Стеклянный змей и Тёмная лошадка

Красный, словно конфета, паровоз пыхтел, точно нетерпеливый конь в стойле, когда юный Том Риддл сошёл с «Хогвартс-Экспресса». Шерстяные рукава формы, которую заставляли носить всех воспитанников приюта Вул, царапали его худые руки, а потрёпанный старый чемодан громыхал следом за пятками. Он старательно удерживал на лице маску холодного равнодушия, но внутри сердце раскололось, точно яйцо, выпавшее из гнезда, и теперь лежало раздавленным на грязном полу вокзала. Двенадцатилетний мальчик решил оставить его там: быть может, если достаточно долго игнорировать боль, она обрастёт жёсткой шерстью, как в той страшной сказке, и тогда он вообще перестанет что-либо чувствовать. Он думал, что закалился, что стал сильным в приюте, где на него нападали со всех сторон — отвратительная матрона и глупые магловские дети. Где его учила тьма ночей, а засыпать его убаюкивали змеи. Но он ошибся. Если бы он действительно окреп там, то никогда не позволил бы себе открыться миру магии. Был бы готов к тому, что даже среди себе подобных его будут отвергать как нечто иное, нечистое. Какая, в сущности, разница между «уродом» и «грязнокровкой»? Много лет назад, когда ему было всего пять, одна из семей, пытавшихся его усыновить, рассказала ему историю. О сломанной фарфоровой кукле, которую добрый старый мастер кукол вытащил из мусорного бака, принёс домой, починил и стал обращаться с ней как с сыном, которого у него никогда не было. А когда работа была закончена, кукла превратилась в самую красивую и ценную во всей округе. Эта история надолго засела в нём. Вонзилась в подсознание, точно заноза. Жестокая надежда, что где-то там, за пределами его жизни, существует мастер кукол и для него. Но такого мастера не существовало. Теперь он это знал точно. Сказки — для тех детей, у кого впереди есть свет, к которому можно стремиться. У кого есть родители, которые их любят. У него этого не было. Он был сломанной куклой, которую никто не спасёт. Куклой, которую бросят в печь вместе со всем остальным мусором мира — если только он сам не найдёт способ спастись. И, возможно, он найдёт. После того, как правда перестанет причинять боль. Том старался не смотреть по сторонам, покидая платформу 9¾ и направляясь к выходу из вокзала Кингс-Кросс. Не смотреть на чистокровных с их холодными публичными обещаниями будущей частной нежности. Не смотреть на маглорождённых и полукровок, чьи родители обнимали их, засыпали вопросами и обещаниями любимого ужина. Не смотреть на других детей — смеющихся, улыбающихся, окружённых друзьями, которых у него никогда не будет. Урод. Урод! Чудовище. Зло! Когда он был ещё совсем маленьким и едва умел писать своё имя, когда ещё не понимал, что то, что он делает, — это магия, он мечтал о собственной семье. О том, что настоящие родители найдут его — что он оказался здесь только потому, что они потеряли его и теперь отчаянно ищут. Или что его усыновят новые родители. Когда ему удавалось раздобыть бумагу и что-нибудь для рисования, он изображал дом и семью, о которой мечтал. Красивую мать, которая будет петь ему по ночам. Доброго и красивого отца, который будет играть с ним в мяч во дворе, на которого можно будет смотреть снизу вверх и подражать ему. Может быть, даже какое-нибудь животное — например, собаку. После того, как его во второй раз вернули в приют Вул, он перестал рисовать. Когда он, пройдя полгорода, добрался до унылого здания приюта, миссис Коул уставилась на него так, словно он вернулся с окровавленным ножом в руках, а не со старым чемоданом, но ничего не сказала. Он поднялся по лестнице в свою комнату, закрыл за собой дверь и рухнул на кровать. Ржавый металлический остов койки заскрипел под его весом. Он свернулся калачиком поверх жалкого подобия матраса, даже не пытаясь снять ботинки, и позволил всему, что так долго сдерживал, обрушиться на него. Вечером он не собирался спускаться к ужину и знал, что никто не придёт его искать. Он мог бы умереть здесь, наверху, и никому не было бы дела. Гораздо разумнее было бы потратить время на то, чтобы выковать вокруг себя самую твёрдую скорлупу перед началом следующего учебного года, чем пытаться прогрызать чёрствый хлеб, если он хотел не просто выживать в Слизерине, а добиться чего-то большего. Но для этого сначала нужно было избавиться от накопившихся эмоций. Закусывая рукав рубашки, чтобы не издавать слишком громких звуков, он позволил себе заплакать. Давясь от стыда даже за закрытой дверью, пока слёзы жгли глаза, а тело тряслось, точно лист на зимнем ветру. Он был ребёнком — слабым, никчёмным — и ненавидел себя за это. Том так сильно хотел стать сильным, был полон решимости сделать себя сильным как можно скорее, и всё же никогда в жизни он не чувствовал себя более уязвимым, чем в этот момент. Возможно, он задремал. А возможно, погрузился в странное, болезненное наваждение, потому что в следующее мгновение он обнаружил, что сидит у кого-то на коленях. Его покачивали на руках. Мужчина — это чувствовалось по запаху гуталина для обуви, дорогого одеколона и глубокому, тёмному тембру голоса, который напевал бессмысленное утешение. Ровный стук сердца отдавался в ухе. Было тепло. Сон. Должен быть сон. В приюте о нём никто не заботился, да и мужчин там вообще не работало. А если бы кто-то пришёл усыновить ребёнка — тем более старше трёх лет, — матрона сделала бы всё возможное, чтобы выставить его самим Дьяволом. Тем самым Дьяволом, в которого она его превратила. Если это сон — он возьмёт от него всё, что можно. Утешения в его жизни было мало — даже от собственного подсознания, — а потому не важно. Это ничего не изменит в общей картине. Ничто из этого не настоящее. Он обхватил руками тонкую талию мужчины и уткнулся лицом в бок его шеи. Вдыхая его запах, постепенно переводя слёзы в тихие всхлипы, наслаждаясь осторожными, почти неумелыми касаниями длинных пальцев в своих волосах. Движения были неловкими, словно человек не привык дарить такие жесты, но это не имело значения. Это было одно из немногих воспоминаний о добром прикосновении, и Том прильнул к нему ближе. Несмотря на жгучее желание узнать, как выглядит этот странный мужчина, он не открыл глаз: он был уверен, что стоит посмотреть — и всё исчезнет. А он пока не хотел этого. Ещё нет. — Всё в порядке, младший, — голос был гладким баритоном и отдавался в ухе, прижатом к плечу. — Всё в порядке. — Мистер Риддл, боюсь, я не могу позволить вам задерживаться в приюте после того, как ваше дело завершено! Визгливый, заезженный голос матроны разорвал почти нереальную тишину комнаты. Глаза Тома распахнулись, тело мгновенно напряглось. Он отстранился — руки, обнимавшие его, разжались, позволяя это сделать, — и посмотрел на мужчину, который стоял на коленях перед ним. Те же тёмные кудри, орлиный нос, резкие скулы и подбородок, которые появятся у него самого, когда окончательно сойдёт детская пухлость — та малая её часть, которую удалось накопить между военными карточками и скудным питанием приюта Вул. Единственное явное отличие, помимо возраста, — глаза другого мужчины, сузившиеся в взгляд, способный резать стекло, были цвета грозового неба. — Я не собираюсь задерживаться, но, ради всего святого, вы действительно ожидали, что я просто вытащу его отсюда за шкирку? Как вы вообще можете называть себя матроной — трезвой или пьяной, — если у вас даже нет самого элементарного инстинкта утешить плачущего ребёнка? Его отец! Это был его отец! Отец вернулся за ним! Он здесь… и он магл? Его отец — магл. Как он может быть маглом? Он должен был быть волшебником! Обязательно должен. Его мать не могла быть ведьмой — иначе она не умерла бы! Не бросила бы его. Но почти весь год он провёл в библиотеке Хогвартса, разыскивая хоть какое-то упоминание фамилии Риддл. Перечитал все книги, хоть как-то связанные с родословными. И ничего не нашёл. — Тратить деньги приюта на водку вместо необходимых средств и ремонта! Напиваться среди бела дня! И при этом служба по защите детей всё ещё считает вас пригодной руководить детским домом? — он резко поднялся, отряхнул пыль с колен и выпрямился во весь рост. От него исходила властность, которую Том прежде приписывал только чистокровным лордам древних и благородных родов. — Вам повезло, что меня интересует лишь одно — забрать сына домой, а не требовать возмещения за то, вне всякого сомнения, отвратительное обращение с ним. Иначе, клянусь, когда я с вами закончу, вас не сочтут годной даже на управление собачьим приютом! Женщина съёжилась перед ним, точно сорняк перед огненным дыханием разъярённого дракона. Том наблюдал с интересом: упрямое семя надежды всё-таки сумело пробиться в его груди. Возможно, этот человек не окажется таким уж плохим. Миссис Коул сжала губы в тонкую бледную линию, но промолчала. Отец повернулся к нему и указал на потрёпанный чемодан. — Это твоё? Том кивнул — ком в горле всё ещё был слишком велик, чтобы доверять своему голосу. Он уже и так расплакался на глазах у мужчины и не хотел позориться ещё больше. — Есть что-нибудь ещё, что ты хочешь взять с собой? Всё, что у него было, уже лежало в чемодане или находилось при нём — и почти всё было чужим, из вторых рук. Том покачал головой и поднялся на ноги; рука на плече остановила его попытку взяться за ручку чемодана. — Для таких дел у нас есть прислуга, младший. Отец посмотрел мимо миссис Коул в коридор, на пожилого мужчину, которого Том раньше не заметил. — Возьми его чемодан, Филип. — Конечно, мастер. Когда мужчина в белых перчатках поднял чемодан, Том уставился на него. По тому, как одевался и вёл себя его отец, было ясно, что он богат. Но иметь слуг? Магловский эквивалент домовых эльфов? Та самая кровь, которую он месяцами проклинал за страдания, причинённые ему другими слизеринцами, та самая кровь, из-за которой его называли «грязным», возможно, станет тем, что сделает его кем-то хотя бы в одном из двух миров, на которых он стоял так неуверенно. Пусть даже не в том, в каком ему хотелось бы. Придётся посмотреть, как всё сложится. Если жизнь — и особенно последние события — чему-то и научила Тома, так это не доверять. Ни людям, ни возможностям. Мужчине придётся ответить за многое. За целых двенадцать лет. В первую очередь — где, чёрт возьми, он был всё это время и хватит ли у него духу оставить сына у себя. Том не удостоил матрону даже взглядом, проходя мимо неё. Его отец тоже. Мужчина повёл его вниз по лестнице, мимо глаз других воспитанников — Том усмехнулся, проходя мимо Билли Стаббса, — и прочь из приюта Вул. Филип уже уложил вещи в багажник чёрного «Роллс-Ройса», стоявшего на улице, и теперь держал открытой заднюю дверь. Отец жестом предложил ему садиться первым. Том забрался внутрь на своих ещё коротких конечностях, устроился на одном из сидений и принялся украдкой осматриваться. Внутри спортивного автомобиля пахло ухоженной кожей и всё тем же одеколоном отца. Старший мужчина закрыл заднюю дверь, опустил стекло, впуская прохладный вечерний воздух, и без лишней торжественности — но с явным волнением, которое Том ощутил всем существом, — мощный мотор зарычал. Машина плавно отъехала от тротуара и выехала на лондонские улицы.