В твоих глазах я нашёл свой Рай

***

Твердят, что время лечит —

Нет, время — жалкий врач —

С годами скорби крепнут —

Как жилы старых кляч —

      Сиэль слушал монотонный голос своего психотерапевта, прикрыв глаза. Время неизменно шло — с той невероятной быстротой, присущей только ему. В декабре будет три года с тех пор, как Сиэль потерял всё, что ему было дорого, а он не был уверен, что рана, возникшая в тот день, начала затягиваться хоть чуть-чуть. Сеансы психотерапии не помогали. Но дело было не в том, что мистер Кривен нанял ему плохого специалиста, напротив, он постарался отыскать лучшего в Лондоне; скорее, в самом сознании Сиэля. Куда легче лечить рану, когда ты точно знаешь, как она появилась. А Сиэль, как ни старался, вытащить вечер того дня из головы на поверхность не мог — говоря коротко, он не помнил ничего, что могло бы помочь ему и психотерапевту двигаться дальше. Подсознание блокировало практически все двери к вечеру того трёклятого четырнадцатого декабря — как иронично, что именно этот день был днём рождения Сиэля и его погибшего брата-близнеца. Надо ли говорить, что с тех пор Сиэль не празднует дни рождения? Ему казалось, это будет равносильно насмешке над ушедшей в мир иной семьёй. Даже если он переступит боль и решится провести этот день не за шторами скорби, в голове — он был уверен — будут появляться совестливые мысли на тему того, как он может веселиться, когда его родные в этот день навсегда утратили не то, что возможность веселиться, они утратили возможность жить. Сиэль верил, что похоронил себя вместе с ними. А то, что от него осталось, должно было послужить для мести тому, кто и виновен в произошедшем. Ни больше, ни меньше. — Сиэль, ты слушаешь меня? Парень распахнул ресницы и взглянул на женщину, что пристально рассматривала его, видимо, уже несколько минут. — Нет, — честно ответил он. Мисс Симмонс вздохнула и отложила блокнот. — Сиэль, я понимаю, что ты уже не веришь в результативность наших встреч, но давай признаем — если ты не будешь стараться, то и продвижения не будет абсолютно, — Матильда всплеснула руками. — А оно вообще было? — хмыкнул парень, разминая плечи и шею. — Я не могу вспомнить, мисс Симмонс. Тот вечер в моей голове скрыт поверхностью океана — тёмного и наверняка глубокого. — Так, может, нужно уже нырнуть? — мягко спросила женщина. Сиэль неопределённо мотнул головой и отвёл взор. — Я боюсь, — признался он. — Я верю, Сиэль, но одно дело проработать травмы, связанные с потерей близких, и другое — травмы, появившиеся от того, что именно мог ты увидеть в тот злополучный час — прости меня за бестактность, но это могут быть и трупы близких, и какие-то слова, сказанные кем-то из них. Что угодно, — Матильда взяла стакан со своего стола и, покрутив его в руках, отпила. — И за эти годы, что я работаю с тобой, Сиэль, я уяснила то, что ты желаешь мести всем, кто причастен к смерти твоих родителей и брата… Сиэль мысленно добавил: «И тёти Анджелины, получается, тоже». Матильда же продолжила, встав с кресла и подойдя к Сиэлю: — И, может быть, я сейчас скажу не то, что должен говорить психотерапевт своему пациенту, но задумайся — быть может, воспоминания того, что тогда произошло, смогут в будущем тебе помочь. Из кабинета мисс Симмонс Сиэль вышел, глубоко засев в своих мыслях. Не то чтобы она она сказала ему нечто удивительное — он прекрасно осознавал это и сам, — и тем не менее мыслительный процесс в голове было уже не остановить. Он действительно старался вспомнить тот день. Нет. Даже не день — именно тот момент, когда всё произошло. Ведь утро и какую-то послеутреннюю часть того дня он помнил достаточно хорошо. Сиэль никогда не любил просыпаться рано утром и то же самое мог сказать о своём брате, но не проснуться рано в день своего рождения было бы, наверное, почти преступлением. Солнце — слишком яркое для зимнего месяца — умудрилось проникнуть в их спальню даже сквозь плотные шторы и, играючи, замерло на юных и спокойных лицах, заставляя мальчиков постепенно просыпаться — читая вчера какой-то очередной детектив до поздней ночи, они снова уснули в одной кровати, как случалось довольно часто. Ни Винсент, ни Рэйчел не были против, считая, что в детстве мальчикам можно и даже нужно провести как можно больше времени вместе, ведь во взрослой жизни у них уже не будет таких возможностей. О, кто бы знал, что взрослая жизнь наступит чрезвычайно быстро и только, увы, для одного из них. «Не спишь?» — хриплый со сна шёпот брата до сих пор проносится в памяти как что-то недавнее, реальное. Сиэль знает, что больше никогда не услышит этот голос. Знает, но не верит. «Не сплю», — Сиэль помнил, как открыл глаза и взглядом сразу же встретился с солнечными лучами. Тогда ему ещё не нужно было бояться раздражений и слезливости. Тогда он, в принципе, мало чего боялся… Сиэль замер на выходе из здания, куда его отвозили пару раз в месяц к мисс Симмонс, и подставил лицо прохладному ветру. Сегодня погода радовала Лондон меньше, нежели вчера, но именно такую осень и любил Сиэль — прохладную, мрачную и тоскливую — куда больше олицетворяющую его, нежели это делала погода тёплая, предполагающая душевный покой и радость. Гуляющие по небу тучи успешно закрывали солнце, и Сиэлю не нужно было беспокоиться за глаза. Впрочем, сегодня про повязку забыто не было. По-хорошему, после сеанса ему стоило позвонить мистеру Кривену и сказать, чтобы тот направил к нему машину (тот не особо одобрял поездки на такси — не доверял), но, оглядев по-приятному шумный город, деревья с облетающими листьями и подсыхающие на асфальте лужи, он решил воспользоваться шансом прогуляться в давно желанном одиночестве. В руке юноши была трость, на которую ему при ходьбе иногда приходилось опираться. Сам он не считал это чем-то взаправду необходимым, ведь повреждённое колено проявляло себя не так часто, но было что-то ужасно пафосное в том, чтобы ходить по Лондону с тростью, будто бы он — аристократ из какого-то девятнадцатого века, и именно по этой причине споров с Адрианом, желающим, чтобы его воспитанник обязательно брал трость, если выходит за пределы приюта, не было. Хотя, конечно, может быть, в глазах обычных англичан он выглядел всего лишь забавным чудиком — не многие могли заметить иногда возникающее прихрамывание. Волновало ли это Сиэля? Ничуть. Хромота в любом случае должна была окончательно сойти ближе к ноябрю — ещё летом ему сделали операцию. Единственным побочным эффектом было то, что его рост уже вряд ли когда-нибудь сильно изменится, потому Сиэлю стать высоким, например, как его покойный отец, совершенно точно было не суждено. Знание этого породило у Сиэля любовь к обуви на относительно немаленькой подошве, потому выражение Долл о каблуках и не было таким метафоричным, как могло показаться сначала. Путь до приюта был не самым близким — Матильда работала отнюдь не в Челси, где «Атлантика» была расположена, и Сиэль знал, что в какой-то момент всё равно устанет и позвонит Адриану, но сейчас это было совсем неважно. Иногда забывая о трости, Сиэль просто нёс её в руке, и, наверное, это делало его образ ещё забавнее. Разглядывая витрины магазинов, людей и машины, Сиэль медленно шёл вперёд. Так и не сумевший успокоиться разум как-то сам снова скатился в воспоминания того самого дня. Мама и отец уже, разумеется, не спали, когда мальчики, умытые и переодевшие пижаму, спустились из своих спален, не без восторга разглядывая украшенный только для них дом — ещё вчера этого всего не было. Сиэль замер посреди тротуара и, прикрыв глаза, вздохнул. Это всегда было тяжело и больно — вспоминать их. Рэйчел и Винсент были хорошими родителями, уж это Сиэль мог сказать с уверенностью. Они всегда казались ему нашедшими друг друга родственными душами. Со стороны, тем, кто никак не касался их семьи, наверное, они казались абсолютно разными людьми, противоположностями. Винсент — занятой, строгий и довольно циничный человек; Рэйчел — воплощение доброты и нежности, ранимая до мозга костей девушка… Сиэль не раз слышал от матери, что её отговаривали от женитьбы с их отцом — люди считали, что её характер его не потянет, но все эти предрассудки теряли смысл, когда они были вместе. Винсент всегда говорил им с братом, что весь мир — это океан, подверженный штормам, он сам — корабль на просторах этого неспокойного океана, а Рэйчел и они — его гавань, в которую он приходит, зная, что там наконец-то встретит покой и уют. Если истинная любовь существовала, то Сиэль считал, что они с братом смогли стать детьми этой самой истинной любви. «С добрым утром, мам, пап!» — он тогда влетел в объятия Рэйчел, а брат — Винсента. Семья семьёй, но в глубине души Сиэль всегда признавал то, что ему ближе мама, читавшая им в детстве сказки и продолжающая целовать их в лоб, несмотря на очевидное взросление, нежели отец, у которого одним из хобби было напомнить им обоим о том, какой он великолепный (с чем никто, собственно, и не спорил) и что они просто не могут не повторить его путь — это считалось у него за прекрасное наставление. У брата, кажется, было наоборот — он тянулся именно к Винсенту. Именно он должен был стать тем, кто сменил бы однажды в Винсента в управлении компанией. Ему — а не Сиэлю — суждено было возглавить «Фантом». В двенадцать лет Сиэль без раздумий бы сказал, что никогда и ни за что возьмётся за бразды правления — рассудительный и горделивый брат подходил на эту роль куда больше. Но в его тринадцать выбора уже не было. «Как мы проведём этот день?» — они задали этот вопрос родителям одновременно и рассмеялись. Несмотря на многие явные различия в характерах, иногда всё же проявлялось что-то эдакое, как любили они говорить, близнецовое. Фразы, сказанные одновременно или логично законченные друг другом, успешно вписывались в это понятие. «Какие торопыги», — с толикой удивления, но без всякой строгости пожурила их мама. Словно не распланировала день ещё примерно где-то за месяц. Причём не до этого дня рождения, а до рождения мальчиков в целом. Им никогда не приходилось сомневаться, желанные они или нет. Любовь, внимание и забота, которыми их окружили с детства, просто не давали шанса хоть как-то этим сомнениям расплодиться. Сиэль хорошо помнил… Помнил, как они завтракали — как он, не устояв перед грустно ткнувшимся ему в колено мокрым собачьим носом, снова, как бывало почти каждое утро, незаметно скормил Себастьяну пол своего завтрака — сам он всё равно не любит ветчину; помнил, как Рэйчел весело щебетала — и иногда он действительно сравнивал свою матушку с птицей, — о том, как весело они проведут этот необыкновенный день, а затем Винсент, хитро поблёскивающий своими и без того хитрыми глазами, вышел на пару минут из столовой, а затем вернулся, держа в руках огромную коробку, перевязанную бинтом. Сиэль также помнил и то, как он и брат с визгом выскочили из стола и подбежали к отцу, и помнил, с каким лёгким укором Рэйчел глянула на Винсента — она не хотела прерывать завтрак мальчиков, но, не умея злиться (по крайней мере на родных), встала из-за стола тоже и с короткой улыбкой подошла к ним. Сиэль помнил, что походка мамы всегда была невыносимо волшебной — помните, он сравнивал Рэйчел с птицей? Этой птицей однозначно был лебедь. Она почти плыла — изящно и нежно. Хотя раньше порой — когда они были помладше — она пускалась вместе с ними играть, например в догонялки или прятки, и тогда, конечно, походка теряла свою лебединую лёгкость, вместе с тем обретая какую-то детскую непосредственность — что делало её к ним всегда ещё ближе. В коробке оказалась игра — и мальчики, разглядывая огромную детальную карту Лондона, с объёмными декорациями, читая длинную инструкцию и с увлечением переглядываясь, понимали, что это было разработкой самого Винсента — специально для них. Что могло сделать беззаботных мальчиков ещё счастливее, чем они были, если не тот факт, что их отец — один из директоров лучшего в Англии концерна по производству детских товаров — сидел днями напролёт, откладывая дела, над тем, чтобы придумать для них — и только для них — игру, непременно связанную с расследованиями, сложными загадками и Викторианской Англией, зная, как его мальчики это любят? Наверное, ничего. Да и без маминой фантазии не обошлось точно — сюжет игры с интересным, интригующим названием «Тёмный дворецкий» наверняка писала она. Когда ты ребёнок богатых людей, последнее, что ты желаешь — это какая-то пустяковая дорогая вещь. Смысл подобного подарка сводится к нулю, ведь ты и так всю жизнь получаешь всё дорогое и качественное. Но… Когда подарок — это то, во что совершенно точно вкладывали душу, на сердце и где-то даже глубже становится тепло. Сиэль помнил и то, что они с братом хотели опробовать эту игру прямо там — в столовой, на что мама, смеясь, покачала головой: «Эй, а как же запланированное веселье? В «Дворецкого» и вечером сыграть можете». И они действительно решили отложить игру до вечера. Но вечер настиг их всех совсем не тем, каким его ожидали. Они с братом не смогли сыграть в «Дворецкого». Сиэлю вообще пришлось забыть о том, что такое игры. Для него — для него одного — настала пора жестокой и взрослой реальности. Сиэль — из настоящего — вздохнул. Он давно присел на какую-то скамью и сейчас туманным взглядом смотрел в небо. Он не плакал, хотя боль от потери никуда не уходила и ни на грамм не становилась тише. Просто слёз уже внутри совсем не было. Он их выплакал ещё тогда — в той больнице, где очнулся, где ему обо всём и сказали. Говорят, время лечит. Может быть. Но тогда из него выходит никудышный врач. В декабре будет три года… Три невыносимых года… страшное число. Сиэль дрожащими пальцами откинул чёлку. Если время и было врачом, то с садистскими наклонностями. Иначе то, что ему от воспоминаний лишь становилось больнее, а ночные кошмары, пусть и ставшие появляться реже, по-прежнему мучили его, он объяснить не мог. После завтрака они всей семьёй выдвинулись в город — заехали в кафе, в кино… куда-то ещё. День был прекрасным. День был восхитительным. Он не должен был завершиться так болезненно и отвратительно. Но Сиэль помнил, помнил, чёрт возьми, момент, когда день — такой прекрасный и восхитительный — свернул не туда. Где они тогда были уже? Кажется, гуляли вместе по зоопарку. А может, это был просто парк. Неважно, это не играет роли. Просто он помнил, как у Винсента зазвонил телефон и как он, клятвенно пообещавший им утром: «Сегодня — никакой работы», скривил лицо, на миг став вдруг таким старым и уставшим. Сиэль помнил, как он отошёл от них и долго-долго разговаривал по телефону, и всё время на них оглядывался. Казалось, он хотел сорваться и накричать на собеседника. Сиэль впервые видел своего отца таким несдержанным и злым. Рэйчел, стоявшая рядом, пыталась отвлечь их, что-то звонко рассказывала, но Сиэль уже этого не помнил — он помнил лишь беспокойство во взгляде матери, когда она смотрела на отца. А потом он подошёл к ним и сказал — так непривычно тихо, — что им пора домой. Кроваво-красный закат, на который они с братом смотрели из машины отца, безусловно говорил о том, что завтра ударят морозы. А ещё — то, что завтра наступит только для одного из них. И Сиэль… больше ничего не помнил. Больше ничего… А вспомнить — и в этом Матильда, конечно, была права — было необходимо. Ведь то, что тогда произошло в их доме… не знал никто, а гипноз психологов на нём странным образом не работал. Всё, разумеется, списали на пожар, который действительно случился в тот вечер — и, стоя вместе с тётей Анджелиной после выписки напротив обугленного пустого здания с выбитыми стёклами, которое когда-то было его родным домом, Сиэль разрешил заплакать себе снова — в последний раз. А рядом стояла тётя Анджелина и сжимала его ладонь, настолько сильно, что было даже немного больно. Но Сиэль знал, что в душе она плачет вместе с ним. Пожар… Нет, Сиэль не верил в просто пожар. Как и в неисправность техники в их доме, как и в то, что записи с камер сами по себе пропали. Не верил и в то, что тот звонок был лишь совпадением. Сиэль вообще много во что не верил. Особенно, знаете, не верил в Бога. Крестик с груди он сорвал тогда, когда стоял на пепелище. И от знания, что была бы рядом мама — истинная христианка — то отругала бы его за такое действие, становилось тошно. Но верить в Бога после случившегося было бы абсурдом. И пусть Сиэль отвергал это всё, глядя сейчас в небо, он думал о том, что, может быть, загробная жизнь действительно существует. И если это взаправду так, то единственное, во что он хочет верить, — это то, что его близкие обрели свой Рай. Может, тётя Анджелина смогла встретиться со своей любимой сестрой, с её мужем и племянником, и рассказать им о том, как они с Сиэлем по ним скучали, как больно было приходить к ним на могилы и класть цветы — белые лилии, — как… Жаль, что у него так уже не получится. Его Раем была его семья. А без них жизнь потеряла смысл. Это не были просто громкие слова — смотреть на жизнь, как раньше, беззаботным взором действительно больше не выходило. И, честно, надежды на то, что мир для него когда-нибудь снова окрасится в яркие тона, на самом-то деле не было совсем. Помедлив, парень достал телефон. Бездумно повертев его в руках, он всё-таки позвонил Адриану — идти уже не хотелось, на плечи навалилась усталость. И Сиэль хотел, пожалуй, только оказаться в тёплом месте. Подальше от воспоминаний и всего прочего. Может быть, приют был клеткой. Но пока эта клетка спасала его от мира, Сиэль не против был в ней сидеть. Впрочем… Сидеть в этой золотой клетке Сиэлю оставалось совсем недолго. Сидя в машине, посланной Адрианом, он смотрел в окно и снова вспоминал, но уже не свою семью, а вчерашнюю встречу с теми, кто должен… Ох, нет, конечно, они не заменят ему семью и, собственно, даже не планируют это делать. Сиэлю не стоит забывать о том, что всё это делается ради его блага и блага семейного бизнеса, а самое главное, для того, чтобы он наконец-то смог стать тем, кто найдёт виноватых. В общем, потерпеть он уж как-нибудь сумеет. На самом деле всё не было столь плохо, как он ожидал. Да, Клод Фаустус даже не пытался делать вид, что ему нравится идея усыновления Сиэля. Он не обладал активной мимикой и в целом весь разговор соблюдал нейтральное выражение лица, но то, как порой он кривил уголки губ и поправлял очки, заставляло Сиэля усмехаться. «Только из-за старого долга перед тобой, Кривен», — Клод вчера так и сказал Адриану. Сиэль его не осуждал и всецело понимал. Не все будут прыгать от радости от того, что приходится брать под свою ответственность какого-то ребёнка, особенно — ребёнка того, с кем твои отношения оставляли желать лучшего. Сиэль бы даже сказал, никто не будет. Ханна оказалась куда приятнее своего мужа. Она всячески пыталась как-то погладить Сиэля, поправить ему волосы, воротник и всё время коротко улыбалась. Эта по-матерински нежная улыбка почти тронула сердце Сиэля. «Мы все понимаем, что это усыновление — необходимость, а не чьё-то из нас желание, но, знаешь, Сиэль, тебе не будет плохо у нас, и я даже смею верить, что ты подружишься с нашим сыном. Он одинок…» В тот момент лицо Ханны на секунду погрустнело, но она быстро вернулась в обратное состояние и снова обратилась к Сиэлю: «Мы вряд ли заменим тебе семью, и это факт, но есть вероятность, что ты найдёшь в кругу нашей семьи кого-то, кто поймёт тебя, кто, возможно, станет близким тебе человеком…» Сиэль, признаться, даже заинтересовался. Клод, когда Ханна заговорила об их сыне, зыркал на неё ещё более мрачно, и Сиэлю вдруг подумалось, что он не любит этого ребёнка. Это показалось Сиэлю диким. Все условия они тоже сумели обсудить вчера. По закону усыновители имеют полное право пользоваться наследством усыновлённого ребёнка, но Клод Фаустус подписал договорённость, что все те деньги, которые он возьмёт со счёта Фантомхайвов, будут направлены только на Сиэля, к компании он также не будет прикасаться. Да и было бы нелогично обратное. Компания Клода состоит в концерне с «Фантом», вряд ли Фаустус страдает от безденежья или — тем более — безделья. Фамилию также не нужно будет менять. «У нас в семье, знаешь, фамилии особо не играют значения», — пояснила Ханна, и Сиэль, конечно, вспомнил, что у неё самой фамилия не Фаустус, а Анафелоуз. Возможно, это был актёрский псевдоним, прижившийся с годами, Сиэль не знал, но в любом случае очень порадовался тому, что останется Фантомхайвом. Он не представлял себя с какой-то другой фамилией и одна мысль о том, что ему пришлось бы стать Фаустусом или кем-либо ещё, заставляла его передёрнуть плечами. «Фантомхайв» звучало гордо, величественно и… по-родному. Все формальности, оформление документов и прочее должно было занять не больше двух недель, и за эти время Сиэлю нужно было свыкнуться с мыслью, что в его жизнь снова приходят перемены. В прошлый раз — то есть почти три года назад — пришедшие перемены перевернули его жизнь с ног на голову и сломали его. Те перемены не принесли хорошего — только пустошь в сердце и боль в душе. Что принесут эти перемены, Сиэлю оставалось только гадать и надеяться, что хуже, чем было в прошлый раз, уже не будет. В конце концов, в эту семью он идёт на два долгих года. Так или иначе — но ему к ним и им к нему придётся привыкнуть. От чего-то в голове раз за разом звучала фраза Ханны: «…ты подружишься с нашим сыном… есть вероятность, что ты найдёшь в кругу нашей семьи кого-то, кто поймёт тебя, кто, возможно, станет близким тебе человеком…» Глаза её, очень печальные и добрые, всплывали в памяти тоже. Сиэль усиленно напрягал мозг, стараясь вспомнить хоть что-нибудь о семье Фаустус-Анафелоуз, но до своих тринадцати он мало интересовался коллегами отца, да и из-за плохих взаимоотношений Клода и Винсента пересечений с этой семьёй просто не было — он мог расплывчато рассказать немного и о Ханне, и немного о Клоде, но сын... Об их ребёнке ему не приходиломь слышать, посему выходило, что раньше они и вправду не были знакомы. Ханна разожгла в нём огонь любопытства и — стыдно признаться — какую-то всё-таки надежду, и Сиэль, сам того не очень осознавая, начал ждать окончания оформления документов. Ведь кто, в самом деле, не хочет быть понятым и принятым? Сиэль в глубине души очень хотел. Доехав до приюта, он механически поднялся в свою спальню и, не переодеваясь, а только сняв повязку и обувь, плюхнулся на кровать. Грелль, кажется, что-то бурчал, но Сиэль не слушал. Он смотрел в белый потолок и думал, думал, думал… Пожалуй, он хотел познакомиться с этим их одиноким сыном. И, пожалуй, это было странно — Сиэль впервые ощущал такое настойчивое желание встречи с каким-то человеком. Подумать только — с человеком, которого он даже в глаза не видел… «Главное, не строить никаких ожиданий», — напомнил себе Сиэль. Сиэль, может быть, когда-то ожидал, что увидит Рэйчел с седыми волосами… Или, может, ожидал, что станет дядей — для детей брата. Он, может… Ожидания почти никогда не сбываются, не так ли? — Эй, Грелль, да или нет? — он резко повернулся к соседу. Тот вынул наушник из уха и, подняв брови, ответил: — Предположим, да. А что? — Да так, загадал кое-что, — Сиэль отвернулся снова и прикрыл глаза. Он совсем не хотел строить ожиданий, но он загадал «Станет ли сын Ханны и Клода тем, кто меня поймёт?» и Грелль ответил: «Да». И ожидания начали строиться сами. Сиэль несколько недовольно подумал, что за две недели эти ожидания построятся в его голове в огромный город. Осталось гадать — разрушит сын Клода и Ханны этот город или всё же нет?