Détraquée

      Небо было беспощадно затянуто тучами, ветер — по-настоящему мерзкий, но Гермиона стояла на посту у открытого окна с непоколебимой решимостью. В руке у неё был ломтик тоста — холодный и чёрствый, — который она время от времени машинально откусывала, когда вспоминала о нём. Кончик её носа мог бы отвалиться — и она бы этого не заметила.       Наконец, когда часы показали половину восьмого, на подоконник, хлопая крыльями, опустилась сова. Гермиона сняла с её лапки Придиру, и та тут же унеслась прочь, прихватив с собой кнат и тост.       Она отнесла журнал к креслу Драко, устроила его на коленях и наклонилась над страницами, жадно впитывая каждое слово.       Статья занимала пять страниц и с первых же строк демонстрировала профессионализм Аниты. В тексте она почти не присутствовала — совершенно беспристрастная, сосредоточенная исключительно на фактах, — однако глубина исследования выдавала её проницательность и чуткость. В попытках выжать сочувствие не было нужды — оно возникало само. Она говорила с людьми из Лютного переулка, с теми, кто имел деловые связи с Милуордом (как ей вообще удалось заставить всех этих людей заговорить, оставалось загадкой), и представила полную историю Милуорда и его многочисленных проступков. В статье была и фотография. Гермиона наконец смогла сопоставить лицо с этим зверством.       Это был мужчина лет от тридцати до пятидесяти. Среднего телосложения, среднего роста, с правильными чертами, самыми обычными волосами, зачёсанными на пробор. Смутный, ничем не примечательный образ, который мог бы возникнуть в голове при слове «мужчина» в самом общем смысле. Из тех, на кого не обратишь внимания, пройдя мимо на улице.       Но прежде всего в центре внимания оказались Твила и Хэтти; Эмили, Ханна, Мариам и ещё двое, пожелавшие остаться анонимными. Анита подробно рассказала об их историях, об их борьбе. И здесь она прибегла, пожалуй, к единственному заметному приёму: слегка задела ещё не до конца зажившие раны войны. Она указала на то, как сквибов игнорируют и отталкивают, и заявила, что это слишком уж напоминает Реестр магглорождённых.       Гермиона откинулась назад и уставилась в пустоту, вздрагивая от ледяных порывов ветра, всё ещё врывавшихся через открытое окно.       Наконец она махнула рукой — и окно захлопнулось с резким щелчком. Стекло задрожало.       Она свернула журнал в трубку и засунула его в сумку. По пути к камину прихватила шоколадную розу из коробки, аккуратно стоявшей на кофейном столике.       Утро медленно тянулось. Эллингтон и Спейт не явились на четвёртую сессию переговоров, вынудив Гермиону написать одно из самых безумных писем в своей жизни. Когда Стемп подошёл к ней с каким-то управленческим спором, она вложила в это ровно крупицу усилий. (Если бы он хоть раз взялся за действительно значимое дело, она, пожалуй, удивилась бы настолько, что действительно помогла.)       Он явился за результатом незадолго до обеда, кипя от злости и брызгая слюной из-за её жалкой работы. Гермиона откинулась на спинку кресла и слушала его без особого интереса, стараясь придать лицу выражение полной апатии в стиле Драко.       Через пару минут Такуми очень громко спросил:       — Вы не в состоянии составить элементарное дело, мистер Стемп?       — Как вы смеете! — Стемп яростно обернулся к нему.       Но Такуми смотрел не на него. Он выразительно уставился на дверь.       Где стояла мадам Баррос.       Вот уж прекрасно.       Гермиона наклонилась вперёд в предвкушении. Стемп побледнел, словно перед ним возник боггарт.       — М-мадам Баррос! Я-я… я…       — Вернитесь к работе, Жюльен, — опасно процедила она.       Он поспешно ретировался.       Баррос повернулась к Кэти:       — Почему этот нелепый вопрос с совами до сих пор не улажен?       Она надолго задержалась, задавая слишком много вопросов. Потребовала показать копию письма, которое отправила Гермиона, поджав губы во время чтения. Возможно, формулировка «фекальный птичий провал» пришлась ей не по вкусу. Уходя, она бросила неодобрительный взгляд, и Гермиона направилась в столовую, надеясь, что сегодня в меню будут те крошечные киши.       Вместо этого она увидела нечто куда более приятное.       Придира.       Тут и там — по её прикидкам, не меньше десяти экземпляров — журналами размахивали, их листали, передавали из рук в руки. По дороге к стойке она прошла мимо столика, за которым четверо склонились над статьёй, выхватывая слова вроде «чудовищно» и «невероятно». Окинув взглядом зал, она заметила, что Драко сидит ближе к задней стене, и больше туда не смотрела. Как раз когда она взяла сэндвич и упакованный пудинг, к ней подошёл мужчина с длинными, свисающими усами. Она знала, что он работает в команде барристера Аллана Хоггарда.       — Вы ведь у Баррос работаете? — спросил он без обиняков.       — Да.       — Это дело Милуорда — ваше, верно?       — Я не вправе это обсуждать.       Гермиона отнесла обед в кабинет и ела его крошечными, нервными кусочками, зная, что это лишь вопрос времени, прежде чем…       Кэти влетела в комнату, размахивая сразу несколькими экземплярами Придиры.       — Ты это видела?! — взвизгнула она.       — Что? — спросила Гермиона, пытаясь придать лицу выражение невинности.       — Тут целая здоровенная статья про Милуорда! В Придире! С интервью со всеми девочками и — ты знала?! — она дико посмотрела на Гермиону. — Ты же дружишь с Твилой! Она хоть намекнула, что собирается такое устроить? О, мадам Баррос взорвётся!       — Я…       — Баррос сейчас просто… — Кэти уже неслась к выходу.       Она исчезла так же стремительно, как и появилась, оставив Гермиону с журналом. Гермиона делала вид, что внимательно его изучает, и вздрогнула от неожиданности, когда вошёл Такуми.       Кэти вернулась позже, её паника сменилась оцепенением.       — Баррос поехала встречаться с Огденом, — сказала она. — На случай, если Визенгамот решит, что это её рук дело.       — Они так подумают? — легко спросила Гермиона, скользя взглядом по второй странице.       — Конечно! Они уже сто лет ищут повод её уволить! Её ведь взяли в надежде, что это её укротит!       — Они её не уволят, — сказала Гермиона. Кэти порой была до раздражения недальновидна.       — Ты вообще слышала, что я сказала?! Они ищут по…       — Эта статья разойдётся как лесной пожар. Она вызовет колоссальное возмущение. Как, по-твоему, будет выглядеть Визенгамот, если он вышвырнет единственную женщину, поддержавшую это дело?       Гермиона чувствовала, как Кэти и Такуми смотрят на неё. Она перевернула страницу.       И действительно, когда около четырёх Гермиона вышла в туалет, женщины, которых она встретила у дверей, сжимали журналы в руках. Она видела, как Дарнелл из администрации ковыляет по коридору, уткнувшись носом в статью. У секретаря экземпляр лежал прямо на столе. Баррос так и не вернулась — даже после конца рабочего дня, и её трое исследователей задержались ещё на полчаса. Переглянувшись с сомнением, они наконец решили расходиться. В лифте другие задержавшиеся сотрудники и праздношатающиеся цитировали фразы из статьи.       Вернувшись в квартиру, Гермиона поспешила к тому же окну, чтобы собрать небольшую стопку корреспонденции. Письмо от Парвати (Тема: Общее возбуждение), письмо от Твилы (Тема: Сдержанный оптимизм) и письмо от Аниты (Тема: Не так уж и херово, а?). В самой жалкой попытке догнать повестку дня, вечерний выпуск Пророка тоже вынес дело Милуорда на первую полосу. Разумеется, без интервью из первых рук и с мучительно явной ссылкой на Придиру как источник, но с фотографией фасада лавки Милуорда. Судя по всему, снимок был сделан всего пару часов назад — и, боже, там уже собралась толпа.       Гермиона не чувствовала ни восторга, ни оптимизма, ни удовлетворения. Она решила, что выпьет и закажет половину порции идеального жареного риса из «Голодного Зуву», чтобы хоть что-то ощутить. Но тут галеон в её кармане обжёг кожу, и она вздохнула.       Он обжёг её и днём раньше — тогда она ответила слабой отговоркой про усталость и головную боль, а потом спряталась в спальне, опасаясь, что Тео решит ворваться и проверить её. Сегодняшнее сообщение было куда менее гибким:       Приходи на ужин. ИНАЧЕ…       И хотя его угрозы были страшны примерно как писк карликового пушистика, Гермиона не хотела рисковать ужасной аллергической реакцией, разочаровав его дважды подряд. Поэтому она послушно переоделась во что-нибудь попроще и прошла через камин в его квартиру. Пролетая по сети с крепко зажмуренными глазами, она молилась чертовому Тео, чтобы Драко там не было.       Она оказалась в пустой гостиной, скорчила недовольную гримасу и вышла в коридор. Заглянула на пустую террасу, бросила взгляд на закрытые двери спален и юркнула на кухню. Тео стоял там, насвистывая, пока наблюдал за чем-то кипящим.       — Я думала, ты уже закончил готовить, — произнесла она с порога.       Он обернулся и расплылся в улыбке:       — Закончил. А это — прекрасные груши из сада Уизли, и Роберт прислал мне инструкции, как их приготовить.       — Понятно.       В воздухе ощутимо не хватало какого-либо аромата.       — Как твоя голова? — спросил он.       — Лучше, — пожала плечами она и отвернулась, чтобы сесть за стол.       Тео уселся рядом:       — Куда, чёрт возьми, ты исчезла в воскресенье?       — Поехала домой. Плохо себя чувствовала.       Он смотрел на неё тем самым взглядом «я вижу тебя насквозь», но сдаваться она не собиралась. Как она могла сказать ему, что взгляд Драко, пойманный через лужайку, ударил её, как манящее заклинание? Что, не успев опомниться, она вскочила на ноги, ведомая жгучим импульсом, шептавшим: к нему, к нему, иди, иди, иди…       А потом Фиона дёрнула его за рукав и сунула ему в руку половину шоколадного котелка, и Гермиона резко свернула в сторону, закружилась, пока не нашла кого-нибудь, рядом с кем можно было встать.       Как сказать Тео — такому обеспокоенному, — что она часами наблюдала за странной дружбой мистера Уизли и Джастина, потом ещё несколько часов металась между Гарри, Роном и Падмой, всё это время ощущая, будто её тело полно заноз? Как признаться, что в тот момент, когда «Увальни» одержали победу, она бросилась к миссис Уизли, ссылаясь на чудовищную усталость и головокружение (пообещав быть на следующей неделе), и сбежала домой? Как, как описать, что она стояла на своём балконе — жалкая, отвратительная, онемевшая, дрожащая — и плакала?       — Ты в порядке, Гермиона?       — Я же сказала, мне лучше.       Она чуть сдвинулась и тряхнула волосами вперёд. Он замер, словно что-то обдумывая.       — Ты меня бросила, — сказал он наконец. — Совсем одного.       — Там было почти сорок человек, — фыркнула она.       — Людей — да. Но Гермион — ни одной. — Он подарил ей свою самую обаятельную улыбку. — А Джордж был занят этими болванами со своего курса, и Симус завязывался в узел ради Парвати, так что я застрял с Драко и этой бабой — Винс-и-Грег в одном лице.              — Кто это?       — Ну ты знаешь. Та женщина из его отдела, что ходит за ним хвостиком, гладит его эго и смеётся над его шутками. Винс и Грег, слитые воедино.       Гермиона уставилась на свои руки.       — Она гораздо приятнее, чем они. И симпатичнее.       — Зато такая же тупая.       — Я не уверена, что это так.       — Они меня смертельно утомили. Она сделала Драко скучным — даже после поражения в квиддиче, когда он должен быть особенно язвительным и очаровательно злым. Так что я смылся. Попытался помочь Молли готовить, но она выставила меня за дверь после того, как я испортил морковь. Чёртову морковь. Морковь — мой заклятый враг. Гермиона, когда ты станешь главой Визенгамота и Министром магии, тебе нужно запретить морковь, договорились? В общем, отвергнутый самопровозглашённой всеобщей мамочкой, я попал в сети Флёр. Стал её мальчиком на побегушках: носил подушки, чай, зелья и еду, пока Билл растирал ей ноги, а Рон по требованию чередовал согревающие и охлаждающие чары.       Он покачал головой с кривой улыбкой, и она знала: всё это — попытка её развеселить. Она выдавила смешок и толкнула его плечом, а он притворно нахмурился, изображая оскорблённую эмпатию.       — Что ты хочешь на ужин? — спросил он.       — Что-нибудь тёплое и утешительное.       — Кулинарные объятия.       — Именно.       — Считай, что сделано.       Когда он ушёл, она тяжело выдохнула и уставилась в пустоту, на кастрюлю, где тихо томились груши. Низкое бульканье и клубы пара были успокаивающими, и она немного потерялась в этом зрелище, пока её не выдернул звук приближающихся шагов.       В дверях остановился Драко.       — Добрый вечер, — протянул он.       — Привет, — пробормотала она и снова уставилась на кастрюлю.       — Теперь я понимаю, зачем ты ходила в пристанище Лавгудов.       — Ура.       Она почувствовала, как он двинулся, и вдруг его рука, затянутая в тёмно-зелёный, загородила ей обзор. Он опёрся ладонью о стол и навис над ней с привычной ухмылкой. Он снова был только что из душа — слегка раскрасневшийся, с влажными волосами, пахнущий умопомрачительно хорошо. Слишком близко. Ей пришлось поднять голову и откинуться назад, чтобы встретиться с его взглядом.       — Ах ты маленькая смутьянка, — сказал он. — Опять плохо себя вела, да?       Гермиона умерла.       Конец.       Из-за грани миров она прохрипела:       — Эм?       — Слишком полюбила поднимать шумиху?       — Это… занимательное хобби, — ответила она тоном покойницы.       Он усмехнулся и наклонился чуть ниже:       — Полагаю, всё идёт именно так, как ты и хотела?       Она фыркнула:       — Посмотрим.       — Почему ты такая ворчливая, Грейнджер?       — Я не ворчливая.       Она почти была уверена, что его взгляд скользит по её горлу. Оно пылало. Он, должно быть, слышал, как её кожа шипит. Как вообще возможно испытывать такое влечение к человеку?       — Ты расстроена из-за того, что твоя команда проиграла? Надо было понимать, что поддерживать «Рональдов» — плохая идея.       — Ваши «Идиоты» тоже проиграли.       — Да, — широко ухмыльнулся он.       Ей понадобилась передышка от его лица, и взгляд сам собой опустился к его руке, небрежно лежавшей на столе. Что бы он сделал, если бы она провела пальцами по его пальцам?       — Почему ты сбежала? Тео был невыносим — рылся в кустах, искал тебя.       — Мне было плохо.       — Что случилось?       — Голова болела.       Пожалуйста, отойди. Пожалуйста, не отходи.       Он кивнул с видом знатока:       — Вот что бывает, когда носишь одежду Уизли.       — Ну конечно.       Она закатила глаза — и снова встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё так, как смотрят на маленькое животное, пытающееся выполнить умный трюк и терпящее неудачу.       — Если бы ты носила это дольше, могла бы умереть. Мучительно. Вся в гнойных язвах.       — Я, между прочим, в этом спала, — огрызнулась она.       Эффект был мгновенным. Его лицо исказилось в гримасе.       — Я много раз носила одежду Рона, — добавила она. — И смотри — жива.       Он оттолкнулся от стола:       — Мне не нужно было это знать.       Она скрестила руки и, когда путь к кастрюле снова оказался свободен, вернулась к созерцанию кипения.       Он вышел из кухни. Его шаги растворились в тишине.       Так много всего растворялось в ничто, оставляя после себя жалкие фантомные отпечатки, от которых нельзя избавиться и которые невозможно игнорировать.       Шаги раздались снова, и Драко вновь стоял в дверях, с решительно сжатыми челюстями.       — Ты остаёшься на ужин?       Она расправила плечи и уставилась на него:       — Да.       — Хочешь выпить?       — …       — Выпить, Гермиона. Жидкость. Алкоголь в стакане.       — …Да. Эм. Я… я бы хотела.       — Хорошо.       Он ушёл. Гермиона позволила плечам опуститься с тяжёлым выдохом.       Может быть, он просто был сумасшедшим. Вот в чём дело. Именно это скрывалось за его неутомимой отстранённостью и постоянно меняющимся настроением. Он был просто… абсолютно чокнутым.       Безумие — божественное чувство –       Для глаза, что способен понимать…       Понимающий глаз Гермионы дёрнулся.       Драко и Тео вернулись вместе: первый нёс напитки, второй — большой пакет с едой. Пока Тео занялся грушами, Драко сел напротив неё и пододвинул изящный стакан с янтарной жидкостью.       Когда она поблагодарила, его улыбка заставила её захотеть переползти через стол. Кто она такая, чтобы называть кого-то безумным?       Пока сироп уваривался, Тео присоединился к ним и попросил Гермиону рассказать, как появилась статья в Придире.       — Всю историю. Драко её ещё не слышал. С самого начала, пожалуйста.       — То есть с моего путешествия из гостиной Лавгудов в кабинет Ксенофилиуса?       — Ну разумеется.       Она рассказала. Всё это время ей хотелось, чтобы Драко хоть на секунду выглядел впечатлённым.       Они выпили по второму стакану. Съели большие миски минестроне. Тео рассказывал о готовящихся к запуску «Пушистых ирисках», от которых волосы в носу отрастали до подбородка. Драко сказал, что следующим утром наконец отправится в Кабул — курировать внедрение экстренной помощи.

***

      Гермиона знала: есть несколько вещей, которые люди — без исключений — поглощают с ненасытным, почти сладострастным удовольствием. Среди них — пикантные сплетни, извращённые, жуткие преступления и истории чужого падения. А когда совпадают два пункта или больше, это даёт людям возможность предаваться праведному возмущению самым нетрудозатратным способом. Инструмент, проверенный веками и изрядно истасканный.       Утренний выпуск Пророка украшала огромная фотография лавки Милуорда, а толпа снаружи разрослась ещё сильнее. Это были те, кто готов сделать чуть больше, чем абсолютный минимум. Остальные писали письма.       Письмо за письмом.       Требовательные письма, гневные письма.       Дымящиеся алые кричалки.       (А потом они шли дальше по своим делам.)       Письма складывали в бумажные самолётики и отправляли носиться по Министерству. Внутренняя почта была перегружена так, как не была с тех пор, как подтвердили возвращение Воландеморта. (Возможно, это преувеличение, но именно это Гермиона услышала в лифте, возвращаясь с обеда.) Так продолжалось всю среду — день, в который всё, что сделала Гермиона, — это отправила собственное письмо Эллингтону и Спейту: «Здравствуйте. Приходите, пожалуйста. Мы так отчаянно хотим узнать больше о туалетных привычках ваших сов».       В конце дня она увидела, как размытое фиолетовое пятно мантий пронеслось через атриум, а визжащая вопилка гналась за ним до самых каминов.       На следующее утро всё повторилось. До неё дошли слухи о письмах, которые добрались до святая святых первого уровня. Если Кингсли узнает, что именно она снова стала причиной нарушения его покоя…       Она написала Эллингтону и Спейту снова: «Приветик. Давайте встретимся, а? Будет у-у-у-х!»       К обеду ей хотелось увидеть, как члены Визенгамота стоят в ряд и безжалостно уничтожаются шквалом громовых кричалок. Переосмысление «Третьего мая 1808 года».       Но стоило ей войти в вестибюль, как дверь кабинета мадам Баррос распахнулась, и изнутри прогремел её голос:       — Грейнджер.       Внутренне застонав, Гермиона развернулась и шаркающей походкой вошла в кабинет.       У Баррос был самый эклектичный гардероб в мире — если не считать Луны. Но, в отличие от Луны, одежда Баррос всегда была безупречной: элегантной и лишённой всяческих гротескных адских порождений. В тот день на ней был двухцветный шёлк, переливавшийся от ржаво-коричневого к розовому.       — Не садитесь, — сказала она, как только Гермиона переступила порог. — Я хочу, чтобы это было быстро, так что прошу избавить меня от лжи и колебаний.       Какое угрожающее вступление! Подвиньтесь, ведьмы пустошей, — дорогу украшенной наградами ведьме за министерским столом.       — Вчера вечером у меня состоялась спонтанная встреча с мисс Эллиот. Умная девушка. Очень бойкая. Непомерно к вам привязана и безупречно уклончива, когда нужно.       Гермионе понравились серьги Баррос: гроздь камней «кошачий глаз», покачивавшихся у плеч.       — А вот мисс Норвуд, напротив, весьма словоохотлива. Слишком охотно раскрывается. Она, кажется, не смогла удержаться, когда сказала мне, как благодарна Гермионе Грейнджер за то, что та познакомила их с Анитой Сторстранд.       Баррос скрестила руки и впилась в неё взглядом, твёрдым, как адамантий. В голове Гермионы стояла тишина. Умная тварь — про      читала комнату и вспомнила о чудовищной, душераздирающей глупости слов.       — Вы знаете определение слова «команда», Гермиона Грейнджер?       Существительное или глагол?       — Считаете ли вы, что бегать в одиночку, делать что-то за спиной коллег и, возможно, ставить под угрозу их тяжёлую работу — это поведение хорошего командного игрока?       Приверженность Гермионы молчанию оказалась чрезмерной, и Баррос сочла нужным рявкнуть:       — Ответьте мне, Гермиона Грейнджер!       Почему в такие моменты она произносила её полное имя? Если это была игра во власть, Гермиона её не понимала.       — Я собиралась вам сказать, — ответила она, — как только мы получили бы дату слушания.       — Вы были так уверены, что получите её?       — Да. Полагаю, у нас осталось около года или около того, пока Министерство еще действительно заботится о добропорядочности и своей репутации.       — Так почему же я не была посвящена в ваш замысел?       — Я не хотела рисковать, на случай если ваши уважаемые коллеги проделают фокус с сывороткой правды.       — Таково ваше мнение о почтенном Визенгамоте?       Гермиона позволила тишине ответить за неё.       Губы Баррос скривились.       — Люди позволяли вам слишком многое, Гермиона Грейнджер.       Удерживать молчание вдруг стало трудно. Чёрт, ей осточертело, что её отчитывают, как избалованного ребёнка, словно она не была на волосок от смерти, добиваясь всего, чего добилась. Она сдержала язык, но не выражение лица, и почувствовала, как хмурится.       — Откуда вы знаете Кеннета Пендлтона?       — Я его не знаю, — ответила она слишком быстро.       Удивление вышибло злость.       — Зато он вас знает. Видите ли, я не верю, что инициатива кризисной помощи была его заслугой. Он шумный болван и совершенно некомпетентен. Я говорила с ним — он был столь же дерзок, как и ожидалось. Сказал мне идти нянчиться со своей тряпичной куклой. Это может быть только про вас.       — Многие знают, кто я, — огрызнулась Гермиона.       — Я работаю с МКМ в качестве консультанта. Вы в курсе?       — Да.       Взгляд Гермионы снова нашёл крошечную вмятину на столе Баррос. Я нарекаю тебя Вмятиной Рока.       — Это даёт мне некоторые привилегии. Я запросила копию первоначального законопроекта, представленного МКМ, и они с радостью пошли навстречу. Закон написан мучительно тщательно — куда более многословен, чем осмелился бы представить кто-либо в здравом уме этим горячим головам. Подозреваю, немалая часть вдохновлена маггловским правом. Если свести всё к одному слову, я бы сказала… чрезмерно рьяный.       Гермиона опасалась, что если откроет рот, то пискнет, как мышь, прижатая капканом.       Тишина! Спокойное, почтенное величие…       Краешек её поля зрения задел тёмно-сливовый цвет: Баррос подтолкнула к ней конверт.       — Я уже уведомила нашу клиентку. Визенгамот ускорил рассмотрение её дела. Слушание состоится завтра утром, ровно в десять тридцать. Мы готовы?       — Мы готовы уже несколько недель, — пробормотала Гермиона сдавленным голосом.       — Сообщите коллегам.       — Хорошо.       — Немедленно.       — Да. Э-э… да. Спасибо. Я… пойду.       Когда Гермиона вышла и уже наполовину прикрыла дверь, Баррос снова окликнула её полным именем. Она замерла на пороге, выглянув из-за двери, и уловила странное выражение на лице женщины, от которого кровь в жилах стыла.       — Хорошо сработано.       Что?!       — Спасибо, — выдохнула Гермиона и закрыла дверь с излишней силой.       Святые угодники. Она осталась в вестибюле, прижимая руки к груди, удерживая сердце от попытки вырваться наружу. Будь она подключена к кардиографу, тот бы расплавился. Ей казалось, что с ней происходит некий системный катаклизм — многоорганный переворот.       Её способ взаимодействия с властью всегда был прост: усердно работать, производить впечатление, получать похвалу (повторять бесконечно). И он никогда её не подводил — если только сама власть не была изначально отвратительной; а именно такой Гермиона считала мадам Баррос.       Но та сказала «хорошо сработано», не так ли? Она действительно это сказала? Хорошо сработано?!       Гермиона отлепила ноги от пола и направилась в офис — и обнаружила его пустым, вспомнив, что всё ещё обед. В итоге она оказалась в столовой, схватив свёрток с пометкой «сэндвичи с рыбными палочками» и растерянно высматривая, где бы сесть.       — Ищешь столик? — спросил Эрни, появляясь рядом.       — О нет. Рабочий обед, боюсь.       Снова она ела за своим столом, нервно покусывая.       Когда коллеги вернулись, она вскочила и почти прокричала новость.

***

      Хотя они, как Гермиона и сказала Баррос, были готовы уже несколько недель, оглушительная, пугающая перспектива реальности предсказуемо выбила команду из колеи. Они решили пройтись по каждой мелочи — показания, список свидетелей, вопросы каждому, приказы об анонимности, доказательства…       Они засиделись после шести, и даже выходя из офиса, продолжали лихорадочно обсуждать. Совещались в лифте, пересматривали детали, шагая по атриуму. Когда Такуми шагнул в камин, Гермиона и Кэти продолжили обсуждение.       — Осталось только убедиться, что на Джейд и Петронеллу наложены достаточные чары маскировки, — сказала Гермиона.       Кэти кивнула с лёгким безумием.       — Администрация должна была кого-то назначить… но не повредит проверить. Я приду пораньше завтра и прослежу, чтобы всё сделали…       Гермиона хотела добавить ещё что-то, но слова упали и эхом утонули в колодцах тишины.       По атриуму шёл Драко. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, брюки и его привычные ботинки из драконьей кожи — он выглядел так, словно возвращался с гламурной археологической экспедиции. Кенни, Арнольд и незнакомый ей мужчина шли совсем рядом, даже избыточно близко.       Кэти на мгновение оглянулась через плечо и снова повернулась к Гермионе.       — Ты сможешь прийти завтра тоже пораньше? — нетерпеливо спросила она. — Мы сможем все перебрать еще раз, прежде чем мадам Баррос придет.       — Да, — согласилась Гермиона, изо всех сил удерживая взгляд от блуждания.       Когда Кэти взяла летучий порох и ушла, другая группа уже подошла к каминам. Гермиона посмотрела на Драко, и он мельком взглянул на неё, прежде чем повернуться к спутникам и попрощаться. Двое ответили тем же, один хмыкнул.       И вот они остались вдвоём в пустом атриуме под потолком ложных звёзд.       Она начала:       — Вернулся из… — и тут же осеклась.       — Продолжай, — приказал он, столь же повелительно, как и звучал.       — Нет.       — Мне приходилось иметь дело с самыми отъявленными мерзавцами. Мне пришлось карабкаться по горам. Ты откажешь мне в таком простом удовольствии?       — Вернулся из Кабула? — послушно произнесла она, не сбившись.       — Нет, — ухмыльнулся он.       Это была обезоруживающая, усталая ухмылка. Кончик носа у него слегка розовел — возможно, от солнца, — волосы были жёсткими от пыли. Он подтянул сумку, грозившую соскользнуть с плеча. Правое плечо, правая рука. Левое предплечье было надёжно прикрыто мантией.       — Ты выглядишь выжатым, — сказала она.       — Как я уже упоминал, — протянул он, — мне пришлось карабкаться по горам. Сафи решил показать мне магические поселения в Кафиристане.       — Звучит потрясающе, — пробормотала она.       — Так и было.       Она едва не хмыкнула, как Кенни. Вместо этого спросила:       — Как Сафи?       — Хорошо. Передаёт тебе привет.       — Ты познакомился с его семьёй?       — Да. Жена у него чудесная. Дети тихие — а это всё, чего я прошу. Дядя — пропойца. Мать — последний крестраж Тёмного Лорда. Козы — из седьмого круга ада.       Она рассмеялась.       — Чем тебе козы насолили?       — Ты слышала, какие звуки они издают? Чёртов кошмар. И они постоянно гадят.       Смеясь, она покачала головой, а он тем временем залез в сумку и вытащил бумажный пакет. Смех у неё стих, и она уставилась на него.       Он протянул пакет. Она приняла его, с сердцем в горле.       — Коробка с орехами и сухофруктами — от Сафи.       — А второе?       Он ухмыльнулся.       Вторым оказался толстый, тяжёлый брусок, завёрнутый в газету. Сначала её привлекла сама бумага: язык, как она предположила, был дари, а на фото — фигуры в мантиях, накладывающие щитовые чары, пока за ними наблюдала группа детей.       Потом она развернула его, и под бумагой открылось искусно вырезанное деревянное панно.       — Это нуристанская резьба по дереву, — сказал Драко. — Метод и символы уникальны для этого региона и передаются из поколения в поколение.       Резьба сочетала смелые геометрические узоры и тонкую ажурную работу, складываясь в прекрасную гармонию. По всей поверхности — с безупречно выверенными промежутками — располагались цветы-вертушки, инкрустированные поочерёдно бирюзой и сердоликом.       — Это великолепно.       — Напомнило мне твою картину с балеринами.       Она понимала почему. Цветы напоминали вращающиеся пачки, увиденные сверху. Дега мог бы взять пигмент прямо из их камней.       — У тебя отличный глаз, — сказала Гермиона, проводя пальцем по цветку.       — Вообще-то, у меня их два.       Она бросила на него взгляд из-под ресниц, надеясь, что он выражает «это была паршивая шутка», а не «я тебя обожаю».       — Говорят, они довольно притягательные.       Она снова опустила взгляд.       — Какой идиот тебе это сказал?       Что бы он ни собирался ответить, всё поглотил зевок. Он прижал большой и указательный пальцы к глазам и пробормотал:       — Чёрт меня дери.       Когда и где?       Вслух она сказала:       — Тебе бы лечь пораньше.       — Так и планирую, — он снова зевнул.       Она смотрела, как он исчезает в камине, и осталась стоять в наступившей тишине. Тишине, которая не служила вместилищем невысказанного, а теснилась вокруг неё, душа её собственными мыслями.       Она представила, как Драко входит в гостиную. Вряд ли он привёз алкоголь из Афганистана, так что к бару он сразу не пойдёт. Он выйдет в коридор и столкнётся с Тео, вышедшим из кухни, услышав его. Он вручит Тео подарок, скажет, что ему плевать на ужин — он уже ел, — и, зевая, потащится в свою комнату.       Её собственная комната, её дом, ждали её. Вернувшись, она сразу отложила всё, кроме резьбы. Стену пришлось немного переделать — она хотела повесить панно прямо над «Танцовщицами», и, закончив, отступила, любуясь тем, как они перекликаются и «разговаривают» друг с другом.       Она скинула туфли и представила, как Драко делает то же самое. Представила, как он швыряет мантию и аккуратно ставит сумку — осторожно, ведь внутри ещё подарки. Один — для мамы, без сомнений. Один — для Фионы.       Нет — фу — тсс …       Она увидела, как он тянется… как и она сейчас… растягивая выжженные мышцы. Как и она, он направляется в ванную, мечтая об обжигающе горячем душе.       Его ванная будет совсем не такой, как её. Она будет… она была точно такой же, как её.       Драко расстёгивает рубашку и на этом останавливается. Светлая колонна его обнажённого торса дразняще танцует чуть ниже линии её взгляда.       «Поможешь» — лукаво спрашивает он. — «Ты же знаешь, я ужасно устал».       Она опускает глаза и сдерживает улыбку, вцепляясь в полы его рубашки, позволяя пальцам скользнуть по груди, когда стягивает её. В ответ он задирает её блузку через голову, слишком нетерпеливый, чтобы возиться с пуговицами. Она чувствует, как он смотрит на неё своим пронзительным взглядом, пока она позволяет брюкам и трусикам упасть на пол. Она поворачивается, расстёгивает лифчик и заходит в нишу душа, всё время ощущая его взгляд на своей спине и ягодицах. Они жгут её. Он, должно быть, слышит, как шипит её кожа.       Она остаётся лицом к стене, а он входит и становится за спиной — не касаясь, но достаточно близко, чтобы между ними возникло потрескивающее, искрящееся электричество. Она почти чувствует, каково было бы, прижмись он к ней. В груди и животе возникают какие-то безумные, мечущиеся сферы.       Он дует на её обнажённое плечо — и дрожь прокатывается по телу.       Она тянется и включает воду.       Горячие струи хлещут по ним, и он шепчет:       «Повернись».       «Нет», — она закрывает глаза.       «Ладно».       Её — его — руки ложатся на её бёдра и скользят вверх по бокам, останавливаясь на рёбрах. Одна рука поднимается, отводит её волосы в сторону, и он дует вдоль линии шеи. Она снова вздрагивает.       Её — его — рука возвращается к рёбрам, затем обе скользят вперёд, обхватывая грудь. Она едва сдерживает стон, но когда его большие пальцы описывают круги вокруг сосков, стон вырывается — жалкий, умоляющий.       «Спокойнее, котёнок», — говорит он, гладко, как шёлк. Призрачный язык очерчивает раковину её уха.       Её — его — руки снова скользят вниз, останавливаясь внизу живота. Не нуждаясь в подсказке, она шире расставляет ноги. Его пальцы опускаются ниже, но недостаточно — дразнят по складкам, пока другая рука обхватывает заднюю поверхность её бедра и поднимает ногу, укладывая её на край ванны. Она полностью в его власти, но он всё равно продолжает дразнить, едва касаясь разреза.       «…просто… ах… давай…»       «Когда желанье справедливо, то надо молча следовать ему».       Он вводит палец в неё. Он. Его. Палец Драко. Один палец. Медленно — внутрь и наружу. Она подаётся навстречу — два пальца, его пальцы, длинные, прямые, изящные, танцующие идеально синхронно, как по клавишам рояля, — они… изгибаются с божественной точностью… затем выскальзывают, чтобы чертить быстрые, сводящие с ума круги… его пальцы снова внутри…       Другая рука крепко сжимает её бедро, вдавливаясь в плоть — затем поднимается к груди — сжимает — снова вниз, присоединяясь к другой…       Его руки, его руки, его руки. Обе — посвящены тому, чтобы свести её с ума, разжечь до жара. Темп становится яростным. Она задыхается, скулит, а его палец продолжает стимулировать место, которое и так пульсирует безумной чувствительностью.       Впечатление — мимесис — твёрдой длины, прижатой к её спине. Его палец рисует круг — останавливается — нажимает чертовски сильно, и он говорит:       «Ты собираешься отказать мне в простом удовольствии, Гермиона?»       Она захлёбывается вдохом; приглушённым, беззвучным криком. Наслаждение накрывает её, как приливная волна, и она рассыпается, как песочная постройка.       Её собственная рука судорожно сжимается внутри неё, и она покачивается вперёд, пока не упирается раскалённым лбом в плитку.       Медленно убирает руку.       Когда она успокаивается, опускает ногу и поворачивается. Пар и струи. Тишина и одиночество.       Она тянется за гелем для душа.       Потом, уже в пижаме и тапочках-зайцах, она стоит перед зеркалом, аккуратно вытирая волосы. Она сердито смотрит на себя.       Проклятый старый Милуорд. Твила. Один из важнейших моментов её начинающейся карьеры. Завтра. Ради всего святого, соберись.

***

      Утром Баррос сменила мантии. Её мантия «Адвокатской синевы» развевалась за спиной, как плащ, когда она, ведомая своей командой, шагала по подвальному коридору к залу суда номер девять.       Гермиона и Такуми устроились на скамьях сбоку, в то время как Баррос и Кэти подошли к одному из двух столов в центре зала, где уже сидела Твила.       (В одной из самых мучительных сцен, которые Гермионе доводилось видеть, Стемп попытался сесть с ними. Баррос, сверкнув глазами, сказала что-то, от чего его лицо стало тускло-красным, и он чопорно удалился, сгорбившись в дальнем углу, подальше от Гермионы и Такуми.)       За другим столом сидел Милуорд — по-прежнему настойчиво непримечательный, даже с той наигранно-страдальческой гримасой, что он нацепил. Рядом расположилась его юридическая команда — яйцеголовый и рыжая.       В течение следующих пятнадцати минут зал постепенно наполнялся. Анита пришла в сопровождении мужчины с короткой бородой и длинными волосами; Гермиона предположила, что это может быть бывший начальник Парвати. Друзья и семьи пострадавших заняли целых два ряда. Одна женщина, закутанная в несколько шалей, выглядела так, словно могла быть больной матерью Твилы. Несколько журналистов из Пророка — включая Скитер и её прихвостня — заняли заднюю скамью. Больше никого знакомого не было. Гермиона перестала обращать внимание, сосредоточившись на Баррос и Твиле, склонившихся друг к другу в тихом совещании. Кэти лихорадочно перебирала пергаменты перед собой — она была явно на грани паники.       Чувство, которое Гермиона полностью разделяла. Нога у неё подпрыгивала сама по себе, руки теребили папку на коленях… тогда как Такуми был спокоен и неподвижен, как озеро в безветренное летнее утро.       Наконец, Гермиона подняла глаза на самую высокую скамью. Вся сливовая компания была там, как и полагается для уголовного процесса. Они перешёптывались; кто-то смотрел строго, кто-то раздражённо морщился каждый раз, когда вспыхивала камера Бозо. Огден и Кингсли сидели в центре — зеркальное отражение Баррос и Твилы. Перси застыл статуей, перо зависло над пергаментом, словно он ожидал, что слушание начнётся внезапно, без предупреждения.       Она осознала, что почти все в зале перешёптываются. Гул был не только в её ушах. Она ковырнула заусенец и наблюдала, как Милуорд одаривает кого-то на скамьях добродушной улыбкой.       Огден прочистил горло. Плечи Перси поднялись к ушам.       Он начал тараторить обычный перечень имён и должностей, столь необходимых их механизму правосудия. Перси-писарь строчил с пылом.       Шевелящиеся твари, поселившиеся внутри неё, пробудились и превратили желудок в змеиное гнездо.       Первой к креслу посередине — к счастью, без цепей — вызвали Твилу. По скамьям прошёл ропот, когда она шла; Бозо сделал снимок. Именно её лицо должно было определить это дело — естественно серьёзное, исполненное решимости и достоинства, когда она села, скрестив лодыжки и сложив руки, глядя Визенгамоту прямо в глаза.       Когда Баррос поднялась, тишина опустилась, как саван. Она встала рядом с Твилой, кивнула своим помощникам и начала излагать дело.       Хотя все уже были знакомы с историей, весь зал слушал, затаив дыхание. Такова была сила властного голоса и умения им пользоваться.       Различные способы словесной подачи стали бы интересным объектом исследования, — подумала Гермиона, пока подпрыгивание ноги переходило в дикую фазу, особенно если сравнить ораторство Баррос с повествованием Аниты. Но в сухом остатке история была отвратительной, как ни крути.       И Визенгамот это понимал. Когда Баррос развернулась и вернулась на место, на всех лицах читалась мрачная серьёзность. Даже та невыносимая мегера Эдвина Ламбард выглядела потрясённой.       Затем настала очередь адвокатов Милуорда задавать вопросы. Ничего неожиданного — они сосредоточились на плачевном финансовом положении Твилы и вытащили какую-то дурацкую историю восьмилетней давности, когда Твиле было двенадцать и она украла шоколадку в «Сладком королевстве», а потом солгала об этом.       — Свидетельство характера лживой обвинительницы! — провозгласил яйцеголовый кретин.       Последующий допрос Визенгамота был сдержанным. Хотя в списке значилось четыре имени допрашивающих, все вопросы задавал Огден. Он обращался к ней «юная леди» в подчеркнуто отеческой манере.       Самообладание Твилы оставалось безупречным.       Затем в кресло сел Милуорд. Яйцеголовый поднял палец, представляя их искажённую версию событий, словно Август из Прима-Порта. Он печально указал на их бедного, оклеветанного, ангелочка-клиента и умолял Визенгамот не поддаваться женской мелодраме.       Крайне неудачный выбор слов для финала тирады — он превратил встречный допрос Баррос в нечто холодное и ядовитое. Она засыпала его вопросами о его местонахождении, о чеках, которые он отправлял женщинам, больше у него не работающим, о том, почему почти каждая его сотрудница уходила внезапно, — и натыкалась на пустой взгляд и повторяющиеся высказывания: «Прошу прощения, я понятия не имею», «Что я могу сказать, мадам? Мне не всё равно», «Я не знаю».       Голос у него был грубый и плоский.       Когда Визенгамот допрашивал его — на этот раз подключились все — весь спектр ответов можно было свести к одному:       — Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным. Почтенный Визенгамот знает, как мало пользы от сквибов. Я хотел помочь им… и вот как они мне отплатили?       Затем представили доказательства — финансовые записи Милуорда: огромные суммы, выплаченные бывшим сотрудницам перед их внезапным уходом; ежегодный чек (имя скрыто) и Ханне Винтер; ежемесячные выплаты (помимо зарплаты) Линди Далтон. Записи лавки в Лютном переулке показывали, что он приобрёл комплект запрещённых магических наручников, разрешённых к использованию только мракоборцам.       Яйцеголовый заявил, что документы свидетельствуют о сострадательной натуре Милуорда. Он чувствовал себя обязанным заботиться о сотрудниках, даже когда они переставали ими быть. А лавочник? Ещё один ужасный лжец. Да к тому же пьяница.       Объявили перерыв на обед. Твила сразу направилась к семье, а Милуорд с адвокатами, приобнявшись, бодро вышли из зала. Кэти дождалась, пока Баррос уйдёт, и выстрелила из кресла — наверняка выкурить целую пачку.       Гермиона и Такуми пошли в столовую.       Еда казалась чудовищной тратой времени. Всё, чего хотела Гермиона, — вернуться и услышать, как Огден объявляет Милуорда отправленным в Азкабан, и на этом закончить счастливую неделю. Она ёрзала, заметив Скитер за угловым столиком; даже сейчас её Прытко пишущее перо не отдыхало. Анита с другом сидели неподалёку, и Гермиона тщательно избегала смотреть на неё прямо.       Очередь была длинной. Она механически продвигалась вперёд, ковыряя большой палец.       Она заметила его, даже не стараясь. Или, возможно, старалась, сама того не осознавая. Драко был со своей обычной компанией. Фиона оживлённо говорила, но, по-видимому, не слишком увлекательно — он явно её не слушал. Он потягивал что-то из дымящейся кружки и рассеянно обозревал зал. Гермиона так увлеклась наблюдением, что было слишком поздно резко отвести взгляд, когда он посмотрел на неё. Он поймал её на этом.       Чёрт. Щёки у неё запылали. Она шевельнула пальцами, изображая подобие приветственного жеста, и он ответил сдержанным кивком. Если он узнает, каким образом она бесстыдно и похотливо использовала его слова вне контекста, он больше никогда с ней не заговорит.       Фиона тоже посмотрела в ту сторону, проследив за его взглядом. Гермиона помахала и ей, затем быстро отвернулась и схватила первое, что попалось под руку.       Проклятый сэндвич с паштетом, — поняла она, найдя столик, где можно было сесть спиной к Драко и Фионе. Такуми сделал замечание по поводу Яйцеголового, и Гермионе пришлось резко встряхнуться.       Проклятый старый Милуорд. Твила. Соберись!       После обеда дело сдвинулось не сразу — и исключительно потому, что Визенгамот собирался не спеша. Нетерпеливый шорох на скамьях и сердитое постукивание Баррос алым ногтем по столу не возымели никакого эффекта. Зато соизволил показаться Элфиас Дож — протиснулся вперёд, увенчанный нелепо высоким остроконечным колпаком.       После столь постыдной демонстрации волокиты, Огден распорядился немедленно продолжить заседание. Свидетелей вызывали одного за другим.       Начали с откровенной и словоохотливой Хэтти. Она рассказала о том, что ей довелось пережить, и о том, через что прошла её бывшая коллега (имя скрыто). Когда Баррос спросила, как именно Хэтти представляет себе случившееся с (имя скрыто), её предположения были тут же пресечены Яйцеголовым. Он развернулся и принялся пространно описывать бедственное положение Хэтти — от общей нищеты и отца, неспособного содержать семью, до беременной незамужней сестры.       Огден снова проявил мягкость в допросе, дойдя даже до того, что выразил соболезнования по поводу смерти её брата.       Показания Эмили, Ханны и Мариам были короткими и сдержанными, зато вопросы растянулись надолго. Баррос и Кэти довели до совершенства свой танец — передавали друг другу свитки между каждым свидетелем, — в то время как Яйцеголовый почти не утруждал себя, вновь и вновь распевая одно и то же:       — Бедные, беспринципные, корыстные…       …до тошноты.       Особенно суров он был к Ханне — за такую жадность, что даже щедрое ежегодное пособие Милуорда, дарованное от широты его кровоточащего сердца, оказалось для неё недостаточным.       Затем на кресло свидетеля садились родители, братья, сёстры и партнёры — они говорили о загадочных синяках, которые им приходилось залечивать, и о переменах в поведении, которые они замечали.       Анонимные свидетели скрывали лица за мерцающими чарами. По их рассказам Гермиона без труда различала их — сначала Петронелла, затем Джейд. И это было к лучшему с точки зрения воздействия: история Джейд была по-настоящему ужасающей. Никакое презрительное фырканье Яйцеголового не смогло свести на нет эффект, который она произвела на весь зал суда.       — Трусы и лжецы! — взревел он. — Иначе зачем бы им прятаться? Я, разумеется, знаю, кто они… если бы Визенгамот позволил, я бы показал вам, что это за сквибы такие…       Гулкий голос Кингсли Бруствера рассёк зал:       — Разоблачение анонимного свидетеля является наказуемым деянием. Визенгамот может оштрафовать вас даже за сам намёк на это.       Джейд увели под шёпот, прокатившийся по залу.       Следом вышла колдомедик, занимавшаяся её лечением после случившегося. Она работала в небольшой клинике в Торки — филиале Мунго. У неё имелись подлинные медицинские записи. Контрдопрос Яйцеголового был вялым, как сдувшийся воздушный шар.       Примерно так же выглядела и Линди Далтон, когда подошла её очередь занять кресло. Как и в случае с Гермионой и Кэти, она отражала каждый вопрос, который Баррос в неё бросала, пока наконец не прозвучало:       — Почему мистер Милуорд платит вам — и только вам — дополнительные деньги каждый месяц?       Линди вскинула руки и вскричала:       — Откуда ж мне знать? Он хороший человек. У меня пятеро детей. Оставьте меня в покое.       С Яйцеголовым она по-прежнему была кратка, но отвечала охотнее.       (— Вы сказали, что он хороший человек?       — Конечно. Хороший человек.)       С Огденом она лишь пожала плечами.       Следующей была Ронда О’Хёрн — женщина далеко за восемьдесят. Волосы у неё были белоснежными, а брови — выкрашены в иссиня-чёрный.       — Он славный малый.       — Неужели? — Баррос изогнула бровь так высоко, как только могла.       — Ага.       — Как вы познакомились?       — Я чищу его мантии. Если разрыв — зашью, прежде чем они идут в лавку.       — Вы не замечали ничего предосудительного в лавке?       — Нет.       — И сколько лет вы оказываете свои услуги мистеру Милуорду?       — Восемнадцать.       Огден спросил:       — У вас когда-либо была возможность пообщаться с женщинами, работавшими у него?       — Пару раз.       — И казались ли они довольными своей долей?       Ронда повернулась к Милуорду и сказала:       — Ну, это уже не минутка. За такое мне нужен ещё один галеон.       Абсолютный хаос.       Яйцеголовый уронил лицо в ладони. Баррос плавно вернулась на своё место. Огден и Кингсли делали всё возможное, чтобы восстановить порядок, пока Ронду поспешно выводили из зала суда.       То, что произошло дальше, окончательно выбило Яйцеголового из седла — без всякой надежды на помощь королевских коней и ратей.       Он заявил четырёх свидетелей в защиту Милуорда — в основном богатых чистокровных ведьм, которые регулярно жертвовали свои старые мантии его лавке, — и ни одна из них не явилась.       Было уже около четырёх часов, но заседание временно прервали, отправив пару судебных приставов за отсутствующими свидетелями с недвусмысленными угрозами заключения. Их ввели цепочкой — в капюшонах, с опущенными головами, словно бенедиктинских монахов.       Гермиона подалась вперёд, прижимая папку к груди, зная, что сейчас может решиться судьба всего дела.       Они подходили к центральному креслу по одному, называли свои имена — и отказывались опускать капюшоны.       Свидетель 1: Девин Хайнс.       — Моя лавка была по соседству с его. Он выкупил её, чтобы расшириться. Вот и всё. Мы не друзья.       Свидетель 2: Александрия Гринграсс.       — Он приходил исключительно за мантиями прошлого сезона. Дальше вестибюля не проходил. Мой муж — вы ведь знаете моего мужа, Федрус Гринграсс — всегда отправлял девочек в дальнее западное крыло. У него было… предчувствие.       Свидетель 3: Пиппа Макмиллан.       — Я просто хотела избавиться от старой одежды моей бабушки. У нас больше дюжины сундуков, и… клянусь, я понятия не имела обо всём этом! Мне сказали, что против этого человека развёрнута несправедливая кампания, и было бы мило замолвить за него словечко. Но я не знала. Честно. Не знала.       Свидетель 4: Дитра Флинт.       — Он тоже приходил лишь за мантиями прошлого сезона. Дальше вестибюля не проходил. Мой муж — вы ведь знаете моего мужа, Леопольда Флинта — всё время держался рядом. И у него тоже было… предчувствие.       После этого Визенгамот погрузился в тихое совещание. Нога Гермионы подпрыгивала в ритме Immigrant Song. Сердце колотилось с той же скоростью.       Она не могла заставить себя посмотреть на Твилу.       Кэти выглядела ровно настолько же напряжённой, насколько чувствовала себя Гермиона.       Огден прочистил горло.       — Кто выступает за оправдание обвиняемого по всем пунктам?       Не поднялась ни одна рука.       — Кто выступает за признание вины?       Элдону Милуорду был назначен двухлетний срок за сексуальное домогательство в отношении Твилы Элиот. Кроме того, с учётом показаний других жертв и ясного осознания Визенгамотом тяжести преступлений сексуального характера, он получил ещё по два года за каждый эпизод — в общей сложности четырнадцать лет заключения и дополнительно два года под надзором.       Первой мыслью Гермионы было: и это всё?       Но скамьи, где сидели друзья и родственники, взорвались оглушительными аплодисментами. Из теней вышли мракоборцы и увели Милуорда прочь.       И тут до неё дошло.       Они выиграли. Они действительно вошли в историю.

***

      В их кабинете не было ни одной веской причины для тишины. Возможно, это был запоздалый шок. Или та особая тишина, которая позволяет по-настоящему прочувствовать значимость радости.       Как бы то ни было, Гермиона, Такуми и Кэти сидели за своими столами, ничего не делая и ничего не говоря. За окном фальшивое солнце клонилось к закату, заливая комнату рыжим светом. Все документы по делу Милуорда лежали грудами и стопками на столах. Один свиток сполз со стола Кэти и протянулся по скупой длине кабинета.       — Надо отпраздновать, — подала голос Кэти. — Выпьем вечером?       — Было бы неплохо.       — Да. Хорошо.       Как это иногда бывает — время вдруг на миг остановилось, замерло. Звон смолк, движение прервалось, и длилось это много, много долгих мгновений.       Гравитация, должно быть, давно работала над мантиями Гермионы. Она сняла их и бросила в угол стола, и они внезапно соскользнули на пол. Она позволила им там остаться. К тому же она умудрилась содрать заусенец, оставив полоску сырой кожи. Одно движение пальцем, одно невербальное исцеляющее заклинание — и кожа снова была целой.       Она не могла перестать думать о выражении лица Твилы и о победном рёве, который вырвался в тот миг, когда Милуорду вынесли приговор. Это было так же мощно, как магия. Так же живо, как искусственный закат.       И солнце льётся, словно мёд…       Записка протиснулась под дверью и приземлилась прямо Кэти на колени.       — Мадам Баррос вызывает, — вздохнула она и вышла, переступив через свиток на полу.       Гермиона подняла мантии. Такуми начал приводить стол в порядок. К тому моменту, как Кэти вернулась — с глазами величиной с блюдца, — все документы уже лежали аккуратными стопками.       Она выглядела ошарашенной — даже не смогла дойти до стула. Присела на край стола и поочерёдно уставилась на Гермиону и Такуми.       — Стемпа больше нет, — сказала она.       — Куда он делся? — спросил Такуми, не совсем понимая.       Но Гермиона поняла. У неё отвисла челюсть. Неужели этот день станет лучшим в истории мира?       — Его больше нет, Такуми. Уволен. Снят. Выгнан.       — О боже мой, — пробормотал он.       Гермиона собралась и сказала:       — Давно пора, не находите?       Они оба повернулись к ней.       — Всё благодаря тебе, — сказала Кэти, и Такуми кивнул.       — Что? Простите?! Я тут ни при чём! — Она не позволила бы им раскрутить эту версию, не дай Мерлин Баррос что-нибудь заподозрит. — Это была его собственная некомпетентность…       — Он был некомпетентен годами, — перебила Кэти. — И оставался бы таким ещё много лет. Ты правда думаешь, что в Министерстве не хватает некомпетентности? Если бы ты не появилась, нам с Такуми и в голову бы не пришло показать ему нос.       — Послушайте, я всего лишь следовала указаниям мадам Баррос и…       Кэти снова перебила её:       — Она предложила мне его должность.       — …та самая, которая велела мне перестать быть слишком усер… О боже мой! Это потрясающе!       — Мои самые искренние поздравления, Кэти.       — Не сразу, конечно, — добавила Кэти, сияя маниакально. — Мне ещё сдавать РЕПТИЛИИ в феврале, но… она сказала, что место моё, если я сдам…       РЕПТИЛИИ — Регулирующие Экзамены по Патентному, Торговому, Иностранному, Лицензионному, Интеллектуальному и Имущественному праву. Настолько свирепые, что они не были обязательными для отдела внутреннего права. Меньше чем за три месяца. Как Кэти не разваливалась от ужаса?       — Мы просто обязаны отпраздновать прямо сейчас, — заявил Такуми и вышел, чтобы отправить сообщение жене.       Оставшиеся минуты рабочего дня они посвятили архивированию дела Милуорда — и это ощущалось почти церемониально. Истинное доказательство успеха: миссия выполнена, аккуратно упакована и предана покою. Гермиона представляла, сколько людей сегодня будут праздновать.       А потом, по настоятельному желанию Кэти, они оказались в Косом переулке — в довольно популярном, судя по толпе, итальянском ресторане в двух лавках от Гринготтса. Заведение было небольшим, даже с расширяющими чарами, и был пятничный вечер, так что неудивительно, когда хозяин сообщил, что мест нет.       — Ну пожалуйста! — взмолилась Кэти. — Неужели ни одного столика?       — Мне очень жаль, но у нас полная посадка, — вежливо ответил мужчина.       — Нас всего трое!       — Да, я это вижу.       Он посмотрел на Гермиону — по-настоящему, впервые. Его брови взлетели вверх.       — Хотя… — пробормотал он очень быстро. — Кажется, в глубине зала может что-то найтись. Я уточню у управляющего…       И он умчался.       Кэти прыснула:       — Гермиона Грейнджер наносит очередной удар.       Настроение было слишком приподнятым, чтобы Гермиону это волновало. Когда их провели к столу почти в центре зала, она была уверена, что её используют как рекламу, — и ей было всё равно.       Они заказали две бутылки вина, ели, пили и обсуждали, каким вихрем оказалось это дело. К тому моменту, как начали убирать тарелки, они были на середине второй бутылки — и большая часть досталась Кэти. Она была уже откровенно навеселе.       Такуми извинился и ушёл в уборную, и в тот же миг Кэти повернулась к Гермионе:       — Кстати, она мне сказала.       — М-м?       — Мадам Баррос. Про Придиру. Всё — ты.       — А.       Гермиона осторожно отпила из бокала и пробормотала:       — Я вообще-то собиралась рассказать, правда, я…       — Всё нормально — стоп, — пропела Кэти. — Гермиона, тебя ждёт большое будущее. Ты столько хорошего сделаешь. То есть… уже сделала, но… понимаешь. Ты… сделаешь. Очень много хорошего.       Губы Гермионы дрогнули, дёрнулись и сложились в улыбку, пока она смотрела, как Кэти покачивается и сияет.       — Да?       — Да, — уверенно заявила та, взмахнув бокалом. — Ты ещё подожжёшь Темзу.