Дневник Гермионы (никогда_не) Малфой

18 августа. Почти пятый курс

Хогвартс в августе совсем другой. Я знала это теоретически, но не была готова к тому, насколько он пустой на самом деле. Без голосов, без спешки, без привычного шума. Лестницы двигаются лениво, как будто им тоже некуда торопиться. Портреты переговариваются вполголоса, а некоторые и вовсе делают вид, что спят. Даже воздух здесь кажется более прозрачным. Я вернулась раньше "ради учебы", кто бы мог подумать. В библиотеке есть несколько разделов, к которым мне редко удаётся подобраться во время учебного года, и в целом так много всего, к чему не прикасалась моя рука. Профессор Дамблдор не возражал, родители тоже. На самом деле мне просто хотелось побыть одной. Первые дни я почти ни с кем не пересекалась. Пара старшекурсников, дежурные преподаватели, домовые эльфы, которые смотрят с сочувствием, будто понимают больше, чем принято. Я вставала рано, завтракала в почти пустом Большом зале и уходила в библиотеку. Там было прохладно и спокойно. Я работала по несколько часов подряд, делая заметки, выписывая конспекты, иногда просто читая без цели. Это было похоже на возвращение к себе. Я не ожидала увидеть его. В тот день я вышла из библиотеки ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, и свет в коридорах становился мягче. Я услышала шаги, и машинально приготовилась свернуть за угол, чтобы не начинать неловкий разговор. Но когда я подняла глаза, было уже поздно. Малфой. Он выглядел… иначе. Не в смысле внешности, всё то же самодовольное выражение лица, но в нём не было привычной напряжённости. Он выглядел по-домашнему уютно в шортах и (запачканной чем-то? или мне показалось) оранжево-белой футболке. Мы остановились почти одновременно. — Ты тоже здесь, — утвердительно-вопросительно пропел он. Я кивнула, чувствуя себя странно застигнутой врасплох. — Библиотека, — сказала я зачем-то. Как будто он требовал объяснений. — А я подумал, кокс и виски, — ответил он с тем самым тоном, который обычно раздражает, и усмехнулся, продолжая сверлить меня глазами. На этом разговор мог бы закончиться. И, вероятно, должен был. Но вместо этого мы почему-то пошли в одну сторону. Я не помню, кто заговорил первым во второй раз. Кажется, он спросил, какие разделы открыты. Или я сказала, что восточное крыло почти пустое. Разговор был ни о чём, и от этого поддерживался легко. Мы шли рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии, которое подчёркивает неприязнь. Потом это стало повторяться. Мы пересекались утром у входа в Большой зал. Иногда днём в библиотеке, но чаще вечером в коридорах, где окна выходят в сторону озера. Никто из нас не задавал лишних вопросов. Мы не обсуждали, почему он здесь. Он не спрашивал, почему я тут или там. Это негласное соглашение казалось важным: не трогать то, что может разрушить хрупкое равновесие. Он приходил в библиотеку не за теми книгами, что я ожидала. Не заклинания, не политика, не что-то очевидное. Я видела у него в руках историю, архитектуру и много художки. Несколько раз я ловила себя на том, что мне хочется спросить: интересно? Но я не спрашивала. Вместо этого мы обменивались короткими фразами: «как день прошёл?», «нормально», «а у тебя?», «скорей бы ужин». Иногда мы сидели молча. Долго. Я читала, он делал пометки на полях. И в этом молчании не было напряжения, оно не требовало заполнить себя чем-то, это было самым странным. Я привыкла к тому, что рядом со мной либо разговаривают, либо спорят. Либо ожидают реакции. С ним ничего не требовалось, на удивление он не пытался произвести впечатление, не проверял меня, не пытался задеть. Просто… был. Однажды вечером мы сидели у окна в пустой аудитории: я читала, он смотрел куда-то за стекло. Озеро в сумерках выглядело тёмным и неподвижным. Он сказал, не поворачиваясь: — Здесь так хорошо. Я согласилась. И только потом подумала, что, может, он не про место? После этого мы стали иногда пить чай вместе. Ничего особенного: просто кружки, которые кто-то оставил в комнате, горячая вода и пакетики с травами. Мы не делали из этого озвученный вслух ритуал, но если я приходила первой и видела пустой подоконник у окна, то почему-то всё равно ставила вторую кружку. Если первым оказывался он, чай уже ждал меня. Мы говорили о книгах. О Хогвартсе. О том, как странно слышать собственные шаги в пустых коридорах. Иногда о детстве, но без подробностей. Он рассказывал мало и осторожно, но много шутил, и мой смех разносился по коридору. Я же будто бы совсем разучилась рассказывать истории о своей жизни, и включила режим слушателя. Это было похоже на хождение по тонкому льду, который, к счастью, не трескался. Я не знаю, в какой момент это стало привычкой. Знанием под кожей, что если я иду в библиотеку в определённое время, он небрежно будет там. Это должно было насторожить. Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь, когда он делает язвительное замечание о каком-нибудь авторе. Или что мне нравится, как он слушает, не перебивая, но и не соглашаясь автоматически. Он задавал вопросы, будто ему и правда было интересно. Или же это все от скуки? Однажды он сказал, что я читаю слишком быстро, не понимая при этом суть. Я возмутилась. Он предложил доказать. Мы спорили почти час, привлекая цитаты и примеры, пока не поняли, что оба получаем от этого странное удовольствие. Это было… легко. И это пугало. Я всё время ждала, что что-то пойдёт не так. Что он скажет что-то резкое. Что всплывёт всё то, что обычно стоит между нами, между факультетами, между впитанной с воздухом разницей, контрастом, белым и черным. Но дни шли, а ничего не происходило. Мы просто существовали в этом августе, как будто он был вырван из общего хода времени. Я не думала о том, что будет дальше. Нам не нужно было планировать. Сентябрь казался чем-то далёким и почти нереальным. В один из вечеров, когда солнце уже почти село, он сказал: — Мне странно думать, что скоро здесь снова станет шумно. Я кивнула. — Жаль, — добавил он после паузы. Я не ответила, всеми силами сдерживаясь от того, чтобы оторваться вглядом от окна и посмотреть ему в глаза. Я боялась спугнуть этот момент, в которой он был искренним (?), честным (?), или же мне просто это показалось. Это лето не должно было значить ничего, и именно поэтому оно стало значить так много.