Détraquée

      Несмотря на все распоряжения Гермионы, Теодор Нотт в то воскресное утро проспал до половины двенадцатого.       Когда он наконец соизволил выбраться из спальни, она ждала — настолько терпеливо, насколько позволяла её натура, — читая главу из последнего подарка Драко. Он прищурился на неё сквозь две спутанные заросли на голове и лице, пропищал слово «кофе» — и исчез.       Час спустя он влетел в комнату, подпрыгивая, как Джимини Крикет: волосы и борода приглажены, на шее — старый сине-зелёный шарф.       — Чего ты сидишь и читаешь? — широко улыбаясь, спросил он. — Разве нам не пора выходить?       Летом пруд у юго-западного края Хэмпстед-Хита превращался в тихое убежище, где не было купальщиков и только птицы нарушали тишину своим пением. Гермиона сидела у него однажды с дедушкой Брюсом — всего за несколько месяцев до его смерти.       В конце января земля была холодной и твёрдой. Их с Тео дыхание застывало в воздухе, пока они брели вдоль кромки пруда, рядом с деревом.       — Здесь, — выдохнула Гермиона и шагнула сквозь магический щит в маленькое пространство, которое создавала всё утро.       Тепло накрыло мгновенно. Поверхность щита впитывала скудное зимнее солнце и собирала его внутри, наполняя пространство светом. Землю покрывала мягкая трава. Точь-в-точь как их любимое место у озера Хогвартса.       Тео сзади стиснул её в сокрушительном объятии. Она рассмеялась, даже когда глаза уже наполнились слезами. Уже. Представить только.       У неё была корзина с выпечкой из пекарни Мэйбл; они сняли пальто и тяжёлые свитеры и устроились на траве — завтрак, который незаметно превратился в обед. Тео продолжил с того места, на котором остановился в прошлый раз, развивая планы по поводу будущей лавки. Он говорил серьёзно, ровно и увлечённо, без обычных гипербол.       — Я никогда не видела, чтобы ты чему-то так радовался, — заметила Гермиона.       Он улыбнулся и откусил кусочек маленького бейквеллского тарта. В деревьях вокруг раздалась целая буря щебетов.       — А как иначе? Меня наконец-то ценят за мои самые безумные гениальные идеи. Я иду в новое место, делаю что-то другое и только что завершил величайший сватовской проект века.       Она закатила глаза и посмотрела на неподвижную воду пруда.       — Не закатывай глаза так, будто я не вручил тебе мужчину твоей мечты. И ты знаешь, я мог быть куда хуже.       — Ты принес торт.       — Вот именно. Всего лишь торт. Я проявил сдержанность. Потому что теперь Драко — твоя проблема, и я не хотел, чтобы тебе пришлось иметь дело с его нытьём больше, чем и так придётся. Я замечательный друг.       И тут её снова накрыло.       — Ты и правда такой. Правда-правда.       — Ты что, сейчас расплачешься?       — Очевидно, — всхлипнула она. — Ты уезжаешь, и я буду по тебе скучать.       — Я тоже буду ужасно скучать. Но…       — Если честно, ты был… я даже не знаю, как сказать, насколько ты для меня важен. Такой чудесный, добрый, поддерживающий.       — Как и…       — И я… не знаю. Тео, ты… ты просто… мне кажется, ты всё изменил.       Он медленно произнёс её имя и держал паузу, пока она не повернулась к нему заплаканными глазами.       — Я знаю, что ты всё изменила. Я пришёл к тебе с намерением что-то изменить, но ты, эта чрезмерно эффективная сила природы, перевернула всё с ног на голову. Но, при всём этом, можешь сделать для меня одну вещь?       — Что угодно, — прошептала она.       — Перестань вести себя так, будто я умираю.       Она рассмеялась сквозь слёзы, покачала головой и потянулась за посыпанным сахарной пудрой пирожным.       Она поддалась миражу украденных утешений — теплу, траве, собственной ностальгии. До месячных оставалось пять дней. Идеальный шторм.       Когда от угощения остались одни крошки, Тео достал из кармана портсигар.       — У меня есть ещё кое-что для нас, — сказал он и вытащил два косяка неприличной длины.       — Они выглядят смертельно опасными, — сказала Гермиона.       — Довольно мягкие. В основном жабросли, немного каннабиса и самые свежие листья прыгучей луковицы. Я довёл смесь до совершенства. Реши я продавать её — стал бы неприлично богат.       — Относительно нынешнего положения?       — Просто отвратительно богат.       Тео зажёг оба косяка палочкой и протянул один ей. Она знала, что не стоит ждать удара по горлу, но мягкость всё равно удивила. Она глубоко затянулась. Задержала дыхание. Выдохнула. Изо рта расцвёл зелёный дым.       Это было завораживающе.       Вдох. Задержка. Выдох. Зелёное облако.       Она повторила несколько раз, пока Тео не откинулся на траву и не издал довольное мычание. Она тоже растянулась рядом. Трава под ней была такой мягкой.       Вдох. Задержка. Выдох. Зелёный гриб.       — Как мы вообще стали друзьями, Тео?       — Разве ты не присутствовала при этом?       — Наверное, — задумчиво сказала она. — Но ощущение такое… будто в один день ты захватил моё место в библиотеке, а на следующий мы уже…       — Скажи это.       — Дружки.       Он захихикал.       — Может, именно так всё и было. Иногда так случается, правда? Я однажды поговорил с Джорджем о практических применениях музыкальных фонтанов — и на следующий день он предложил быть партнёрами.       Щит искажал свет самым удивительным образом. Небо было куда синее, чем за последние месяцы. Зелёные облака.       Так иногда и бывает. Она познакомилась с Невиллом в Хогвартс-экспрессе — он потерял свою жабу. Мгновенная дружба. Гарри и Рон сидели в одном купе — оба по-своему не в своей тарелке. Мгновенная дружба. Она солгала про тролля — и… ну да.       Тео положил ладонь поверх её руки и сказал: «ты мой друг, Гермиона. И я твой друг». И так оно и стало.       — Мы ведь тогда были в отчаянном положении, — добавил Тео. — Тебе нужен был кто-то, кто понимал бы тебя и принимал — со всеми бородавками. А мне нужно было… быть нужным. Чувствовать себя полезным, значимым.       — Звучит не очень здорово, — медленно сказала она.       — Пф. Мы были самой здоровой частью очень нездорового года.       Вдох. Задержка. Выдох. Зелёный дымный вал.       — Ты вообще помнишь тот год? — пробормотала она.       Тео выпускал кольца дыма.       Круги.       Круг внутри круга внутри круга.       Вдох. Задержка. Выдох. Прямая колонна зелёного тумана.       Она взметнулась вверх, но, ударившись о щит, расплылась и зависла там, пока постепенно не вытекла наружу прозрачным воздухом — обратно в реальный мир.       Она представила свою жизнь как колонну.       Нет — как горизонтальную линию. Длинную линию памяти, тянущуюся бесконечно, и она закрыла глаза и стала бабочкой, парящей над ней. Призрак Времени был её проводником.       «Пойдём?» —спросил Призрак.       Ну что же, я пойду с тобой.       Она увидела пруд ранним утром, солнце, встающее так, будто тает масло, и облака — больше не зелёные. Она увидела Сизифа и почувствовала запах жимолости, снежная завитушка опустилась на подоконник. Она увидела торчащие вихры Рона, плывущую голову Джинни, Тео, воющего от смеха, глаза Гарри — спокойные, с лёгкой иронией, Драко. И Драко. И Драко. Целые киноплёнки Драко.       Призрак вдруг сжимал вокруг неё кулак, погружая во тьму в самые неожиданные моменты. Она выскальзывала — и оказывалась в другой точке.       Тёмные обрывки Лондона мелькали в окне такси, и мамино лицо было прижато к стеклу.       Драко и Драко.       Ей исполнилось двадцать под розовыми облаками в лазурном небе.       Светло-голубые, цвета утиного яйца, стены. Своя собственная квартира. Он был загадкой рассвета.       Отпуск с мамой и папой стал цветным мазком на линии памяти. Мелькающие пейзажи. Море, берег и зелень.       Если я не могу простить тебя — кого тогда я вообще могу простить?       Призрак взял её в обе руки.       Бабочка, зажатая в раковине.       Раковина раскрылась — и она вышла, заключённая в пузырь. Плавно покачиваясь, проплыла сквозь Хогвартс.       Драко, Тео, Джинни, Луна, Падма, Дин, Невилл…       Ей исполнилось девятнадцать в гостиной, утопающей в пурпуре и меди. Драко сидел у окна.       Призрак лопнул пузырь, подставил ладонь ей под спину и протащил сквозь размытый вихрь: маленькая голубая беседка плыла в абсолютной чёрной пустоте.       Мама, папа и руины семьи. Это она сделала. Что же она сделала? Моя жизнь раскололась, Гермиона. Я не могу вернуться.       Причал, уходящий в море.       Надгробие за надгробием за надгробием.       Закрытая дверь Джорджа.       Гермиона. Скажи это. Скажи, что любишь меня.       Опаленные каштановые волосы на полу.       Кулак Призрака сжал её крылья. Было так, так темно.       И она вынырнула прямо перед лицом Драко, который смотрел на неё с убийственной яростью, пока она кричала — и он кричал.       Она кричала, и Джинни, и Рон кричали, потому что Гарри был мёртв.       Так много мёртвых. Прости, Лаванда.       Призрак продолжал хватать её. Всё сильнее. Оставляя во тьме всё дольше.       Драко Малфой появился в коттедже «Ракушка».       Мучительный калейдоскоп.       Поиски крестражей, увиденные издалека, мутным взглядом бабочки, были зеркальным отражением её австралийского отпуска. Цветной мазок на линии памяти. Мелькающие пейзажи. Холмы, тёмные леса и снег.       Гарри, мы справимся, правда? Ты убьёшь этого садистского ублюдка, и мы снова сможем жить.       Вообще не чувствуется. Мы даже не близко… А я чувствую себя идиотом… не знаю, что делать…       Тссс. Ты разберёшься. Я верю в тебя. И я помогу… обещаю. Я не уйду, как… я не уйду.       Ей исполнилось восемнадцать на вересковой пустоши, под полной луной.       Свадьба, полная радости, превратилась в эпицентр насилия, и она снова начала заикаться.       И вдруг Воландеморт оказался прямо перед ней, паря безо всяких видимых средств полёта.       Мама и папа, обмякшие друг на друге, погружённые в глубокий сон. Она выключила телевизор и встала перед ними, крепко сжимая палочку.       И наконец. Она добралась до конца года, который пыталась вспомнить.       Призрак зажал её крылья между двумя пальцами и удержал на месте. Другая рука обрушилась ударами на линию памяти. Она видела, как та раскалывается на крупные и мелкие, резкие осколки. Куски памяти падали в стигийскую бездну и всплывали вновь — красным дымом, который вьётся внутри напоминалок.       Только тогда ей позволили снова порхать над обломками — её жизнь в рваных виньетках.       Она не помнила, как ей исполнилось семнадцать.       Как начался тот учебный год?       Суетливое запихивание как можно большего количества книг в последний момент, метания между книжным шкафом и сундуком, прыжки через кровать, оставлявшие борозды на звёздном покрывале. Мама вошла в комнату, снисходительно улыбаясь, с маффином, завёрнутым в салфетку, и сказала, что пора ехать.       Они влезли в папин «Бентли». Пакистан давал Англии жару; папа негромко ругался вместе с комментатором. Мама сидела, с ужасом думая о том, что тётя Вики заглянет позже тем же утром.       Они добрались до Кингс-Кросс… пробрались сквозь толпы… протиснулись сквозь стену…       Нарцисса Малфой и Розалинд Паркинсон стояли неподалёку и смотрели на её родителей так, будто те были тараканами, выползшими из-под кухонного шкафчика. Эти взгляды уже были не просто взглядами — они были носителями намерения. Они означали пытки, смерть и Тёмную метку над твоим трупом.       Она умоляла — толкала — маму и папу вернуться домой. Ты же знаешь, какой невыносимой становится тётя Вики, если её заставляют ждать.       Да. Неимоверно невыносимой.       Они сказали, что любят её. Напомнили есть нормально, высыпаться и делать перерывы. Ах, они уже сказали «любим тебя»? Ну, значит, нужно услышать это ещё раз.       Она стояла одна, пытаясь замедлить пульс, пока руки зудели от желания за что-нибудь ухватиться.       Ну, не совсем одна.       Она краем глаза заметила Пэнси Паркинсон, стоявшую в нескольких футах от неё. С усмешкой на лице, разумеется…       Гермиона открыла глаза. Или, возможно, бабочка закрыла глаза и вообразила, что она — Гермиона. Боже милостивый, как же ярко.       Вдох. Задержка. Выдох. Скручивающаяся спираль зелёной дымки.       — Тео?       Он промычал в ответ. Всё ещё выпускал кольца.       — Мы умерли?       — Очень надеюсь, что нет.       — Ага.       Она почувствовала, как он повернул к ней лицо.       — Представь, умереть под этим твоим неразрушимым щитом, спрятанными и гниющими, чтобы нас никогда не нашли.       — Идиот, — вздохнула она и посмотрела на него. — Если бы я умерла, щит умер бы вместе со мной. Нас бы нашли.       — А. Это хорошо.       И вдруг он расхохотался — громко, раскатисто. Она решила, что он сейчас обрушит неразрушимый щит. Что он проломит небо.       Глаза у него были закрыты, нос сморщен.       — Что? — спросила она.       — Просто… просто… — он втянул огромный глоток воздуха сквозь булькающий смех, — если я умру и ты умрёшь… Драко будет чертовски раздавлен. У него не останется… никого… кроме матери… Мерлин, пережить войну, а потом…       Он был не в себе, и Гермиона почувствовала, как собственный смех рвётся из горла.       — Столько нового материала для целителя Гарри. Он сказал, что хочет, чтобы я была счастлива… а я такая — упс, вместо этого умерла.       Он покраснел и задыхался.       — Луна… она будет жить с ужасным чувством вины всю оставшуюся жизнь…       — Тео. — Гермиона протянула руку и схватила его за плечо. — Мои родители!       — О, чёрт!       Они оба снова расхохотались. Если бы звук мог вырваться из пузыря, они бы растопили лёд на высоких ветках и распугали всех птиц.       Постепенно всё стихло. Она медленно и долго моргнула.       Вдох. Задержка. Выдох. Рассеянная зелёная дымка. Небо выглядело как водоросли.       — Я правда не помню тот год, — сказала она, немного охрипшая от смеха. — Что это вообще было?       — Преддверие гибели.       — Вполне. — Зелёный дым. — Но знаешь, что я помню? Злость. Столько злости. Горечь, страх, ревность, печаль… Господи. Именно так это и ощущается. Рваные куски ярости и депрессии.       Злость у неё всё ещё была. И горечь, и ревность, и страх, и печаль тоже. Но они у неё были — а не она у них.       — Это нормально, Гермиона. Кто тогда не был в депрессии?       — Злые люди.       — Ага. Они. А кто не был переполнен яростью?       — Ты.       — Что? — фыркнул он.       — Ты был оазисом спокойствия и света, — прошептала она. — Добрым, щедрым и уравновешенным.       Тео снова засмеялся, но смех был странный. Будто он находился в пузыре внутри их пузыря.       Вдох. Задержка. Выдох. Клочковатые зелёные туманности.       — Ты слишком меня любишь, гусыня ты. — Он тепло, по-теодоровски улыбнулся. — Я совсем не так собран, как тебе кажется. Я, чёрт возьми, смертельно боялся злости.       Её брови сошлись, и ей показалось, будто лоб сползает вниз по лицу.       — Я не позволял себе злиться. Не мог. Мне нужно было всё контролировать и быть безупречно хорошим — особенно в тот год. Я был уверен, что если я не буду таким… если хотя бы на секунду сорвусь… это будет короткий и скользкий путь к тому, чтобы стать сыном своего отца.       Он выпустил дымовое кольцо — семейный, поколенческий цикл боли. Она подумала о Драко, бледном, обнажённом, уязвимом… Он всегда будет моим отцом.       — Ты помнишь… в прошлом году в гостиной, когда Драко и Джинни ругались из-за его Тёмной метки? И, конечно, появилась ты и нанесла тот удар, после которого он ушёл?       — Да, — тихо ответила она.       — Тогда ты помнишь, как я сорвался на Боутракль. Я думал об этом каждый день месяцами. Я был уверен, что если бы рядом не было тебя и Луны… я бы просто злился всё сильнее и громче… мебель начала бы летать, врезаясь в стены… раздался бы громкий взрыв… Мэнди бы вскрикнула в последний раз…       — Тео. — Она не могла поверить в то, что слышит. Это совершенно ему не подходило.       — Мне понадобилось исцеление после войны, любовь Луны, общение с тобой и, больше всего, видеть, кем стал Драко, чтобы понять: я — не он. Я не мой отец.       — Ты не он. Совсем нет. Абсолютно нет.       — Да. Я не он.       Он повернулся к ней с широкой улыбкой, и они оба знали, что следующую фразу нужно сказать вместе:       — Не с двойной «т».       Они снова посмотрели на небо. Оно стало темнее?       Вдох. Задержка. Выдох. Два параллельных столба зелёного пара.       Дым растёкся по щиту, как сливки по молоку. Медленно он просачивался наружу. Небо определённо темнело. Отражения в пруду стали мутными разводами, сливающимися, как старые воспоминания.       — Это правда были мы? — задумалась Гермиона.       — Правда. — Улыбка всё ещё слышалась в его голосе. — Но теперь это уже не мы.       — Нет. Не мы. — Она рассмеялась, внезапно задыхаясь.       Господи, какой же это был чертовски прекрасный день.       — Ты когда-нибудь чувствуешь благодарность за то, через что мы прошли? — спросил Тео. — За войну и всё такое.       — А ты? — вырвалось у неё, и она невольно отстранилась.       — Немного? — Он говорил так, будто сам не был уверен, что именно хотел сказать. — В первую ночь в нашей квартире после Хогвартса мы с Драко напились в хлам и вышли на террасу, чтобы швыряться разрушающими чарами во всю его одежду и вещи из… прошлого. Он стоял перед огромной кучей пепла, пил прямо из бутылки и спросил меня…       Тео вдохнул. Задержал дыхание. Выдохнул. Зелёные завитки.       — Что он спросил?       — Он спросил: «был бы я когда-нибудь таким свободным, если бы сначала не получил метку?»       Гермиона потёрла затылком о траву и скрестила щиколотки. Узнала бы она агонию и экстаз любви, если бы его сначала не отметили?       — И я задумался, — продолжил Тео, — понял бы я, насколько я абсолютно не Нотт, если бы мы с отцом буквально не оказались по разные стороны? Разве нет откровений, к которым тебя может привести только война?       После её недавнего путешествия в образе бабочки ответ находился легко. Она вдохнула дважды, задержала дыхание вдвое дольше и выпустила дым, как тропический ливневый лес.       — Мама и папа меня простили. — Голос задрожал уже на первом слоге. — Если бы не война, я бы никогда не сделала с ними того, что сделала. Не предала бы их доверие, не расколола бы их жизнь, не разрушила бы их отношения с братьями и сёстрами, не погубила бы успешную практику и не вытолкнула бы их в новый контекст, где… я знаю, они говорят, что счастливы, но…       Вдох — Задержать… — Выд… —       — Это так нелепо. Уилкинсы — на работе, Грейнджеры — дома. Как чёртовы сценические имена; им приходится каждый день играть роль. Я сделала это с ними, а они меня простили. Почти сразу приняли обратно. Папа извинился передо мной. Мама не могла справиться со своей злостью и разочарованием, но всё равно заботилась обо мне. Они вернули меня к самой себе.       Вот что показала ей война. Прощение, которое было Безусловной Любовью. И оно было душераздирающим. Сокрушающим душу. Захватывающим дух. Ошеломляющим. Немыслимым.       — Я не знаю, как вообще можно заслужить такую любовь.       — А кто может, если не ты?       Солнце обвело горизонт золотой каймой. Когда по ней проходил зелёный дым, она становилась шартрезовой. Тео и Гермиона долго сидели молча, пока их косяки не превратились в окурки, которые они испарили. Последние следы зелёного дыма рассеялись. Гермиона посмотрела мимо носка своей обуви — туда, где её сочная наколдованная трава заканчивалась и начинался настоящий мир.       — Я обожаю твоих родителей, — вдруг сказал Тео.       — А они обожают тебя, — улыбнулась она. Улыбка была хрупкой, но настоящей.       — Я знаю.       Его выражение согрело ей сердце — и ещё чуть-чуть сильнее его надломило.       — Я всегда думал, что Малфои — это родители моей мечты. Лучшие из лучших, осыпающие Драко любовью и позволяющие мне чувствовать ее брызги. Мерлин, какими же паршивыми родителями они были для нас обоих. Теперь я вообще думаю, нравился ли я им… или я должен был служить Драко примером того, каким не надо быть. Я был недостаточно отполирован, не осваивал никаких жеманных навыков… будто это моя вина, что у меня был дерьмовый отец.       Она прижала ладонь к солнечному сплетению. Ей показалось, что оно гудит.       — Знакомство с Робертом и Эвелин стало откровением, — сказал он.       — Теперь ты — Грейнджер.       — Одно из лучших событий в моей жизни.       Вокруг них вспыхнуло сияние — резкий наплыв оранжевого, встречающегося с синим и рождающего розовый.       Эти цвета кружились, темнели, вертушками-цветами бирюзы и сердолика, висящими у неё на стене.       Тео задумался.       Pip pip, fare thee well, godspeed, — пропели птицы.       — Ты когда-нибудь представляешь, каким был бы мир, если бы ничего этого не случилось? — спросил Тео.       — Не особо. Может, мельком… Я не могу представить, что у меня нашлось бы на это время.       — Вот чего ты лишаешься, не будучи ленивой бездельницей.       — Я думала о тех, кого мы потеряли, и о том, какой могла бы быть их жизнь.       — Я ведь не только о войне, — Тео заложил руки за голову и вздохнул. — Я имею в виду… вообще всё. Без Воландеморта. Без всего остального. Предрассудки всё равно были бы — даже я не настолько наивен, — но не было бы владыки, доводящего их до абсурдных крайностей.       — Я всё равно была бы ведьмой?       — Ты и есть ведьма.       Она кивнула. Руки соскользнули на землю и лениво прошлись по траве. У Драко были самые мягкие и восхитительные волосы.       — Я была бы такой же, — сказала она. — По крайней мере сначала. Те же родители, то же детство, Макгонагалл, превращающаяся в кошку в гостиной…       — Я тоже был бы тем же, — решил Тео. — Такой же ублюдок-отец, такая же определяющая жизнь трагедия. Я бы прилепился к Драко и был бы странным тихим мальчиком Ноттом с мёртвой мамой. Как думаешь, ты подружилась бы с Поттером и Уизли?       Хм. Подружилась бы? Рон всё равно был бы не сильно другим. Он по-прежнему считал бы её кошмаром. Гарри был бы совсем другим. И после детства, полного любви, он стал бы только лучше. Он всё равно был бы собой — добрым, самоотверженным и храбрым… просто не сломанным.       — Гарри и Рон нашли бы друг друга. Думаю, Луна назвала бы их родственными душами. Они оказались бы в одном купе и, вероятно, говорили бы о… квиддиче. А я всё равно столкнулась бы с Невиллом. Он тоже был бы другим — у него были бы родители, — но он всё равно потерял бы Тревора, и я предложила бы помочь его найти.       — Кто такой Тревор?       — Жаба Невилла. Он всё время убегал. В общем, пока я его искала, я бы попала в купе Гарри и Рона. Гарри знал бы Невилла, потому что их отцы оба были бы мракоборцами, так что он тоже предложил бы помочь, и, конечно, Рон пошёл бы с нами…       Гермиона замолчала и глуповато улыбнулась в пустоту.       — Продолжай, — подтолкнул её Тео.       — Это было бы наше великое приключение первого курса. Мы были бы Братством Жабы.       — Куда менее гламурно, чем ты привыкла.       — Именно поэтому идеально.       Яркая мандариновая мантия света скользнула по покатым крышам.       — Как долго ты бы оставался другом Драко, если бы ничто не встряхнуло его картину мира? — спросила она.       Тео слегка отвернулся. Оранжевый свет ударил ему в щёку.       — Если бы дела никогда не доходили до отчаяния, я бы счастливо оставался его другом вечно, как всегда, игнорируя всю эту чистокровную чепуху.       — Ты никогда не злился на него за то, что у него было всё, чего у тебя не было… и при этом он оставался таким ужасным засранцем?       Тео сухо усмехнулся и покачал головой.       — Никогда. У меня чудовищное слепое пятно, когда дело касается его.       Гермиона уставилась на его чуть отвернувшееся лицо.       Это было не слепое пятно. Это было сознательное неведение.       Она годами тосковала по Рону, несмотря на их несовпадающие характеры. Она шла за Гарри, игнорируя назойливое чувство, что его безрассудство приведёт её к гибели. Она развила непоколебимую привязанность к Тео, несмотря на его дружбу с фанатиком. Тео оставался верен этому фанатику, даже зная, что тот замешан в чём-то ужасающе злом.       Это сознательное неведение было… Безусловной Любовью. Дамблдору бы понравилась эта чушь.       Вечерняя звезда была бледной точкой там, где оранжевый уступал более тёмным оттенкам. Она представила, как невероятно холодно сейчас за пределами щита.       Некий       холод в воздухе,       дух флегмы       и льда.       Весь день я строила       жизнь, и ныне       солнце садится,       чтобы ее погубить.       — Можно мы уже выйдем из области гипотез? — взмолился Тео так, словно это она с самого начала затеяла все эти умозрительные экскурсы.       — С превеликим удовольствием. Я никогда их не любила.       — Хорошо. — Его лицо и внимание вновь резко, даже слишком резко, обратились к ней. — Ты сказала Драко, что любишь его?       Её накрыла волна жгучего жара. Теперь уже она отвела взгляд — совсем чуть-чуть.       — Я не… — пробормотала она. — Это всего лишь… несколько недель.       — Ты правда мне врёшь, Гермиона? Мне? Мне?!       — Отстань.       — Моя дорогая, милая, упрямая грубиянка. Ты выдала себя ещё тем вечером, когда случилось недоразумение с Асторией.       Она долго молчала, не зная, что делать со всеми чувствами, которые скручивались внутри неё узлом.       — Ты понял, что я… — наконец сказала она тихо, с горечью, — …и всё равно потащил меня.       Он сжал её пальцы.       — Мне жаль. Правда. Но ведь всё в итоге сложилось, разве нет? Как всегда, когда я замешан, что бы там ни болтали некоторые клеветники. А теперь — к сути. Когда ты собираешься ему сказать?       Она села, подтянув колени к груди и оперев на них подбородок. Ей хотелось превратиться в куколку и вновь появиться на свет бабочкой. Тео сел рядом и придвинулся так близко, что его плечо почти коснулось её.       — А есть ли в этом необходимость? Ты меня раскусил, мама и Гарри — тоже. Он, наверное, и так уже знает.       Тео расхохотался, нарочно толкаясь в неё снова и снова.       — Твоя мама, твой лучший друг и твой… Поттер знают тебя слишком хорошо и прекрасно понимают, что застенчивые улыбки и демонстративная нежность вообще не являются обязательной частью опыта под названием «Гермиона Грейнджер».       Темнота становилась всё определённее. Алый плащ солнца уже исчез за домами. Над головой вспыхивал яростный фиолетовый.       Гермиона съёжилась.       — Ты ведь не скажешь ему, правда?       Он отшатнулся, поражённый.       — Как ты вообще могла такое подумать? Будто я не храню твои тайны так же бережно, как собственные?       Она фыркнула, невольно рассмеявшись.       — Даже если бы я не был лучшим другом и хранителем секретов на свете, — продолжил он, — я всё равно не сказал бы ни слова. Смотреть на человека, которому ты впервые говоришь, что любишь его, — это… чертовски невероятно. Я бы ни у кого не стал это отнимать. Тем более — у тебя.       Он вытянул руки вверх, так высоко, как только мог, расправляя пальцы и медленно сжимая их в кулак — будто хотел схватить небо и дёрнуть его в сторону, обнажив всё, что скрыто за ним.       — Ты всё ещё любишь Луну.       — Конечно. И всегда буду.       — Ты увидишься с ней перед отъездом?       — Не знаю.       — Это всё ещё… пауза, да? Когда ты собираешься поговорить об этом?       — Я больше не планирую, помнишь?       Она состроила гримасу и теперь уже сама толкнула его.       — Зато ты, вижу, планируешь сбежать в Америку.       — Это не план, — ухмыльнулся он. — Оно само мне в руки упало. Обычно я вообще не думаю дальше ближайших двенадцати часов.       — Понятно.       — Ага. Так вот, теперь я планирую встать и купить тебе ужин. Я сто лет тебе ужин не покупал.       — Ты покупал мне ужин два дня назад.       — Вот именно. Сто лет.       Он поднялся, протянул ей руку и помог встать. Ноги слегка покалывало, пока она приходила в себя. Они надели тёплые вещи.       — Где-нибудь по-маггловски, — продолжал он, пока Гермиона снимала свои чары, — И чтобы было хорошо. Хорошо по моим меркам, прошу тебя. Я умоляю тебя разорить меня. Почему это звучит слегка непристойно? В общем, потом я планирую купить десерт и вино, и мы съедим всё это у меня на кухне, пока будем ждать, когда Драко вернётся из Бретани. Ему мы ничего не дадим. Потом я изображу, что внезапно ужасно хочу спать, чтобы вы двое могли как следует поприветствовать друг друга. А завтра утром…       Щит исчез. Пузырь лопнул. Холодный воздух обвился вокруг них, и они оба вздрогнули.       — Завтра утром? — осторожно переспросила Гермиона.       — Я сбрею эту отвратительную бороду. Не могу поверить, что ты позволяла мне так ходить столько времени.