лишь полтора. У меня ещё есть время. Два с половиной месяца, чтобы… – Он запнулся. Чтобы что? Смириться? – Чтобы принять решение. Иль Нам долго смотрит на него. По выражению его лица понятно – он хочет возразить. Тонкие губы старика поджимаются, он сдерживает себя и в итоге мирится с этим решением. По крайней мере, Ин Хо подумает. Он не отсекает неудобное, а даёт себе время. – Как скажете, Ваша Милость. Только прошу вас не затягивать с принятием этого решения. Между Севером и Гаванью не один день пути. – Ты можешь идти, – Ин Хо не смотрит на него. Делает вид, что не понял очевидного посыла: в его размышления нужно закладывать время на дорогу для Ки Хуна. – Как вам будет угодно. Иль Нам поднимается на ноги, кланяется, как подобает, а потом уходит. Когда дверь за мейстером закрывается, Ин Хо остается один. Его ладонь всё ещё лежит внизу собственного живота, где, согласно писаниям из недавно прочтённых свитков, прямо сейчас происходит чудо, равносильное его смерти. У него остаётся два с половиной месяца. Но этот срок – его максимум. Вероятно, силы окончательно покинут его даже раньше. Как скоро ему станет не просто тяжело, а невозможно встать с постели утром? Ин Хо какое-то время сидит в оцепенении, не может перестать думать: о свитках, своём состоянии, только что состоявшемся разговоре с наставником. Мысли его сбивчивые – ворочаются в голове, как клубок ядовитых змей. Он бесцельно скользит взглядом по пространству вокруг и останавливается на всё тех же рукописях, что открыли для него правду. Сквозь хаос в голове пробивается ясная необходимость – чтобы никто не увидел эти бумаги. Он сгребает в кучу всё, что касается стыдной правды о нём, поднимается на ноги и несёт рукописи в свои покои. Добредает до нужной комнаты, прячет доказательства тайны в один из личных сундуков, куда не осмелится сунуться слуга. Крышка тяжело опускается с тихим глухим стуком. Спину тянет уже от того, что пришлось наклониться. Взгляд его цепляется за постель – тело движется туда против воли, стремится наконец оказаться в горизонтальном положении, получить хоть немного такого желанного отдыха. Ин Хо тяжело падает на кровать, даже не раздевшись и не убрав покрывала. Голова касается подушки, мир гаснет – сон находит его почти мгновенно. И хотя бы на несколько часов он забывает обо всём. Новый день не приносит ни облегчения, ни решения – и тогда он делает единственное, что правильно: занимается государственными делами. Снова, как по кругу: аудиенции, указы, споры с Мастером над монетой, принятие сложных решений – зима близится и все мысли забиты этим, а не тем, что происходит с ним. Проблема никуда не исчезает, но хотя бы на какое-то время удаётся не думать о ней. Не зацикливаться на том, что его изнутри съедает нечто. Но тишина все равно находит его – и с ней приходят мысли. Мрачные, тяжёлые. В паузах между официальными встречами, за столом во время обеда, перед сном. Он может прикрыться своими обязательствами, как ширмой, но не может избавиться от проблемы – снова и снова перебирает варианты, и каждый раз спотыкается о собственные стыд, страх и бессилие. Признаться Ки Хуну? Представить его лицо – сначала недоуменное; потом, возможно, отвращённое или, что хуже, жалостливое. Поставить свою жизнь, корону, весь Вестерос в зависимость от порядочности северного бастарда, чья преданность его землям была сильнее любой клятвы чужаку. Невозможно. Приказать Иль Наму вырезать это? Он пытался. Уговаривал, требовал – но старик лишь качал головой и отвечал, что не пойдет на убийство. В его глазах – да и в глазах любого Мейстера – разрезать живот королю, даже по его приказу, не спасение, а цареубийство. Ин Хо чувствует, как сил становится меньше. Как его всё чаще тянет присесть или прилечь, как долгие разговоры становятся утомительными для ума – его время утекает, как вода сквозь пальцы. Тяжёлые мысли о собственном плачевном состоянии сменяются другими – если его не станет, то что тогда? Корона перейдет к… кому? Вестерос окунётся в хаос и кровопролитие, многие лорды, что сейчас кланяются ему, захотят занять Железный Трон. Его династии придёт конец, имя дома Таргариенов поглотит время; растворит в себе, и через несколько десятков лет упоминания о великом роде от крови драконов останутся лишь на старых пергаментах. Его миссия, смысл всей его жизни – превратится в пепел. Грусти или печали нет, но есть злость. Он злится на Ки Хуна, на случай, на проклятую кровь в собственных венах. Но сильнее всего – на самого себя. За тот миг утраты контроля. За то, что в такой важный момент он оказался не Королём, а просто – телом. Если бы только не было этих ужасных последствий, то он пережил бы это и забыл, но теперь, когда приходится сталкиваться с необратимым – он жалеет даже о том, что в этом мире живёт такой человек, как Ки Хун. Лучше бы его просто никогда не было. На заседаниях Малого Совета он иногда ловит на себе взгляд Иль Нама. Старый Мейстер всегда наблюдает за ним, приглядывает, сколько Ин Хо себя помнит, замечает как его рука дрожит, когда он ставит подпись на очередной указ; как тени под глазами становятся всё глубже, несмотря на долгий сон; как ладонь иногда неосознанно, сама собой опускается на низ живота и пальцы нервным движением сжимают ткань одежд. Иль Нам молчит. Не подходит, не спрашивает, не давит. Знает, насколько всё это было бы бесполезно. Ин Хо, встретившись с ним взглядом, лишь хмурит брови и тут же отворачивается. Делает вид, что не замечает. Как каждый день делает вид, что ничего не происходит и он в порядке. Дни сливаются в однообразную, изматывающую череду. Он отсчитывает их мысленно: неделя, другая– Полтора месяца с момента той роковой встречи на Драконьем Камне превратились в два. Иль Нам был прав – отсюда до Винтерфелла огромное расстояние и пора пригласить сюда Короля Севера, чтобы он успел прибыть, потому что времени на дорогу у него остаётся всё меньше. Только вот… Ин Хо его не приглашает. И не пригласит. Стоя однажды вечером на балконе и глядя, как Санан пролетает над городом, рассекая воздух мощными взмахами крыльев, Ин Хо обдумывает недавний разговор с Иль Намом, вспоминает все его взвешенные, но однозначные «нет», что прозвучали на его просьбы попытаться избавиться от того, что зреет внутри его тела. Мейстер, вырастивший его, не вонзит нож в его живот в тщетной попытке вырезать магию. Он слишком предан, слишком осторожен и слишком осведомлён о неудачных историях описанных его предшественниками. Никто не решится, ни один из Мейстеров во всей Цитадели. Ин Хо мог бы приказать, начать угрожать, да только был ли в этом хоть какой-то смысл – если страх перед наказанием за фактически убийство Короля всё равно окажется сильнее. Ветер с моря приносит запах соли и гниющих водорослей. Санан ревёт, будто зовёт его с собой, – оседлать его Ин Хо, кажется, уже никогда не сможет. От этой мысли болезненно сжимается сердце, он закрывает глаза, сжимает в ладонях холодный камень перил. Есть ли у него выбор или он – лишь иллюзия? Какое решение он должен принять – жить или умереть? Унизиться или сохранить честь? Пройти через неизвестное и страшное, что изменит его тело и представления о себе, или уйти из этого мира тем, кем он является сейчас? Стать феноменом, принести в этот мир новую жизнь или остаться мужчиной, вдовцом, отцом драконов и мёртворождённого младенца? Проходит немногим больше двух месяцев после его возвращения с Драконьего Камня. Усталость становится его второй кожей, постоянным фоном, к которому он почти привыкает. Он распределяет силы, как Мастер над монетой золото: столько на совет, столько на аудиенции, столько на встречу с лордом, что решил нанести визит. Потеря веса становится очевидна всем – он слышит вежливое «здоровы ли вы, милорд?» слишком часто в последнее время. Утром, меняя рубашку, Ин Хо замирает, поймав в отражении мутного зеркала свой изможденный вид. Круги под глазами стали темнее, кости на ключицах выпирают отчётливо и болезненно, ребра выступают, живот вваливается внутрь даже когда он расслаблен, но ниже – прямо под пупком – проступает небольшая выпуклость. Он накрывает её ладонью – плоть мягкая, здоровая, такая, какая была раньше везде на его теле. Даже если он истощён и от мышечного корсета ничего не осталось – здесь всё стало только плотнее, словно его тело защищает то, что находится внутри. Пальцы вдавливаются в кожу до боли, Ин Хо морщится от неприятных ощущений, но упрямо прощупывает свой живот, пока не чувствует– Что-то похожее на твердый, небольшой пузырь, то чего раньше в его теле явно не было. Он стоит так долго, глядя в пространство перед собой, но не видя ничего. Его пальцы лежат на том, что отрицает всё, что он знает о себе как о мужчине, короле, воине. Всё происходящее с ним становится в этот миг не просто знанием, а осязаемым, сенсорным фактом. Пугающим, ужасающе противоестественным в его картине мира. Новая жизнь утверждает своё право на существование самым простым способом – занимая пространство. Проходят дни. Его рука сама собой тянется к животу снова и снова. Уплотнение не становится заметно больше – но каждый раз он, как дурак, надеется, что не почувствует его. Что оно просто исчезнет, умрёт само, окажется дурным сном – но этого не происходит. Он лишь снова и снова получает доказательство всему, что поведали ему древние записи. Взвешивает варианты, снова пытается говорить с Иль Намом – всё тщетно. На одной чаше весов оказывается его жизнь и корона, на другой – всё остальное. Достоинство, тайна, безопасность Государства, память о жене, страх перед тем, что довериться северному бастарду означает всё ту же смерть, только отложенную на время. Что лучше – умереть от истощения или породить чудовище и умереть в процессе? Быть может, всё происходящее с ним сейчас – лишь наказание от Семерых, Старых и Новых Богов, за то что он, сам того не ведая, обрёк возлюбленную женщину на смерть из-за попытки родить ему дитя. Валирийская кровь и магия, что заключены в них, всегда воспринимались как дар, но с каждым прожитым годом Ин Хо приходится убеждаться лишь в том, что по венам его разливается проклятье. Отчаяние – страшное чувство. Худшее из всех. Оно делает слабее и приводит к необдуманным, иррациональным действиям. В моменте тот или иной шаг может показаться единственным возможным решением всех проблем. Ин Хо понимает, что он в отчаянии и идти у него на поводу опрометчиво и неправильно – но он не может противиться, когда оно толкает его взять в руки нож. Замок уже погружается в тишину и темноту ночи, только немногочисленные слуги снуют по коридорам и верные гвардейцы сторожат покои Короля. Ин Хо без лишней суеты двигает к кровати тяжелый столик из тёмного дерева. На его гладкую поверхность опускаются необходимые для задуманного предметы: кинжал из острейшей валирийской стали; льняные бинты, чистая ткань и пиала с маковым молоком, похищенные днём из кладовой мейстера; глиняный кувшин с водой; небольшая жаровня с тлеющими углями – он не уверен, что сможет сам прижечь рану, но готов попытаться. Комната хорошо освещена несколькими канделябрами со свечами и масляными лампами. Дрожащий свет ложится на убранную постель, фигура Ин Хо отбрасывает на стену причудливые тени. Камзол и рубашка оказываются сняты и аккуратно сложены на край постели. Кожа в тёплом свете не кажется такой болезненно-бледной, только тени от впалых рельефов и выступающих костей кажутся ещё мрачнее. И лишь внизу живота угадывается тот самый чуждый выступ, нарушая линию истощённого тела. Он садится на край кровати, сжимает пальцами плотное покрывало, смотрит вниз, на свои босые ноги. Вдыхает, медленно выпускает воздух из лёгких. Ин Хо не привык считать себя трусом. Никогда он не был тем, кто страшится боли или испытаний, но решиться сейчас оказывается сложнее, чем он предполагал. Его план прост: если нет ни единого человека, что решится помочь ему, то он сделает это сам. Ему не нужно справляться с операцией идеально – небольшой надрез с целью повредить, чтобы оно умерло; и следом он позовёт стражу и Великого Мейстера, который доведёт дело до конца, когда у него не останется иного выхода: извлечёт из него лишнее и зашьёт рану. Иллюзий нет, он осознает риски; осознаёт, каким болезненным всё это будет, и что шансов на успех не так уж много, как ему бы хотелось. Но может, хотя бы раз его пропитанная магией кровь поможет ему, а не толкнёт на плаху. В тишине ночи собственные мысли звучат слишком, оглушающе громко. Взгляд цепляется за предметы на столе, опускается ниже, к собственному животу. Рука тянется сама и при помощи пальпации Ин Хо вновь нащупывает уже знакомую плотность. Ощущения такие, словно оно не находится глубоко – как будто расположилось прямо под кожей и если он будет аккуратен, то сможет сделать правильный надрез. С губ срывается дрожащий вздох, он тянется к пиале с маковым молоком и опрокидывает жидкость в себя за несколько глотков. Теперь медлить нельзя – скоро голова его станет тяжелее, а мысли спутаннее, успеть нужно до этого момента. Рукоять кинжала привычно ложится в ладонь. Ощущение знакомое и оно, как ни странно, придаёт немного уверенности. Ин Хо ложится на спину, прохладная гладь постели заставляет его вздрогнуть. Под шеей у него несколько плотных подушек, чтобы проще было держать голову и смотреть вниз. Ему не нужно ни ощупывать себя снова, ни прикидывать – где это находится – он столько раз чувствовал своими пальцами границы этого чужеродного образования, что выучил их наизусть. Липкий страх лижет позвоночник холодом, выступает потом на висках. Ин Хо заносит нож, направляет лезвие по центру под пупком. Он мысленно представляет анатомические схемы, которые часами рассматривал в книгах библиотеки Красного Замка. Руками учёных в них были выведены сплетения органов брюшной полости. Там их немало, нужно попасть между ними, под кожу, но не слишком глубоко. Как он почувствует, что попал куда нужно? Ответа нет. Только стук сердца в висках, холодная сталь у живота и мысль, звучащая в голове навязчивым набатом: нужно сделать хоть что-то. Рука дрожит. Лёгкая, предательская дрожь, от которой лезвие чуть сильнее вдавливается в кожу и входит внутрь самым кончиком острия. Больно. Ин Хо замирает, стиснув зубы. Ему нужно собраться. Всё не настолько страшно, он терпел боль уже не единожды. Это просто мясо: кожа, жир, мышцы. Как разделывать тушу оленя после охоты. Важно сосредоточиться на процессе и цели, отделить разум от физических ощущений и тогда пойдёт проще. Он делает глубокий вдох, выдох. Дрожь утихает, но не исчезает полностью, прячется где-то глубоко в ослабевших мышцах предплечья. Ему не нужно доставать это из себя, достаточно лишь повредить настолько, чтобы иного пути не осталось – и тогда это сделает Мейстер. Значит, нужно вонзить лезвие глубже. Пальцы другой руки снова упираются в кожу, рядом с небольшим проколом из которого сочится вязкая тёплая кровь. Давят, чувствуют нужное уплотнение. Место правильное, остаётся только решиться. Но что, если он ошибётся, рука дрогнет и оружие вонзится глубже? Или уйдёт в сторону, вспорет скользкую поверхность кишечника. Сможет Мейстер справиться с такими последствиями? Сможет зашить и это? Или заштопать артерию – маленькую, но коварную, спрятанную где-то в тканях. Он знает, что где-то здесь она есть, но надеется что она глубже, что он не достанет до неё, потому что если это случится – тёплая, липкая волна зальёт всё, а сил зажать рану или прижечь её у него уже не останется. По его плану, ему нужно будет позвать стражу, как только он сделает что нужно. Но если сил на крик не хватит? Если стража его не услышит? Тогда останется лишь встать или ползти, если подведут ноги. Из раны будет хлестать кровь, капать на пол, заливать штаны, оставлять багровый след до самой двери. Сможет ли он ослабшей рукой открыть тяжелую дверь? Сколько крови он потеряет к этому моменту? А потом… потом начнётся ожидание. На кровати или на грязном полу у двери, всё что он сможет сделать – прижимать руки к животу в надежде, что это поможет остановить отток крови из тела. Маковое молоко уже подействует, боль станет тупой, размытой, голова тяжёлой. Сознание будет уплывать и возвращаться обрывками. Он будет лежать и слушать, как сердце бьётся всё медленнее. Иль Нам никогда его не подводил, но если это случится сейчас – для него это будет означать смерть. Ин Хо знает, как пахнут трупы. Помнит сладковатый гнилостный запах разложения, тяжелый и оседающий на корне языка. То же почувствуют слуги, что будут готовить его к погребению? Он представил собственное тело, но в нём бы уже не было… его. Бледная, истонченная, обескровленная оболочка. Приоткрытые глаза, застывшие в одной позе окоченевшие конечности, прикрывающие рану, которую он нанёс себе сам. Люди соберутся вокруг него и будут смотреть не на своего короля-завоевателя, отца драконов, последнего Таргариена. Они увидят жалкий, изуродованный труп, что будет пахнуть смертью и безумием их проклятой крови. За этим событием последует грохот разваливающегося мира. Гон Ю попытается сделать всё возможное, чтобы усмирить злые языки, не дать деталям этой позорной кончины облететь весь Вестерос. Офицер и его армия безупречных будут поддерживать порядок в Столице, пока Малый Совет займётся принятием решения о престолонаследии, но вскоре каждый будет вынужден выбирать сторону, пока ещё будет что выбирать. Вестерос, который едва начал зализывать раны после последней войны, распадётся на отдельные королевства и многие возомнят себя королями, достойными Железного Трона. Начнётся новая, ещё более жестокая игра, где его тело, разлагающееся в склепе, будет забыто, как и вся его некогда великая династия. Всё, ради чего он жил, всё, что он завоевал ценой крови и потерь, обратится в прах. И виной тому будет не меч врага, не яд предателя, а его собственная, глупая, жалкая рука, которая снова дрожит и неосторожно рвёт плоть, превращая аккуратный прокол в неглубокую, но настоящую рану. Кровь стекает с выступающего рельефа, красной лужицей заполняет пупок, пропитывает кромку штанов. Желудок сжимается внезапно и болезненно, не дав ни секунды на сопротивление. Спазм поднимается из глубины тела, сдавливает внутренности, горло захлёстывает кислотной волной. Ин Хо резко отнимает от себя кинжал, из ослабших пальцев тот падает со звоном металла о каменный пол. Он едва успевает перевеситься через край кровати, когда чувствует, как волна поднимается выше и кисло-горький вкус наполняет рот, вырывается из глотки с глухим кашлем. Рвоты, в привычном понимании, нет. Желудок пуст – сколько бы он ни ел, в нём ничего не задерживается надолго. Из горла вырывается лишь едкая, обжигающая желчь, перемешанная со слюной. Конвульсивные толчки вытряхивают из него воздух, он пытается дышать, как выброшенная на берег рыба, но новые рвотные позывы выталкивают из гортани кислород судорожным глухим кашлем. Слёзы выступают на глазах от унизительной, животной реакции тела на те образы, что породил его разум. На запах гнили и вид собственного трупа, которых ещё не было, но которые воспалённое сознание уже признало реальностью. Когда спазм наконец отпускает, он садится, тянется за чистой льняной тканью, смачивает её водой из кувшина и обтирает живот от кровавых разводов. Края небольшого разреза неаккуратные, но неглубокие, похожие на неровную царапину, какие на его коже не раз оставляли драконы, пока ещё не подросли и могли играть с ним. Мейстеру ни к чему это видеть, поэтому Ин Хо сам прикладывает к ране сухую ткань и обматывает живот бинтами. Кровь быстро останавливается, он накрывает повязку ладонью и чувствует, как его колотит неконтролируемой дрожью. Капли горькой слюны всё ещё грязно размазаны по лицу, он стирает её тыльной стороной ладони. Взгляд падает на кинжал. Тот лежит на каменном полу, конец острия перепачкан его кровью, лезвие тускло поблёскивает, ловит блики от догорающих в канделябрах свечей. Он мог бы попробовать снова. Но реакция собственного тела чётко даёт понять – не сможет. Не потому что отчаянно хочет жить – потому что не хочет уйти так глупо, нечаянно, не оставив после себя ничего. Ноги дрожат и не слушаются, но он поднимается, накидывает на себя рубашку и прямо так в неподобающем для короля виде, лишь натянув сапоги, выходит из комнаты. Безупречные у дверей расступаются, смотрят на него недоумённо, почти растерянно. – Ваша Милость, вы в порядке? – голос гвардейца звучит ровно, хотя в нём и сквозит напряжением. Он делает шаг, чтобы помочь шатающемуся Королю устоять на ногах, но Ин Хо грубо отмахивается от его руки. – Не трогай, – его шатает от пережитого потрясения, от слишком сильных эмоций, от слабости. Растрёпанные волосы падают на лицо, нижняя рубашка, не скреплённая завязками, оголяет острые ключицы. Он выглядит плохо. Крайне паршиво. Впервые предстаёт в таком виде перед кем-либо. Сейчас у него просто нет сил держать лицо. – Мейстера… в зал малого совета. Сейчас же. Ин Хо уходит, держась за стену. Спиной чувствует взгляды. Знает, что об этом сегодня же узнают Офицер и Но Ыль, что у них возникнут вопросы, отвечать на которые он не захочет. Дорога до зала малого совета кажется длиннее обычного. Его колотит от холода и нервов, тело тянет к земле от макового молока и сонливости. Возможно, было бы лучше подождать до утра– Нет, времени и так мало. Если говорить о том, что было бы для него лучше – не соваться в Вестерос, не встречать Ки Хуна, не заключать с ним союзов. Остаться Королём земель за Узким Морем, не умирать сейчас от плода случайной связи, что жрёт его изнутри и от которого ему не хватило решимости избавиться. Иль Нам приходит быстро, его шаркающие шаги поспешные – они эхом отражаются от каменных стен и потолков в тишине. Старик замирает на пороге, всматривается в темноту – свечи не зажжены и комната освещается тусклым лунным светом из больших окон. Он замечает Ин Хо, сидящего за столом. – Ин Хо? – Мейстер подходит ближе, беспокойство в его голосе такое явное, что внутренности снова скручивает. – Что произошло в такой поздний час? Ты в порядке? Слова комом застревают в горле, Ин Хо нервно заламывает пальцы на руках над пульсирующим тупой болью животом. Качает головой. – Нет, – его голос звучит сипло, надломлено. Он чувствует, как обжигает носовые пазухи, как гортань сдавливает и глаза предательски жжёт от подступающих слёз. Так глупо, по-детски обидно быть заложником собственного тела и чувствовать как оно тебя предаёт. – Я не в порядке. Иль Нам замирает у стола, не решается сделать те несколько последних шагов, что сократили бы расстояние между ними. Когда Ин Хо был мальчиком, он позволял утешить себя, но это было слишком давно и теперь между ними всё та же пропасть слуги и короля, пересекать которую может быть опасно. – Тебе плохо? Больно? – Иль Нам щурится, в темноте пытается разглядеть что-то в очертаниях лица Ин Хо. Что-то, что могло бы дать ему подсказку. – Сядь, – кивок в сторону стула, Ин Хо поднимает руку и устало трёт глаза, вздыхает. – Есть разговор. Иль Нам послушно садится, не отрывая взгляда от сгорбленной фигуры во главе стола. Молчание тягучее и тяжёлое, такое плотное, что ощущается почти физически. Мейстер ждёт. Король не знает, с чего начать. – Я попытался избавиться от этого, но не смог, – наконец выдыхает Ин Хо. – Что ты сделал? – Иль Нам подается вперед всем телом, глаза его, уже привыкшие к темноте, широко распахиваются. – Ты ранен? Дай мне осмотреть тебя– – Нет необходимости, – Ин Хо прерывает его резковато, тоном не терпящим возражений. – Просто царапина, она может подождать. Разговор важнее. – Он зажмуривается, мотает головой, пытаясь сбросить дурман макового молока; говорить твёрдо ему сложно, мысли в голове тяжелые и неповоротливые. – Я скоро умру, – наконец выдыхает он. – Нам нужно обсудить то, что я могу после себя оставить. – Ин Хо, о чём ты говоришь? Если призвать Короля Севера, то… – То – что? – Ин Хо поднимает взгляд, и даже в темноте видно, как горят его глаза. – Много ли в тех записях описано удачных случаев? Ты принимал роды у моей жены. Ты знаешь, чем для неё закончилась попытка подарить мне дитя… Она, женщина, чьё тело было создано для этого, – умерла. Потому что плод от моего семени оказался чудовищем и разорвал её изнутри. Что же будет со мной? – Ин Хо… мы не можем знать… – Именно, – он кивает. – Не можем. Поэтому я не хочу надеяться. Ни на древние записи, ни на северного бастарда. У меня нет права на надежды. Но есть долг. И я намерен заранее определить, кто займёт моё место на троне, когда я умру. Вероятнее всего, это будет один из лордов Вестероса. Зал снова погружается в тишину. Иль Нам не находит что ответить, лишь поджимает истонченные временем губы, беззвучно жуёт их. Он не согласен – Ин Хо видит это и без слов. Но Иль Нам молчит. Не спорит, не отговаривает. Ин Хо не нужно его согласие. Только знания, что могут быть у него одного. – Я почти смирился с мыслью, что Дом Дракона умрёт вместе со мной, – голос Ин Хо звучит устало. – Но если есть что-то… кто-то с моей кровью… ты единственный из тех, кого я знаю, кто служил ещё моему отцу. Он замечает, как Иль Нам отводит взгляд. Вспоминать былое для них обоих не просто – воспоминания эти цвета запёкшейся крови, с привкусом меди и дыма. – Я его почти не помню. Маму, старшего брата, сестрёнку – не помню их голоса, лица. Но если кто-то из них мог выжить… хоть кто-то… – он сглатывает, делает паузу. – Ты же спас меня, смог увести. Неужели больше никого не осталось? Может, кто-то из них тоже сбежал? Прошу, подумай. – Я бы хотел сказать то, что ты хочешь услышать, – Иль Нам прячет глаза. – Но ты уже знаешь мой ответ. Никто из Таргариенов не выжил. Тебя я спас лишь чудом – твоя комната оказалась ближе всех прочих. Ин Хо кивает. Он знает эту историю. Знает, что с тем же успехом на его месте мог оказаться брат или сестра, но он, шестилетний мальчишка, попался под руку первым. Иль Нам понимал, что не спасёт всех, и даже не пытался — вывез из замка только его одного, плачущего, растерянного, не понимающего, что случилось с его семьёй в тот день. Он уже готов смириться с этим ответом. Смириться с мыслью, что, видимо, лучшее решение для него – созвать Малый Совет и объявить о том, что им нужно выбрать самого достойного лорда Вестероса, чтобы возложить корону на его голову. Других вариантов уже попросту не остаётся… – Незадолго до свержения твоего отца… – Иль Нам говорит тихо, словно сами стены могут подслушать. Ин Хо вскидывает взгляд. – Я принимал роды у одной женщины. Твой отец приказал мне молчать, и я никому никогда не говорил об этом. – Кем она была? – Я полагаю… – Иль Нам запинается. – Что она родила бастарда. Темноволосый, здоровый мальчик. Лёгкие роды, ребёнок сразу закричал. Я наблюдал их ещё день, а после… они исчезли. Король велел забыть. Но я, движимый глупым любопытством, позволил себе расспросить тогдашнего Мастера над шептунами. Женщину отослали туда, откуда она была родом – в Речные Земли. Кажется, ей нашли место на кухне Риверрана. Но больше я ничего о ней не знаю. – Пекло, – поражённо выдыхает Ин Хо. – Всё это время… у меня был брат? – Если его не унесла болезнь, голод или война, Ваша Милость. Ин Хо отрешённо кивает. Мысли крутятся вокруг одного: последний. Кровь от его крови. Если он жив… именем Короля он лишит его звания бастарда, дарует фамилию Таргариенов, поручит Малому Совету стать регентами, пока новый Король не научится править сам. Неопытный, далёкий от дворцовых интриг, но с той же кровью в жилах. Династия не исчезнет. Таргариен останется на Железном Троне. Он моргает, возвращаясь в реальность. – У тебя есть хоть что-то ещё? Имена? Ему сейчас должно быть… – он прикидывает в уме, – на пять-шесть лет меньше, чем мне. Чуть за двадцать. – Его мать сказала, что хотела бы назвать его Джун Хо, – Иль Нам поднимает взгляд. – Он не унаследовал ни серебра волос, ни цвета глаз. Только поэтому смог остаться тайной. Но если он рос в Речных Землях… война призвала бы его под знамёна Риверрана. Шанс, что он всё ещё жив… – Мы должны проверить. – А если нет? Ваша Милость, вы сами говорили: надежда опасна. – Если нет, – спокойно отвечает Ин Хо. – Корона перейдёт к Дому того лорда, кого мы сочтём достойным. Я подниму этот вопрос на совете завтра же. Иль Нам молчит. Спорить бесполезно – Ин Хо решил. Мейстер лишь склоняет голову: – Позвольте осмотреть вас, Ваша Милость. С губ Ин Хо срывается тяжёлый выдох. Напряжение, сковывавшее его месяцами, наконец отпускает. Проблема не решена. Но если он умрёт – хаоса не будет, он позаботится об этом заранее. И может быть… может быть, где-то там, в Речных Землях, живёт тот, кто продолжит его род. – Ладно, – тихо выдыхает он и позволяет Иль Наму подойти. Старик осторожно отодвигает край рубашки, смотрит на повязку, на проступающую сквозь ткань кровь. Ничего не говорит. Не спрашивает. Ин Хо не ответил бы, даже если бы он спросил. На следующий день когда зал Малого Совета тонет в сером предвечернем свете, Ин Хо сидит во главе стола, в окружении своих советников. Каждый раз, когда он делает вдох приходится делать вид, что он не требует усилия. Руки под столом сцеплены в замок, чтобы никто не видел, как они дрожат. – Я собрал вас, чтобы объявить решение, – голос Ин Хо звучит ровно, уверенно. Он не смотрит ни на кого конкретного, вперив взгляд в пространство перед собой. Не ждёт ни одобрения, ни поддержки. – Я болен. Мое состояние... не оставляет мне иного выбора, кроме как подготовиться к передаче власти. – Ваша Милость, – почти сразу находится Мастер над монетой, его голос сквозит напряжением и неприкрытым беспокойством, человека, столкнувшегося с непредвиденным и опасным. – Простите мою дерзость, но... передача власти кому? – Он оглядывает всех присутствующих за столом и находит такой же немой вопрос во взглядах других, продолжает уже смелее, увереннее. – Если позволите, я лишь хочу сказать: в некоторых королевствах до сих пор беспорядки, и без стабильности на троне... – он осекается под взглядом Гон Ю, но всё же договаривает: – это решение ввергнет нас в новую войну. Ин Хо хочет усмехнуться, но вместо усмешки выходит лишь судорожный выдох и слабое подёргивание уголка губ. Тревоги членов совета ему понятны, и даже хорошо – что первые мысли о Государстве, а не о нём и его увядающей жизни. Это правильно. Так, как и должно быть. – Вы и должны помочь мне сделать этот выбор, – Ин Хо обводит взглядом стол, поднимает взгляд к Совету. – Мейстер поведал мне о том, что у моего отца есть незаконнорожденный сын. После меня – он первый в очереди на престол, моим последним указом будет признание его наследником рода и возвращение ему фамилии моего Дома. Но если кровь моего отца не найдется – корона перейдет к Дому, который вы сочтете достойным. У нас ещё есть время это обсудить. – Ваша Милость, простите, я вынужден спросить как человек, отвечающий за законы этого королевства, – Мастер над законами, пожилой лорд с пергаментно-желтой кожей, подаётся вперед. – Прецедента передачи трона не титулованному лицу... бастарду... не было в Вестеросе уже долгие годы. Любое решение Совета может быть оспорено теми, у кого найдутся армии. Вы это понимаете? – Я это понимаю, – тихо отвечает Ин Хо. – Поэтому это решение пока что должно остаться в тайне. Мы выберем того, у кого найдётся армия… кто станет достойным наследником и чьё право сложно будет оспорить. И вы все, как мои ближайшие советники и исполнители моей воли, станете не просто Малым Советом, а регентом для нового Короля. Мастер над кораблями молчит. Сидит, вперив взгляд в стол. Он первым столкнётся с последствиями, если непокорные и строптивые Железные острова решат, что без дракона над Гаванью можно безнаказанно грабить побережье. Тишина длится недолго, её нарушает Офицер. – Ваша Милость, – его голос полон эмоций, он поднимается на ноги, упирается ладонями в стол, наклоняется ближе. Лицо командира Безупречных искажено – не гневом даже, но отчаянным непониманием и растерянностью. – Если вы тяжело больны, то не нужно ли разыскать лекарей? Со всем уважением, но если Великий Мейстер не сталкивался с подобной болезнью – могут быть другие, что сталкивались. Кроме Вестероса за Узким Морем множество городов и во всех них есть свои умельцы, нам нужно только найти… – Офицер, – голос Ин Хо тих, но в нём сталь драконьего рыка. – Сядь, – он кивает на стул, дожидается, пока его приказ исполнят и лишь после – продолжает говорить. – Я бы не озвучивал этого решения перед всеми вами, если бы не был уверен, что иного пути нет. Дело не в моём безграничном доверии к Великому Мейстеру, а в том, что я чувствую, как моя жизнь подходит к закату. Смиритесь вы или нет, но сейчас ваш Король я, и мой приказ состоит в том, чтобы выбрать наследника короны. Гон Ю ничего не говорит. Сидит с идеально прямой спиной, сложив руки на столе, и смотрит куда-то в пространство между собой и королем. Его асимметричные глаза не читаются – они как темная вода, в которой невозможно разглядеть дна. Ин Хо ловит себя на мысли, что не понимает, о чем думает Мастер над шептунами. Совсем. И от этого становится не по себе. – Гон Ю, – зовет Ин Хо. – Ты ничего не скажешь? Гон Ю медленно переводит взгляд на него. Словно взвешивает каждое движение. Качает головой. – Я скажу только одно, Ваша Милость, – голос его звучит ровно, без тени эмоций. – Ваше решение будет исполнено. Мы сделаем всё, чтобы ваша смерть не обернулась хаосом. Можете на нас положиться. Ин Хо всматривается в его лицо, пытаясь найти подвох, скрытую насмешку, недовольство – хоть что-то. Но Гон Ю непроницаем и слишком сложен для восприятия. Особенно сейчас. Иль Нам рядом с ним выглядит именно так, как и должен выглядеть старик, услышавший смертный приговор собственного воспитанника. Он не плачет – он слишком стар и слишком много видел, чтобы плакать, – но руки его, лежащие на столе, мелко дрожат, и он не пытается это скрыть. – Ваша Милость, если позволите… – вновь звучит голос Мастера над монетой. – Я мог бы подготовить сводку по состоянию доходов основных Домов, чтобы мы могли понимать, кто сможет помочь Трону, а не воспользоваться казной для восстановления своих земель. – Занимайся, – Ин Хо почти благодарен ему за эту сухую деловитость. Это легче, чем смотреть на Офицера, который сидит с бледным напряженным лицом. Мастер над законами кашляет в кулак: – Я составлю меморандум о правах наследования. Возможно, удастся найти формулировки, которые... минимизируют споры. – Делай. Мастер над кораблями наконец поднимает голову: – Ваша Милость... а дракон? Тишина становится звенящей. Все смотрят на Ин Хо. Об этом говорить даже тяжелее, чем о Престоле. – Санан уйдет, – голос Ин Хо чуть заметно дрожит на имени сына. – Когда меня не станет, он... уйдет. Сам решит, где ему быть. Вы не сможете им управлять. Даже не пытайтесь. – Мы поняли, Ваша Милость, – тихо отвечает Мастер над кораблями и снова опускает глаза. Ин Хо обводит взглядом стол. Внутри него нет сожалений или сомнений, он запрещает себе эти чувства и даёт место лишь одному: уверенности. В своём выборе, решении, людях. – Тогда, – Ин Хо встаёт, держась за край стола. – Совет окончен. Займитесь делом. Несколько долгих недель длятся споры. Среди действующих лордов достойного выбрать не так просто, но и выбор невелик – война обратила великие дома в пепел, а Север так и не склонил колено. Ин Хо хочет видеть на троне наследника Веларионов – их род тоже восходит к Валирии. Но Веларионы запятнали себя службой королям-узурпаторам, а нынешнему наследнику Дома нет ещё и десяти лет. Есть ещё Дорн. С Мартеллами Таргариены заключили столько браков, что их кровь давно смешалась, и в Солнечном Копье осталась принцесса, способная править. Ребёнок или женщина. Двое. На тот случай, если его единокровный брат, о котором поведал Иль Нам, не дожил до этих дней. Ин Хо надеется, что если его последний родственник жив, то они успеют поговорить. Хотя бы немного, пока силы окончательно не покинули его. В Совете он не сомневается – эти люди выполнят его волю. Санан покинет эти земли, когда почувствует, что всадника больше нет. Всё решено и остаётся только ждать. Дни теряют счёт. Сначала он ещё считает их. Следит, сколько прошло, сколько осталось. Порез на животе заживает, он снова вдавливается в кожу пальцами, замечает, как уплотнение внутри становится больше по истечении ещё нескольких недель. Чем дальше, тем слабее становятся тело и разум. Очень скоро он перестаёт следить за днями – они текут мимо, не оставляя следа. Слишком тяжело становится удерживать цифры, когда любая мысль требует усилия. Каждое утро начинается одинаково: с попытки открыть глаза. Веки становятся тяжелыми, непослушными, их словно придавливает невидимая тяжесть и она же – давит на грудь, когда он пытается подняться с постели. Он подолгу лежит и слушает, как просыпается замок, а сквозь окна пробивается далёкий шум ветра и оживающего города с тысячами голосов. Он понимает, что нужно встать и делает это через силу. Сначала он справляется. Но после – даже поднять руку ощущается как подвиг. Он лежит и смотрит в балдахин над кроватью, чувствуя, как утекают минуты, часы, а он ничего не может с этим поделать. Слуги приходят снова и снова: сменить постельное бельё, принести еду; изредка – помочь ему дойти до ванной или туалета; прочитать приказы, которые Совет вынес на утверждение. Сил остаётся всё меньше. И быть в этом состоянии – унизительном, беспомощном – морально тяжелее, чем всё, что он пережил раньше. Унижение душит каждый раз, когда он не может сам двинуться, переодеться, даже сделать глоток воды. Иногда, заслышав шаги, он просто закрывает глаза – притворяется спящим. Лишь бы не видеть их лиц. Стыд сжигает его сильнее любой лихорадки, но и она не заставляет себя ждать. Холод приходит не сразу. Сначала становится зябко – он просит принести ещё одно одеяло, потом ещё одно. Но лучше не становится. Он лежит под ворохом шкур и тканей, дрожит мелкой, непрекращающейся дрожью, от которой сводит мышцы. Иль Нам прикладывает к его лбу ладонь и говорит, что у него жар, но Ин Хо совсем не чувствует этого, его тело наполнено бессилием и мёртвенным холодом. Кажется, даже если наследник найдётся, он его уже не увидит. Дыхание его учащается, в глазах темнеет, и мир сужается до размеров кровати; до мучительного ощущения собственного тела, которое горит изнутри, но никак не может согреться. Мейстер опаивает его маковым молоком, только бы он смог уснуть. Иногда ему становится лучше, тогда он ест, слушает отчёты о последних заседаниях Совета. Отвечает жестом чаще, чем словом – разговор забирает слишком много сил. Кивок. Качание головы. Этого достаточно. Вечером после ужина Иль Нам подносит к его губам пиалу со знакомым снадобьем, чтобы он провалился в сон. Оно привычно обжигает горло и через минуту разливается по телу тяжёлым, душным теплом, от которого мысли плывут, смешиваясь в вязкую кашу. Ин Хо ждёт этого состояния. В нём нет тревог, нет страха, нет унижения. Во сне есть только обволакивающая, всепринимающая тьма, и она становится ему приятнее реальности. Изредка он находит силы отвернуться от протянутого ему снадобья, чтобы пробормотать тихое: – Сколько... Иль Нам понимает Он всегда понимает без лишних слов. – Три недели с вашего последнего заседания совета, Ваша Милость. Может, и к лучшему, что нет сил даже чувствовать. Он только глотает, когда ему вливают в рот тёплую жидкость, и закрывает глаза. Маковое молоко делает своё дело – он снова проваливается в спасительное забвение. В тупой, равнодушной тяжести тела страх перед концом умирает, не успев родиться. Сколько проходит между короткими вспышками сознания – час, день, неделя? – он не знает. Просыпается, когда приносят воду, вливают в рот очередную порцию горького молока или супа, меняют пропитанные потом простыни. Сразу после – снова уплывает в темноту, где нет ни боли, ни стыда, ни времени. Он изредка смотрит на свои руки, бёдра, живот – тело больше не меняется. Худоба болезненная, но истощение, словно дойдя до некой отметки, останавливается – зато к пробуждениям и попыткам пошевелиться добавляется боль в животе. Наверное, тело перестало отдавать последние соки тому, что его убивает. Он перестёт думать об этом. О будущем, о троне, о королевствах – всё уходит. Иногда ему снится полёт на драконе и тогда пробуждение ощущается ещё более болезненным, чем обычно. Все его желания утекают лишь к одному: вечному сну, в котором он может быть свободен от оков бренной плоти. В замке жизнь продолжается. Заседания совета, указы, смена стражи – всё идёт своим чередом. Без него. Так будет и дальше, когда его жизнь окончательно угаснет, с одним лишь отличием – Железный Трон займёт кто-то другой. Для него уже совсем не важно – кто именно это будет. В один из дней – утро или вечер, уже нельзя различить – он чувствует, что кровать прогибается под чужим весом. Кто-то садится на край, совсем близко. Сквозь пелену жара и макового дурмана Ин Хо пытается разлепить веки, но те не поддаются, только дрожат ресницы и голова немного склоняется в сторону. Краем сознания он замечает, что никто, даже Иль Нам, не позволил бы себе дерзости вот так бесцеремонно сесть на его постель. Когда глаза всё же поддаются, то в них стоит муть и удаётся различить лишь расплывчатый силуэт, который кажется смутно знакомым. На большее его не хватает – веки снова смыкаются и лишь тяжёлое, сбитое дыхание даёт понять, что он остаётся в сознании. Прикосновение к его руке, лежащей поверх шкур и одеял, ощущается как ожог. Измученное холодом и ознобом тело тянется к этому чувству, пальцы сжимаются с неожиданной силой, Ин Хо ощущает, как от напряжения дрожит его рука и как чужая ладонь безвольно обмякает, позволяя держаться за себя. В этот миг – мир взрывается. Не болью. Не страхом. Чем-то насыщенным, ярким, всепоглощающе сильным – до тянущего чувства где-то внутри грудной клетки и дрожащего судорожного вздоха. Так ощущается облегчение на грани с эйфорией. Холод, въевшийся в кости, сидевший в самой сердцевине его существа, отступает. Его всё ещё бьёт дрожью, колотит теперь от эмоции, а не от борьбы тела; мышцы вдруг слушаются, когда он тянется и второй рукой к спасительному теплу, цепляется пальцами за чьё-то запястье. Делает вдох. И понимает, что впервые за долгое время дышит глубоко; воздух входит в лёгкие легко, словно с груди сняли тяжёлый камень, беспрерывно давивший на него последние недели. Каждая частичка его измученного, иссушенного тела, казалось, тянется к этому прикосновению. Сердце стучит ровнее, сильнее. Кровь бежит по жилам быстрее, несёт живительное тепло. Ин Хо чувствует, как к нему возвращается что-то, что он уже считал потерянным навсегда – сила. Не та прежняя мощь здорового мужчины. Другая. Самая базовая, первичная – способность двигаться, хотеть, быть. Мысли тонут в потоке телесных ощущений, слишком долгожданных, чтобы пытаться думать об их природе. Ин Хо приоткрывает глаза, силуэт над ним плывёт, но склоняется ниже. В нём самом вдруг оказывается достаточно сил для того, чтобы поднять руку и ухватиться за чужую шею. Он тянет – ему поддаются. Щёку обжигает дыханием, прикосновением, колючками лёгкой щетины. Ин Хо жмурится от удовольствия, из груди рвётся почти жалобный всхлип, он слегка вертит головой и трётся лицом о подставленную щёку. Испытывает от этого больше удовольствия и эмоций, чем от любой другой близости, что у него была за всю жизнь. Его пробирает не на физическом уровне, а где-то глубже и мощнее, заставляет дрожать и жадно выпрашивать больше. Ин Хо не может говорить. Слова застревают в горле, сдавленном спазмом благодарности и стыда. Он только жмётся, жмётся к этому человеку, как замерзающий к огню. Прижимается пылающей щекой, вдыхает смутно знакомый запах, такой реальный, почти настоящий. Ладонь протискивается между его головой и подушкой, ложится на затылок – почти обнимает, придерживает. Ин Хо отзывается судорожным, дрожащим вздохом, ёрзает на постели, хватается, куда может дотянуться – за плечи, шею, волосы. Он всё ещё жмурится и жалко скулит от того, как внутри всего оказывается слишком много: глупой радости, облегчения, удовольствия, жажды. – Я здесь, – голос звучит близко, почти у самого уха, дыхание оседает на коже влажным теплом, пускает мурашки по затылку – ладонь тут же гладит, успокаивающе, даже… нежно. – Я здесь, Ин Хо. Я никуда не уйду. Тише, тише... Он бредит от лихорадки, но впервые в этом бреду ему – лучше, чем в спасительном сне. К нему жмутся губы, целуют его лоб, висок, край брови, уголок глаза и он в ответ подставляется. Ин Хо впитывает эти поцелуи так же жадно, как тепло тела, как запах, как звук голоса, который пробивается сквозь маковый туман. Сколько это длится – минуты, часы? Ин Хо не знает. Время снова теряет смысл. Есть лишь: близость, ладонь на затылке, бессвязное и успокаивающее бормотание над ухом. И постепенно, очень постепенно, сквозь пелену блаженного забытья начинает пробиваться мысль. Острая, холодная и отрезвляющая. Слишком реально. В его лихорадочных снах никогда не было этого. Тяжести чужого тела, запаха, слишком реалистичных ощущений на собственной коже. Голоса, который он, к своему ужасу, наконец узнаёт. Ин Хо замирает. Пытается сфокусировать взгляд на пространстве перед собой, наконец видит балдахин над постелью, знакомое убранство комнаты и слишком знакомый темный затылок на периферии. Он упирается рукой в чужое плечо, давит слабо, но достаточно, чтобы Ки Хун немного отстранился и приподнялся, поймал его взгляд. Теперь Ин Хо видит его – чётко, ясно, без марева и тумана. Усталые глаза, тени под ними, лёгкая небритость, взъерошенные волосы. Реальный и настоящий. Ки Хун смотрит на него сверху вниз, опираясь на локоть, и его ладонь с затылка соскальзывает на его лицо, большой палец гладит скулу, проводит по нижнему веку. Жест до обидного нежный, до унизительного успокаивающий. Осознание приходит, холодное и беспощадное: Ки Хун здесь. Сидит у постели, гладит его лицо, и он сам своими жалкими реакциями на близость выпросил эти бережные прикосновения. Стыд накатывает волной, сдавливает горло, но сил оттолкнуть нет. Рука, что до этого отталкивала – безвольно падает на постель, из груди вырывается задушенный жалобный звук. Разум кричит о том, что ему нужно воспротивиться, оттолкнуть, сказать или сделать хоть что-то, но не принимать эту непрошеную заботу. Но тело, только что ожившее, отказывается подчиняться. Ки Хун снова целует его в лоб, шепчет в самую кожу: – Тише, всё хорошо. Тише… Ин Хо закрывает глаза и остаётся лежать. Даже тогда, когда Ки Хун обнимает его, продолжая говорить весь этот бред – он не может ответить, только безвольной куклой оставаться в его руках и мириться с происходящим. Он не принимает эту непрошеную, невыносимую, необходимую нежность – но вынужден её терпеть. И всё то время, что глупое тело льнёт к нему, насыщаясь теплом, Ин Хо думает лишь об одном: выкинуть его за дверь. Сразу же, как только сможет пошевелиться. Он не скажет ему «спасибо». Он скажет «пошёл вон». Как только сможет.