Détraquée

      Под рождественской елкой, украшенной случайным набором игрушек и гирляндами из колокольчиков, лежала внушительная груда подарков. Если мысленно чуть сдвинуть кадр в сторону — на диване сидели мать и дочь: ноги в толстых носках, ладони обхватывают кружки с цейлонским чаем. Любимый мамин. Между ними спал крошечный единорог.       Гермиона как раз закончила подробное изложение своих планов по ПОЭ — тех самых, которые изначально предназначались мадам Баррос.       Она всё ещё ожидала анонимно подаренную праздничную индейку.       — Тебе предстоит огромная работа, — заметила мама.       — Да, — вздохнула Гермиона. — Я уповаю на дух восстановления и переосмысления, который, боюсь, слабеет… и на надежду, что люди вспомнят Добби… и всех остальных эльфов, сражавшихся против Воландеморта. Но я почти бессильна перед жёсткой, зашоренной позицией, согласно которой служение — якобы их природа.       — Это никогда не бывает природой. Это вбивается, — тихо сказала мама.       — Именно.       — В следующий раз, когда будешь в библиотеке, попробуй найти «Историю труда» Гилберта Стоуна. Он решительно против революционизма, но его приверженность политическому развитию может оказаться полезной. И это отличный повод плавно перейти к этому, — мама поднялась, подошла к ёлке и взяла подарок, завёрнутый в бумагу ручной работы. — Я бы взяла ту книгу для тебя, если бы знала, но… вот.       Гермиона развернула книгу:       «Женщины-труженицы Первой мировой войны — свидетельства представительниц о работе женщин в важнейших отраслях военного производства», под редакцией Гилберта Стоуна.       — Спасибо! — воскликнула Гермиона.       Она оторвалась от книги гораздо позже, чем думала, — мама уже отошла и теперь стояла у стены.       — Много новых пополнений, — заметила она.       — Эм… да, — пробормотала Гермиона, подходя и становясь рядом. — Ту сделал Дин, на мой день рождения.       — А остальные? Очень эклектично… Это индонезийское?       — Да, — коротко ответила Гермиона. — Это сувениры.       — Вот как?       Глядя на резьбу по дереву, она сказала:       — Драко много путешествует по работе.       Мама повернулась к ней. Гермиона продолжала смотреть прямо перед собой.       — И он привозит тебе произведение искусства из каждого места.       — Да.       — Это… — мама снова посмотрела на стену. — …невероятно мило. Не терпится с ним познакомиться.       Драко Малфой. Милый. О, детка, это безумный мир.       Накануне вечером она уже дала родителям краткое, стерилизованное введение в образ Драко: информатор во время войны, несколько раз выручил её в щекотливых ситуациях, тоже работает в Министерстве — и, пожалуйста, не упоминайте его отвратительных родителей. Она держалась небрежно, но что-то шло не так: мама не переставала бросать на неё весёлые, косые взгляды.       Дав ей помучиться, мама попросила подробнее рассказать о новых предметах; Гермиона сделала это настолько бегло и связно, насколько позволяли обстоятельства. Посреди рассказа домой вернулся папа, нагруженный таким количеством покупок, что казалось, он опустошил все магазины внизу.       Не говоря ни слова, он ринулся на кухню, и почти сразу раздался глухой удар разделочной доски о столешницу.       — Он ворчал во сне, что ему придётся пользоваться спичками и что он не может управляться с этим чёртовым волшебным духовым шкафом, — сказала мама. — Когда прибудет его общительный помощник?       — Сейчас только семь. По выходным он раньше полудня из постели не вылезает.       — Если через час его не будет, тебе придётся идти за ним. Ради душевного равновесия Роберта.       Рассеянно кивнув, Гермиона решила, что пора вернуться к осмотру добычи. Она снова села на диван и левитировала всё на журнальный столик.       В этом году свитер миссис Уизли был насыщенного фиолетового цвета, с поясом из снежинок. Гермиона сняла тот, что был на ней, и надела новый.       От Гарри она получила коробку с разнообразными джемами, от Рона — (новый и улучшенный, одобренный мракоборцами) детектор лжи. Джинни подарила изящный обруч с камнями, а Луна — нечто, что Гермиона решила просто назвать талисманом и на этом успокоиться. Подарок Тео — карманный фотоаппарат и бутылочка проявляющего раствора. От Макгонагалл — Прытко пишущее перо. Остальное представляло собой бесконечную гору сладостей и шоколада, от которой мама застонала («Твои зубы этого не переживут!»), и одну вполне предсказуемую бутылку виски, завёрнутую в флаер с надписью:       НОВОГОДНИЙ РАЗГУЛ В «ФИННИГАНС»! ЕЩЁ БОЛЬШЕ И ЕЩЁ ЛУЧШЕ!       Наконец остался один. Объёмный и тяжёлый; очередная книга, как пить дать.       — Напоследок — самое главное? — пробормотала мама.       Гермиона сделала вид, что не слышит. Хотя бы на несколько минут ей хотелось побыть одной. Хотелось, чтобы цвет лица был ровным и чтобы движение пальцев, вскрывающих упаковку, не выглядело таким благоговейным.       Книга внутри была древней. Переплёт из старой, пятнистой кожи, слегка повреждённый корешок; едва уловимое жужжание выдавало мощные чары, удерживавшие её целой.

      «Приоткрывая Завесу: теории, истории и впечатления о Потустороннем»

      Эвгений Асклепий, странствующий философ из Эретрии.

      Перевод ……… дальше — след от ожога.

      С Эвгением из Эретрии Гермиона сталкивалась ещё на первом курсе, когда разыскивала сведения о Фламеле. Считалось, что он был нестабилен, его методы сомнительны, выводы безосновательны, а книги — запрещены и изъяты из обращения. Как, во имя всего святого, Драко сумел её достать?       — Ты что, в духовность подалась? — спросила мама.       — Нет, — выдохнула Гермиона. — Мы говорили о «Божественной комедии», и я жаловалась, что там нет настоящего понимания того, что происходит после смерти… особенно в мире, где существуют призраки, и…       Мама сказала… что-то. Гермиона не уловила. Ей до боли хотелось приподнять обложку — вдруг он оставил там что-то для неё, — но под таким пристальным взглядом она не решилась.       Поэтому она собрала всё и отнесла в кабинет, пробормотав слово «беспорядок» и надеясь, что этого объяснения хватит.       Она села на стол-кровать и осторожно открыла книгу. Пергамент внутри был столь же древним, почти как папирус. Имя переводчика было выжжено и на внутренней стороне обложки — вместе с датой и местом издания.       Ниже лежал яркий, свежий лист пергамента, на котором было написано:       Но прежде чем кошка,       Станет относиться к вам, как к надежному другу,       Покажите ему свое уважение, например, миской сливок       Господи, помоги ей: ум тут же выдал самое непристойное толкование слова сливки. Она бы это приняла. Он мог бы стать её самым надёжным другом, если бы предложил такое. В альтернативной вселенной Гермиона и Драко занимались сексом под рождественской ёлкой, решила она, и сердце у неё зашлось, как заглохший двигатель.       Вздохнув, она убрала его записку к остальным и свернулась в углу стола-кровати с книгой.       Начало напоминало «Так говорил Заратустра»: юный Эвгений удалился от общества и укрылся в густой роще неподалёку от святилища (которое магглы называли храмом) Аполлона Дафнефора, где провёл десятилетие. Подобно Заратустре, он тоже пресытился своей мудростью и вышел из добровольного изгнания, решив раздать её массам…       Как раз когда она дошла до части, отдалённо перекликавшейся с тезисом «Бог умер» (Эвгений утверждал, что долго беседовал с мерцающим остатком умершего Аполлона — не отпечаток души, не оживлённый труп… крестраж? Она могла лишь гадать), мама прочистила горло и вернула её в реальность.       — Твой отец требует музыки, — сказала она. — И ему нужна помощь.       Гермиона вскочила, аккуратно положила книгу на кровать и вышла, чувствуя на себе слишком уж искристый мамин взгляд. Он не отрывался от неё — до, во время и после выбора музыки, — так что она была рада укрыться на кухне с папой: чистить картошку и обрывать листья розмарина. Папа был неприлично доволен тем, что готовит не на двоих, и громко пел, возясь с индюшиной грудкой.       Она уже занялась пастернаком, когда характерный вжух из соседней комнаты и последующий возглас: «Эвелин, ты богиня!» — возвестили о прибытии общительного помощника папы. Подойдя к двери кухни, Гермиона увидела, как мама с убедительной искренностью восхищается небрежной бородой Тео, а тот выпячивает грудь.       — Вот ты где, лодырь! — прогремел папа, проходя мимо Гермионы и хлопая Тео по спине.       — Посмотрите на этого высокого, крепкого, бородатого мужчину, — улыбнулась мама.       — Ага, лесоруб, и ему нормально, — фыркнул папа. — Я разве не говорил, что хочу начать пораньше?       — Кстати, что это я слышу: ты завтра уезжаешь во Францию? Я думала, ты захочешь побыть с нами, — упрекнула мама.       — Вы хотите увидеть, как я плачу? — простонал Тео. — Это вы хотите? Когда Драко придёт, пожалуйста, скажите ему, что вы не пускаете меня. Скажите, что ему придётся одному иметь дело с этой публикой.       Папа всё ещё не сходил с рельс:       — Я разве не говорил, что дел невпроворот? Нам готовить целый чёртов пир!       — Магия делает всё в сто раз быстрее, Роберт.       Тео выделил его имя тем же тоном, каким Гермиона часто произносила «пап», когда тот был особенно… папским. Она отступила в сторону, пропуская мужчин на кухню, обменялась улыбкой с мамой — та кивнула, приглашая Гермиону снова сесть рядом. Подчиняясь, Гермиона подавила поднимающийся внутри комок тревоги.       Но мама не стала допрашивать её о Драко. Вместо этого она захотела узнать больше о том, как греческая мифология реально укоренена в магическом мире — а поскольку это тоже была тема её разговоров с Драко, мысли Гермионы снова и снова возвращались туда же.       Часы пролетали незаметно, перемежаясь криками из кухни с музыкальными заказами, которые Гермиона тут же выполняла. Вскоре вся квартира наполнилась соблазнительными ароматами. Её заставили принести книгу, которую Макгонагалл подарила ей на девятнадцатилетие, и Гермионе пришлось отбиваться от маминых вопросов, изо всех сил стараясь не смотреть на часы над камином.       Позже, когда папа вынес канапе и тарталетки с копчёным лососем, а Тео последовал за ним с шампанским, настоянным на лунной росе, камин вспыхнул во второй раз — и в комнате появился Драко. На нём был его восхитительный свитер цвета веджвудской синевы, в руке — бумажный пакет. Он стоял напряжённый, чуть запыхавшийся, бледнее обычного, моргал, оглядываясь вокруг, где все замерли и смотрели на него.       — Добрый вечер, — пробормотал он. — Прошу прощения за опоздание.       — Ничего страшного. Вы как раз вовремя, — мама тепло улыбнулась, подошла и протянула руку. — Очень рада познакомиться, Драко. Я Эвелин.       Драко слегка склонил голову, принимая руку, с полуулыбкой, способной спустить на воду бесконечное число кораблей.       — Стоп! — встрял Тео. — Почему ему позволено звать тебя Эвелин с первого дня?       — Потому что он не стал фамильярничать, — ответила мама.       — Ты даже не дала ему шанса! Драко может перефамильярничать кого угодно! Ты правда хочешь увидеть, как я плачу!       Посмеиваясь над стенаниями Тео, папа подошёл к Драко и протянул руку.       — Роберт, — весело сказал он. — Это вы тот самый человек с оленями, верно? Вдохновенная работа. Ну же, присаживайтесь. Налить вам игристого?       Но Драко не сдвинулся с места. Пальцы на пакете дёрнулись, прежде чем он поднял его.       — Я… — начал он. И замолчал. Из пакета он достал две коробки.       — Что, ему и подарки дарить можно?! — возмутился Тео.       Мама и папа бросили на Гермиону укоризненный взгляд — за то, что она не предупредила Драко. Она глубже съехала в кресле — кресле Драко — как раз в тот момент, когда его неловкость стала заметнее.       — Я перешёл черту? — спросил он неуверенно.       — Вовсе нет, — мягко возразила мама. — Мы просто… э-э… не ожидали, что вы что-то принесёте.       Челюсть Драко сжалась, хотя он улыбался; Гермиона почувствовала, что только она одна это заметила — настолько в целом он выглядел любезно и ослепительно. Он вручил квадратный подарок папе, узкий прямоугольный — маме, а затем подошёл к Гермионе.       — Тебе, от Сафи, — сказал он, почти не глядя на неё.       — Спасибо, — тихо ответила она, заглянув внутрь: там оказалась коробка тех самых сладостей, которые Сафи раздавал после принятия Кризисной помощи.       Папа тут же набросился на свой подарок. Коробка, которую он распаковал, дребезжала и тряслась, словно внутри были живые зверьки; на крышке было вытиснено: «Мини-матчи по квиддичу». Когда он поднял её, то издал сдавленный вскрик — четырнадцать крошечных фигурок на мётлах (семь белых и семь синих) вылетели и начали носиться по комнате. Мама ахнула и едва не уронила свой полураскрытый подарок. Но стоило папе развернуть поле с изображением стадиона, как выросли шесть колец, и фигурки опустились, зависнув над ним.       — Чёрт возьми! Что это такое?       — Симулякр, — объяснил Драко. — Это руководство объясняет правила игры и содержит список всех маневров и построений. Вы выбираете любые шесть, вписываете их вот сюда — и игроки разыгрывают матч, используя их… никаких заклинаний для запуска не требуется. Обычно матч длится около получаса, если только вы не попытаетесь спрятать снитч. Чего я бы не советовал: после тридцати минут они становятся свирепыми.       Папа был ошарашен.       — Сколько там манёвров и построений?       — Семьдесят. Комбинации практически бесконечны.       — Понятно. И — о! — Одна из фигурок облетела его голову. — А что такое снитч? — спросил он.       Драко раскрыл руководство и начал объяснять правила, и папа мгновенно погрузился с головой.       Гермионе хотелось плакать. Она почувствовала покалывание у щеки и повернулась — Тео стоял в стороне и смотрел прямо на неё с широкой ухмылкой. Щёки вспыхнули, и она поспешно отвела взгляд.       Но тут снова ахнула мама.       В руках у неё был большой японский складной веер; она смотрела на его поверхность с благоговением. Гермиона придвинулась ближе и увидела изумительный, живой пейзаж: река, по которой вверх и вниз скользили лодки; деревья, качающиеся под лёгким ветерком; женщины, прогуливающиеся по берегам; писец за чабудаем, пишущий, пока рядом играет кошка; рикша, мчащийся по дороге с парой чиновников.       — Период Хэйан. Десятый век, — сказал Драко.       Мама медленно повернулась к нему, широко раскрыв глаза.       — Это великолепно. Я… у меня нет слов. Я не думаю, что могу принять…       — Тогда он будет пылиться забытым в коллекции какого-нибудь невежественного чистокровного. Гермиона упоминала, что вы большой поклонник японского искусства.       Она упоминала?       Мама продолжала смотреть на Драко так, словно у него выросло шесть голов. Между ними в воздухе делали петли две летающие фигурки.       — Дай-ка взглянуть, Эви, — позвал папа, и, когда мама развернула веер, он присвистнул. — Как вы это нашли?       — Моя семья хорошо знакома со многими антикварами.       — Боже мой, — вздохнула мама, снова уставившись на веер. — Я не знаю, могу ли… Это… слишком щедро.       — Вовсе нет, — отчеканил Драко. Его лицо было почти болезненно неподвижным; лишь сжатый кулак выдавал панику.       — Что я вообще должна сказать, — нервно рассмеялась мама. — Спасибо?       — Не за что.       Повисла тишина. Гермиона была слишком взвинчена, чтобы смотреть куда-нибудь, кроме собственного колена. Её нарушил громкий лязг с кухни: один из миниатюрных квиддичных игроков залетел туда. Тео рванулся его спасать, а папа прочистил горло.       — Так… на чём мы остановились? — обратился он к Драко, и урок квиддича возобновился. Потом они решили начать матч.       — «Вуллонгонгский вихрь» может облегчить, э-э, защиту «Доппельбитер»?       — Неплохой ход.       — А как насчёт «Гусеничного грохота»?       — Не слушайте Тео, такого не существует. Я бы рекомендовал контрприём Раунтри.       А мама всё продолжала изучать веер. Гермиона тихо сидела, потягивая шампанское, настолько переполненная любовью — грубо, болезненно, — что боялась разразиться неконтролируемыми рыданиями.       Матч закончился менее чем за десять минут: белая команда совершила круг почёта по комнате, после чего все игроки юркнули обратно в коробку.       — Это было великолепно! — возликовал папа. — Самый хаотичный и при этом идеально отлаженный спорт, какой только можно вообразить. — Он просиял, глядя на Драко. — Спасибо. Угощайтесь ещё игристым. — А Тео сказал: — Ну что ж, дружище. Пойдём-ка проверим индейку.       Они ушли, и мама медленно сложила веер и убрала его в футляр.       — Драко, — улыбнулась она. — Вы, кажется, работаете в Международном отделе Министерства?       — Да.       — У вас была возможность путешествовать?       — Да. Я побывал в Швейцарии, Индонезии, Афганистане и Китае. В следующем месяце лечу в ОАЭ.       — Какая эклектичная география.       Гермиона призвала бутылку и долила себе. Разговор мамы и Драко продолжался… Гермиона сидела и пила, пьянея от нежности.       Когда папа вернулся, он снова завладел Драко. Всё началось с «Гермиона говорит, вы играете на фортепиано?» и закончилось тем, что они оба стояли у кассетного плеера, папа вводил Драко в курс современной западной музыки — от шестидесятых до текущего года, — обсуждая технические тонкости, понятные только им. Папа постоянно менял кассеты, палочка Драко была занята без перерыва — настоящее музыкальное паломничество, даже с учётом якобы «ограниченной» коллекции Гермионы.       Тео устроился на подлокотнике маминого кресла, набивая рот сырными канапе и рассказывая приукрашенные истории о своих злоключениях с Джорджем.       Гермиона слушала одним ухом туда, другим сюда, но почти ничего не воспринимала. Она просто… пила. Рассыпалась.       В четверть второго духовка наконец прозвонила, увлекая папу и Тео прочь. Тео, не закончив красоваться перед мамой, подхватил её под руку и решительно повёл к кухонной двери, заставив стоять и слушать, как он работает.       Когда Гермиона наконец решилась посмотреть в сторону Драко, его в комнате не оказалось. Его не было нигде. Она решила, что он ушёл в ванную, и — бросив осторожный взгляд на спину мамы — поняла, что, возможно, успеет перехватить его в коридоре. Хотя бы на полминуты. Он ведь ещё ни разу на неё не посмотрел. Неужели ему не понравились плеер и диски?       Она бесшумно поднялась и выскользнула из комнаты.       В ванной Драко не было. Зато дверь кабинета оказалась приоткрыта. Она толкнула её — и увидела его: он ставил книгу на место.       — Драко, — прошептала она.       — Да? — Он обернулся. Улыбнулся.       Она сделала несколько шагов внутрь. Стол-кровать манил в центре комнаты.       — Ты уже закончил с книгой? — спросила она.       — Нет. Я сделал копию. Хочу читать не торопясь.       — Ты мог бы оставить её себе, — сказала она, обходя стол-кровать. — На сколько тебе было бы нужно.       — Да, но тогда в какой-нибудь случайный день в четыре утра тебя настигнет типично грейнджеровское желание свериться с конкретным стихотворением, ты постучишься ко мне, и мне придётся тебя убить.       — Забавно, что ты думаешь, будто способен на это.       Она остановилась перед ним; между ними была ширина одного книжного шкафа. Она снова любовалась цветом, который делал его из просто красивого — безупречным. Кончик языка мелькнул, увлажняя губы, и она поняла, что беззастенчиво впитывает его взглядом.       — Э-э… — запнулась она. — Я…       — Ты изобрела совершенно новое заклинание освещения, чтобы заставить CD-плеер работать, — небрежно перебил он.       Она ответила через мгновение:       — Не совсем придумала. Скорее… модифицировала?       Он закатил глаза.       — …Или, — продолжила она, — скомбинировала, ну и да, часть заклинания была новой, но…       — Ты придумала совершенно новое заклинание, — тем же небрежным тоном сказал он. — И оно чертовски гениально.       О. Она не собиралась его разубеждать.       — Спасибо. …Тебе… понравились? Плеер, наушники и диски? Я не была уверена в подборе, просто ориентировалась на то, что ты рассказывал.       Он рассмеялся.       — Да, понравились. Чёрт возьми, Грейнджер. А как ты думаешь?       Её сердце раздулось до невозможных размеров, и она опустила голову, спасая его от безумия своей улыбки.       А я? Я тебе нравлюсь?       — А тебе понравилась книга? — спросил он.       — Она невероятная! — голова и улыбка взметнулись вверх. — Я едва могла поверить. Я уже закончила первую главу, и… с кем или с чем он разговаривает? Неужели Аполлон сделал крестраж? О них ведь не вели учёт, так что это не совсем невозможно.       — Ну…       — А это поднимает вопрос: сколько вообще может знать о Потустороннем земной фрагмент души? Мы всё равно имеем дело лишь с догадками…       — Я ещё не…       — Общая репутация Эвгения говорит о том, что он, вероятно, галлюцинировал; но там столько инсайдерских деталей! И ведь не впервые мнение или знание подавляют, верно?       — Это…       — Как ты вообще смог её достать?       — У меня есть свои способы, — он выглядел весьма довольным.       — Значит, у тебя есть доступ к редким книгам?       Чёрт, этот смертельно тоскливый оттенок в её голосе. Он выглядел ещё более довольным, кивая.       — Значит — да. И, боже мой, Драко. Веер. Он, должно быть, стоил баснословно дорого!       Он фыркнул.       — Я не знаю, что означает это слово.       В этом высказывании и в тоне было слишком много от Люциуса Малфоя: протяжность, вздёрнутый нос…       Но ухмылка была целиком Драко. И расслабленные плечи, и блеск в глазах — Драко.       — К тому же, — продолжил он, — сомневаюсь, что десять из этих дисков обошлись дёшево.       — Даже близко не…       — Ты что, подарила мне подарки сразу на двенадцать лет вперед? Очевидно, что для одного раза это слишком.       — Не говори глупостей, — фыркнула она. — И ты уже месяцами даришь мне вещи, так что по этой логике ты вообще не должен был ничего дарить!       — И всё же ты одним махом обошла меня, — парировал он. — Придётся теперь осыпать тебя подарками.       — Это самая пугающая угроза, какую я когда-либо слышала.       Внезапно с оглушительной громкостью взвыла электрогитара.       — РАДИ БОГА, СДЕЛАЙТЕ ПОТИШЕ!       — МОЯ ПАЛОЧКА НА КУХНЕ, СЕКУНДУ!       — ГЕРМИОНА МОЖЕТ СДЕЛАТЬ ЭТО БЕЗ ПАЛОЧКИ!       — ДА, НУ, ГЕРМИОНА ОСОБЕННАЯ!       — Рада, что сегодня ты в хорошем настроении, — заметила она. — Я боялась, что моим родителям достанется твоя скруджевская версия.       Он вопросительно изогнул бровь. Она пожала одним плечом и чуть перекосила рот, стараясь выглядеть ангельски — но совсем не беспощадно.       — Это невыразимо раздражает, когда ты так делаешь. Упоминаешь что-то, о чём я явно ничего не знаю, и ждёшь, пока я спрошу.       Она обошла его и, встав на цыпочки, достала с другой полки «Рождественскую песнь».       — Вот тут ты узнаешь всё о Скрудже — о! Подожди!       Она отдёрнула руку ровно в тот момент, когда он потянулся к ней, и метнулась к коробке, куда высыпала содержимое ящика бывшего письменного стола. Достала ручку и стикер — и на мгновение замерла, переводя дыхание, когда её накрыла волна головокружения; запоздалая реакция на суету движений. Брови Драко исчезли под чёлкой, пока он с недоумением наблюдал за ней.       Она прикрывала записку, пока писала, не тратя ни секунды на раздумья. Она точно знала, что хочет сказать.       Ибо слова прошлого года принадлежат языку прошлого года,       А слова следующего года ждут другого голоса       Спрятав записку, она предупредила:       — Не читай, пока не вернёшься домой.       Она остановилась перед ним — между ними была лишь половина книжного шкафа — и вложила книгу ему в руки.       — Ладно, — ухмыльнулся он.       — Я не настолько глупа, чтобы просить тебя пообещать.       — А если я всё равно пообещаю?       — Тогда я стану ещё подозрительнее.       Её взгляд зацепился за его пальцы, распластанные по обложке, которую красиво оттенял цвет его свитера. Его фигура всегда отличалась стройной элегантностью, но сейчас её поразила ширина его грудной клетки. Она заполнила всё поле зрения. Вселенная сжалась до очертаний его силуэта. Гермиона подняла глаза — и едва не отшатнулась, увидев его Облик Убеждения во всей силе. Голова слегка наклонена, бровь приподнята с той искренностью, которую иначе как подлинной не назовёшь. Губы сложились в самой мягкой, самой чувственной линии.       Он что-то у неё спросил? Чёрт, она совсем выпала.       — Я… я серьёзно, — пробормотала она. — Не подсматривай.       — Я сказал, что не буду, — так же тихо ответил он.       Облик Убеждения перетёк в Облик Я-Держу-Тебя-В-Плену. И он беззаботно позволил ей стоять перед ним — онемевшей, захваченной, — пока его взгляд скользил по её лицу, выжигая его огнём.       Ты — музыка, пока музыка звучит.       Она была фотонегативом, штрихом серебряного карандаша, меловым сталагмитом, сломанной стрелкой сломанных часов, громоотводом, трещиной во льду озера…       Ты мне нравишься? Скажи, что я тебе нравлюсь.       Гермиона сделала шаг назад. Из другой комнаты просочилась ещё одна громкая мелодия.       — «Wharf Rat», — прошептала она. Голос сорвался.       Он моргнул в замешательстве, нахмурившись — Облик Недоумения утвердился.       — Мы так никогда не поедим, — пробормотала она, отступая дальше. И ещё дальше.       — Я не собираюсь спрашивать, — резко сказал он.       — Папа сейчас устроит тебе свой монолог про Grateful Dead. — (Губы Драко раздражённо сжались.) — Ой, да пойдём уже. Сам увидишь.       Она держалась на шаг позади, а он шёл, зажав книгу под мышкой. Желание разрыдаться вернулось, почти наравне с тягой выйти из здания и постоять на холоде. Внутри нее разразился драматический монолог в духе Пруфрока:       Осмелюсь ли… осмелюсь ли…       Задуматься о смысле его долгого молчаливого взгляда?       Решения, нерешительность и пересмотры.       Как и следовало ожидать, стоило им появиться в дверях гостиной, как отец возбуждённо позвал:       — Слышите, какой тут ритм?       С другой стороны Тео курсировал между кухней и столовой, водружая блюда на магически расширенный стол, который стонал под тяжестью самой сытной трапезы в своей жизни. При этом он продолжал что-то рассказывать маме, раскладывавшей салфетки. Гермиона поспешила помочь.       — Куда это вы вдвоём пропали? — спокойно спросила мама.       — Искали обязательную рождественскую литературу, — торжественно произнесла Гермиона, с предельной тщательностью раскладывая приборы.       И вскоре они сели есть. Отец взял Гермиону за плечи, усадил во главе стола и жестом пригласил «почётного гостя» — Драко — сесть справа от неё. Мама устроилась слева, в бокалы налили просекко, и отец деликатно надрезал идеально глазированную индейку. Наступившая пауза — скрежет ножей и вилок, тихий звон бокалов и тарелок — была идеальной для текучих размышлений. Это был самый длинный или самый короткий рождественский обед в её жизни? Он ощущался и тем и другим: мимолётным, как каждое выверенное движение Драко на краю её зрения, и бесконечным, как стаккато её пульса.       — Вкусно, Драко? — спросил отец.       Драко проглотил кусок.              — Великолепно. Теперь я понимаю, насколько сильно Тео изуродовал ваши рецепты.       — А паэлья?!       Все (кроме одного) рассмеялись.       — Ты ведь тоже изучал нумерологию, Драко? — спросила мама.       — Да.       — Тогда можно задать вопрос? Если ты не так фанатично привязан к рациональности, как моя дочь и я…       — У меня есть некоторый опыт отказа от всякой рациональности.       — Прекрасно, — рассмеялась мама.       Гермиона знала, к чему всё идёт.       — К твоему сведению, Драко тоже считает прорицание чепухой.       — Я бы так не сказал, — возразил он.       Она повернулась к нему:       — Ты говорил мне, что истинные, безусловные пророчества — миф!       Он легко кашлянул, поднял бокал, разглядывая жидкость почти того же цвета, что и его волосы.       — Ты была взвинчена. Я хотел, чтобы это прекратилось. — Затем он быстро сделал глоток.       Все (кроме одного) снова рассмеялись — хор, певший: да-да, мы прекрасно понимаем.       — Ты, значит, поклонник Трелони? Носишь с собой колоду таро? — вспыхнула Гермиона.       — Нет, — коротко ответил он и обратился к маме. — Безусловные пророчества невозможны, поскольку мы не имеем дело с законом магии или природы. Прорицание — это искусство настройки на резонансы магии и выявления общего предзнаменования для будущего периода.       — А чем это отличается от нумерологии? — спросила мама.       — В нумерологии есть фиксированная точка. Можно вычислить вероятность исхода или разложить возможные варианты в числовой форме. А прорицание капризно и…       — Неметодично!       Несмотря на шипящий перебив, Драко не отвёл взгляда от мамы:       — Прорицание — не методология. Это дар, которым обладают немногие. Способность различить, что предвещает определённый тип магической энергии…       — Тогда почему нас заставляли пялиться в чайные чашки и хрустальные шары, будто это можно выучить? У всех нас, значит, есть Внутренний Глаз?       Драко тяжело вздохнул и повернулся к ней:       — Мы это уже обсуждали. Я согласился, что всё это — полная чепуха.       Он снова посмотрел на маму:       — Исторически провидцы и оракулы должны были зарабатывать себе место в обществе. Просто чувствовать будущие резонансы и раздавать туманные предсказания было недостаточно.       — И так родилось Пророчество! — горячо вмешалась Гермиона. — Крошка истины, заключённая в вычурную и совершенно пустую поэзию, предназначенную для искажения, без всякого учёта хаоса, который она может посеять, жизней, которые разрушить, войн…       — Да-да, э… всё это, — протянул Драко, усмехнувшись маме. — Пророческое искусство действительно породило немало хаоса. Но нельзя не восхититься работой, вложенной в создание самой поэтической формы. Элиот бы справился блестяще.       Гермиона фыркнула. Мама рассмеялась.       — И пророчества, и общие предсказания одинаково расплывчаты, — продолжил Драко. — Просто первые кажутся людям более гламурными. А когда бедный предсказатель пытается предупредить простыми словами, его чаще всего игнорируют. Например: Берегись мартовских ид.       — О, этот предсказатель — реальная историческая фигура? — с восторгом спросила мама. — Это были его настоящие слова?       — Нет, — процедила Гермиона. — Это был Спуринна, и он увидел опасность в печени овцы.       — Но, думаю, мы все здесь предпочитаем вышитую версию Шекспира, — заметил Драко.       — Ты знаком со многими маггловскими книгами, — сказала мама.       И вот тут Драко наконец-то запнулся. Он сделал вид, будто ему просто нужно откусить кусок еды, вместо того чтобы изящно признаться в духе: всё это благодаря Гермионе, она гениальная и красивая, я дорожу её мнением и поклоняюсь земле, по которой она ходит.       Вместо этого этот законченный болван сказал:       — Мой преподаватель по фортепиано познакомил меня с Шекспиром. Когда началась школа, заниматься я мог только на каникулах, так что между ними он заставлял меня читать пьесы и сочинять фоновую музыку к сценам на мой выбор.       — Чёрт возьми, какое задание! — воскликнул папа. — Звучит как отличный учитель.       — Он… иногда таким и был, — уклончиво ответил Драко.       — Какие сцены? — с живым интересом спросил папа.       — Ночь знамений и предзнаменований из «Юлия Цезаря», — с тонкой усмешкой сказал Драко. — Начальную сцену «Сна в летнюю ночь», тему для Фальстафа, троих пьяниц, блуждающих по острову в «Буре»…       — Какой разброс! Знаешь, моя группа как-то написала песню под названием «Тугозадый без трусов»… и нет, я не буду пояснять. Чем меньше об этом сказано, тем лучше. В общем, ты был его любимчиком?       — Он меня ненавидел, — ухмыльнулся Драко.       — О, Драко, — захохотал Тео, — если он ненавидел тебя, то что тогда со мной? Помнишь тот единственный урок, на который я пришёл?       Драко резко рассмеялся:       — Мерлин, я это забыл. Кошмар.       — Никто не оценил мой экспромтный подход, — посетовал Тео.       — Мог бы назвать это «Ода мозговому расстройству».       — Это было мощно.       — Настолько мощно, что я думал, господину Дитриху к концу занятия понадобится госпитализация.       Смех накатывал и отступал волнами, перекатываясь по камешкам разговоров. Последние крошки исчезли с тарелок. Гермиона несколькими ленивыми движениями рук убрала со стола (оставив только вторые бокалы вина), после чего папа вынес идеальный купол рождественского пудинга — тёмного, насыщенного, с таким ароматом, что слюнки текли.       — Этот из пекарни внизу, боюсь, — сказал он. — У меня просто не хватило времени приготовить самому.       С пудингом было покончено, и все вернулись к прежним занятиям. Пока вся страна в тот день настраивалась на королевское обращение, их маленькая компания слушала совсем другую Королеву.       Как раз когда заиграла Bohemian Rhapsody, Гермиона извинилась и ускользнула в ванную, накинув заглушающее заклинание, потому что «Бисмиллах! Нет, не пустим мы тебя» означало, что Беллатриса её никогда не отпустит.       Она плеснула в лицо тёплой водой и села на край ванны. Песня длилась пять минут пятьдесят пять секунд, и потому она призвала своего маленького серебряного патронуса, думая о расстоянии в половину книжной полки между собой и Драко.       Это был самый длинный рождественский обед в её жизни — без всяких сомнений. Она наколдовала для выдры шарик из колокольчиков, чтобы тот гонял его по потолку, где не было люстры. В груди не должно было быть этой стянутости.       Когда Гермиона устроилась на диване рядом с мамой, играла Killer Queen.       — Посмотри только на эти детали, — сказала мама, снова заворожённая своим новым веером. — Одежда, головные уборы, даже буквы на свитке у писца можно разглядеть. А на лодках — крошечные человечки. И у кота есть усы! И всё это ещё и движется — невероятно.       Гермиона тихо замычала, прижимаясь к маминому плечу. Просто быть рядом с ней было успокаивающе. Как и смотреть на Тео, клюющего носом в кресле напротив. Как и слушать голоса папы и Драко, наложенные на музыку.       — Хотела бы, чтобы вы остались подольше, — пробормотала она спустя время.       — О, милая, мы вернёмся в августе. Твоя кузина Шарлотта выходит замуж.       — Уверена, меня не пригласят.       — Конечно, пригласят, — пожурила мама. — Почему бы тебе не сходить за своей новой камерой? Нам нужен снимок нашего первого Рождества в твоей квартире.       Она так и сделала. Вернувшись, она увидела, что мама уже усадила сонного Тео рядом с собой на диван и позвала папу и Драко встать за ним.       — Я могу сфотографировать, — предложил Драко.       — А что, у камеры нет таймера? — спросил папа.       — Конечно, есть, — ответил Тео. — Она же волшебная, Роберт.       — Знаешь, мне уже начинает надоедать эта фраза.       — Тогда он её никогда не перестанет повторять, — пробормотал Драко.       Таймер был выставлен, и Гермиона плюхнулась с другой стороны от мамы. Папина рука легла ей на плечо — вспышка.       — А давайте теперь только молодых?       Гермиона не успела и глазом моргнуть, как мама вскочила, Тео утянул её в центр дивана, а Драко занял место Гермионы.       Между ними было не больше двух дюймов. От него исходили тепло, аромат одеколона и яростное магнитное притяжение. Статическое. Волокна его свитера тянулись к волокнам её.       Вспышка. Он встал. Всё кончилось.       Она тоже встала.       — Эм… чай? — спросила она у комнаты.       — Да, пожалуйста! — зевнул Тео.       День накинул на всех такую вялость, которой невозможно было сопротивляться. Даже проигрыватель перенесли на стол, чтобы Драко и папа могли сесть, пока папа переходил к Supertramp и пускался в историю электрического пианино Wurlitzer.       — Бр-р, — простонал Тео. — Рано вставать — ад. Я даже подарки не успел открыть.       — Ты хочешь сказать, мы того не стоим?       — Эвелин, что ты со мной делаешь?       Устроившись в кресле Драко, Гермиона молчала.       Молчала, пока пустые чашки не звякнули о блюдца на столе. Молчала, когда прозвучали фразы вроде «пора идти» и «портключ рано утром». Молчала, когда Тео стиснул её в крепких объятиях. Молчала, встречая мучительно мягкий взгляд серых глаз и лёгкий кивок светлой головы. Молчала в конце самого короткого рождественского обеда в своей жизни.

***

      День подарков и два дополнительных выходных означали, что у Гермионы было ещё три дня, которые она могла полностью провести с родителями.       В первый из них они отправились в свой любимый индийский ресторан на поздний, почти-завтрак, и за горячими намазанными маслом наанами Гермиона сообщила, что на следующий день их ждут в Норе. Папа отнёсся к этому спокойно, а вот маму пришлось уверять, что они будут гостями, а не центральным украшением вечера.       Затем папу нужно было доставить в паб и временно забыть о нём — матч «Тоттенхэм» против «Уотфорда» должен был занять весь его день.       А мама, как это случалось только рядом с Гермионой, внезапно поддалась импульсу — ей захотелось просто побродить по магазинам. Они не собирались пользоваться распродажами, просто разглядывать витрины… пока продавец в колпаке Санта-Клауса не уговорил их купить якобы чудодейственный кондиционер для волос (секущиеся кончики Гермионы упоминались неприлично часто).       В обувном магазине мама окончательно потеряла здравый смысл и настояла на покупке пары высоченных, блестящих чёрных шпилек для Гермионы, которая протестовала… пока не примерила их и не посмотрела в зеркало.       Завершилось всё горячим кофе с карамельными завитками в уютно украшенной кофейне. Мама сняла шарф, раскрасневшись от внезапного тепла.       — Значит, завтра я наконец-то познакомлюсь со всем семейством Уизли?       Гермиона кивнула:       — Джинни дома… она тебе понравится. И Невилл вернулся в город, Хагрид будет… Народу будет море. Мы зайдём, перекусим и быстро сбежим.       — А как там Гарри и Рон?       — У них всё хорошо, — ответила Гермиона, вдыхая аромат напитка. — Настоящие мракоборцы и всё такое. Видимся примерно раз в неделю, и ладим куда лучше, когда не торчим вместе круглосуточно.       Мама улыбнулась:       — Разве не так у большинства людей? Редкость — найти того, с кем время заканчивается раньше, чем терпение. А когда находишь такого человека… это самое захватывающее чувство на свете.       — М-м. Наверное.       — Драко такой умный и обаятельный молодой человек. Мне он нравится.       Гермионе уже давно не хотелось так отчаянно нырнуть в свою бисерную сумку.       — Прекрати, — буркнула она.       — Ну а что? Ты наверняка ведёшь с ним долгие разговоры.       — Я разговариваю со многими людьми.       Мама широко улыбнулась, затем драматично втянула воздух:       — Я бы не смогла расстаться с тобой, моя Гермиона, ради кого-то менее…       — Не цитируй мне мистера Беннета?!       — А почему нет?       — «Ты не расстанешься — даже если…» то есть… фу. Что за… мама!       Мама расхохоталась, с неприкрытым восторгом разглядывая пунцовое лицо Гермионы.       — И эти подарки.       — Он чрезвычайно богат.       — Да, это видно по всему его виду. И я говорю не обо всех подарках. Игра и веер — они были не просто дорогими, они были продуманными. Это подарки в стиле «произвести впечатление на родителей».       — Драко живёт ради впечатления. Ему нужно, чтобы все им восхищались.       Мама видела её насквозь, а Гермиона всё равно упрямо отрицала. Всё, что касалось Драко, казалось слишком священным, слишком хрупким, чтобы к этому прикасаться. К счастью, мама сжалилась и перевела разговор на романы, получившие Букеровскую премию. Кофе дымился, у Гермионы горели уши, но обсуждать книги с мамой было безопасной, твёрдой почвой.       Позже они забрали папу — в эйфории после победы со счётом четыре-ноль и с тридцатью новыми друзьями — и отправились в тёмный пустой переулок для аппарации, после которой родителям понадобилось минут десять, чтобы прийти в себя.

***

      Ужас после аппарации отлично сочетался с чиханием и перекошенными лицами после камина.       Они шагнули в Нору…       (— Апчхи! — и — Ай, у меня сажа в глазах!)       …прямиком в хаос.       — Гермиона, дорогая! — Миссис Уизли кричала с явным надрывом, размахивая венчиком, словно это был кнут, а смесь перед ней — цирковой лев. — Роберт, Эвелин! Как я рада вас видеть. Проходите, э-э, все в саду. И — ой, простите за беспорядок — я просто… ну… тут раньше был небольшой инцидент с трайфлом… и Тедди… мой сын Джордж — такой проказник!       Папа закатал рукава:       — Ну что ж, лишняя пара рук не помешает?       Гермиона вывела маму наружу.       Длинный стол в саду был ещё длиннее обычного. Газон снова был уставлен самыми разнообразными стульями. Над всем этим парил большой зачарованный купол, сохранявший тепло, сухость и защищавший от ветра — но не так тщательно, как это сделало бы одно из защитных заклинаний Гермионы. Она подняла палочку и исправила ситуацию.       — Я сказал им подождать вас.       Рон подошёл, заметно покраснев, разглядывая маму:       — Готов поспорить, ты можешь наложить отличный щит даже во сне.       — Почти уверена, что я накладывала немало щитов во сне, — усмехнулась Гермиона. — Мам, ты ведь помнишь Рона?       — Кажется, я помню Рона ростом фута на три ниже, — рассмеялась мама.       Затем начался самый странно-неловкий светский разговор, который Гермиона видела за последнее время: Рон был непривычно застенчив. К счастью, вскоре к ним подтянулись другие.       Пока мама была втянута в беседу о «маггловском компьютерном жуке» с мистером Уизли, Гермиона повернулась к Джорджу:       — Что ты сделал с трайфлом?       — Я?! Это Тедди!       — Ага. Годовалый ребёнок.       — Год и восемь месяцев. Дьявольский маленький бесёнок. Страшно представить, кем он вырастет.       — У меня есть предположение, — многозначительно сказала Гермиона.       Что бы он ни ответил, всё было заглушено восторженным визгом Джинни. За ней появился Гарри, и оба они тоже были красными — правда, Гермиона подозревала, по совсем иной причине, чем Рон.       Следовали новые «приятно познакомиться» и «как дела», мистер Уизли всё пытался вернуть разговор к проблеме миллениума. Родители Джастина тоже были здесь и, как и мама, скептически к относились к надвигающемуся апокалипсису. Гермиона поймала взгляд Гарри, и они обменялись ухмылками. Другие уходили после формальных приветствий. Андромеда и Тедди, Чарли и Мариус, Билл (Флёр так и не встала со своего места), Анджелина и её отец, Ли и его родители, Луна, Ксенофилиус и Джамила…       Затем появились папа и миссис Уизли; та бросила строгий взгляд на своего золотоухого сына, а потом с улыбкой обратилась к маме, как и подобает хозяйке. Бедной маме не дали передышки — папа сразу же подошёл к Джинни и завёл разговор о квиддиче.       Вскоре…       — …матч длился три месяца? Серьёзно? — изумлённо спросил папа.       — Ага, — возбуждённо кивнула Джинни. — У нас одна тренировка длилась двадцать шесть часов.       — Вот это да. Кстати, а ты умеешь выполнять «Нырок Диониса»?       — Умею.       Рон фыркнул. Джордж сказал:       — Не умеешь.       — Умею! — взорвалась Джинни.       Раздалось два «пф-ф».       Она выдвинула подбородок и зло уставилась на них:       — Вы тупые? Я месяцами тренировалась!       — Джин. Даже настоящие профи так не умеют, — усмехнулся Рон.       — Придурок! Я вам покажу!       И вот компания выбралась из тёплого купола в сад, пока Джинни вытаскивала из сарая шесть мётел и бросала по одной Гарри, Рону, Джорджу, Анджелине и Чарли. Все взмыли в воздух, Рон занял ворота, а остальным было велено не дать Джинни забить. Четверо против одной.       Джинни почти сразу завладела квоффлом. Она рванула к кольцам, резко метнувшись в сторону, чтобы Рон за ней последовал…       (мама и Финч-Флетчли вскрикнули, миссис Уизли закрыла глаза, Гермиона зажала рот ладонью, папа выдал целую тираду возгласов)       …и Джинни прыгнула с метлы. Она нырнула головой вперёд сквозь кольцо, прижимая квоффл под мышкой, и ловко вернулась обратно на метлу, зависшую в ожидании с другой стороны.       Аплодисменты раздались и на земле, и в небе. Рон и Джордж ухмыльнулись и опустили головы, признавая поражение. А над всем этим — громкое:       — Чёртовски круто, а?!       Появился Хагрид. Гермиона села рядом с ним, слушая новости о Хогвартсе, Клювокрыле и Гроххе, к ним присоединились Гарри и Рон, и минут пятнадцать они предавались ностальгии, которая даже соплохвостам придавала розоватый оттенок.       Розовый.       Драко.       Чёрт.       Она так хорошо держалась.       А потом громкий радостный вопль привлёк её внимание к тому, что её отец был на метле.       Её… отец… был на метле.       Высоко в воздухе.       Гермиона рванулась к маме, которая выглядела так, будто сейчас упадёт в обморок. Метла папы была привязана магическими шнурами к метле Джинни спереди и Чарли сзади, и они довольно быстро нарезали круги по саду, приземлившись только после десятого.       Чарли пришлось помогать папе слезать — он шатался и косолапил. Но он сиял, как ребёнок, когда добрался до них.       — Лучшее, что я когда-либо делал. Потрясающе. Захватывающе. Лучше, чем сёрфинг.       Мама взяла его под руку и до конца дня больше его не отпускала.       Последними прибыли Невилл и его бабушка; вскоре после этого все сразу уселись есть.       Гермиона сидела рядом с Невиллом, и он казался выше, крепче — словно покорял Альпы и пересаживал огромные растения под ярким солнцем.       Он и правда часто ходил в походы. И правда работал под солнцем — с весьма интересными гибридами водорослей. Он расстался с Ханной. Был слишком занят, чтобы грустить. Его лучшим другом стал начинающий ботаник из Сенегала.       С ним было приятно разговаривать, но Андромеда сидела по диагонали от Гермионы — ровно настолько размытая, чтобы её можно было принять за кого-то другого. Слова Невилла тонули в музыке у неё в голове.       Прекрасные песни, навсегда испорченные.       Над ней сиял тончайший отблеск магии и раскидывалось облачное небо.       Гермиона и её родители ушли раньше всех — всего через несколько минут после того, как подали трайфл.       — …может, побудете ещё?       — Мы бы с радостью, Молли, но нам правда нужно собираться и готовиться к рейсу.       — На самолёте? — восторженно сказал мистер Уизли.       — Да, на одном из них.       По дороге к камину Гермиона прижалась к папе. Вернувшись домой, она устроилась в кресле Драко и ненадолго уснула — без сновидений.       Тем вечером они пошли в кино на новый фильм о Бонде. Это было не то, что выбрала бы Гермиона или мама, но папа считал, что миру скоро конец, так что ему уступили.       Фильм не слишком её захватил. Возможно, захватил бы, будь её внимание более послушным.       Фильм назывался «И целого мира мало».       И его и правда было мало.       Мира было недостаточно, потому что существуешь ты.

***

      Оставалось тринадцать часов до того, как родителям нужно было быть в аэропорту.       В то последнее утро папа готовил два часа, а Гермиона помогала магией и упаковала еды на всю следующую неделю. Мама читала конспекты Гермионы по ПОЭ, заполняя поля советами и пометками. Папа сыграл два раунда в мини-квиддич. Второй пошёл наперекосяк, когда один из игроков затеял игру в кошки-мышки со Стеллой. Мама подрезала растения Гермионы.       — Если вдруг по какой-то причине встретишь тётю, ни в коем случае не говори, что мы здесь были, — напомнили они ей в одиннадцатый раз.       После обеда они пошли в спальню собираться. Гермиона задержалась в дверях.       Казалось, будто пар от их последних чашек чая окутал всё её тело — а когда он рассеялся, они уже были в аэропорту.       Объятие папы выжало из неё поток слёз.       — Ты построила прекрасную жизнь, — прошептал он. — У тебя замечательные люди рядом, и ты делаешь замечательное дело. Я чертовски тобой горжусь.       Мама обняла её и повторила:       — Очень, очень горжусь. — Тише добавила: — Ты должна ему сказать.       Гермиона всхлипнула. Рассмеялась. Простонала.       — Послушай свою мать. Она кое-что понимает. — Она взяла лицо Гермионы в ладони. — Скажи ему. Ты заслуживаешь настоящего счастья.       И вот она смотрела, как они уходят — папа катит тележку, мама без нужды проверяет документы. Они всё оборачивались, махали, улыбались, махали, улыбались — пока не исчезли из виду.

***

      Гермиона умылась, почистила зубы и надела пижаму. Была полночь. Она колебалась между двумя дверями в пустом, тихом коридоре своей квартиры.       В итоге она решила ещё одну ночь поспать в кабинете. Можно было притвориться, что она проснётся и увидит маму в гостиной с чашкой чая, а из спальни будет доноситься папино тихое похрапывание.       Она забралась на кровать-стол, встав на колени посередине, и смотрела, как Стелла устраивает ночной галоп по книжным полкам.       — Только ты и я, — сказала ей Гермиона.       Но взгляд на полки принёс новое осознание. Собрание стихотворений Т. С. Элиота. Драко поставил книгу обратно. Видимо, она подсознательно призвала её — книга сама приплыла ей в руку.       Внутри была записка.       …Пытаюсь научиться владеть словами, но каждый раз       Всё начинаю заново — и неудача каждый раз иная,       Ибо слова подчиняются лишь тогда,       Когда говорить уже не о чем, либо той манерой,       Которой больше не расположен говорить.