Détraquée

      В среду утром по Министерству пронеслись вопящие служебные записки. Нечто загадочное и, возможно, токсичное с шипением вырвалось из газохранилища на девятом уровне и теперь поднималось вверх. Всем сотрудникам надлежало немедленно эвакуироваться. Чары головного пузыря — применить без промедления. Внимание, внимание, внимание.       Такуми застыл в дюйме над стулом. Кэти всё ещё стояла у двери. Гермиона едва успела поставить сумку.       На краткий миг — прежде чем накатила тревога, — создавая магический пузырь, она с изумлением подумала о том, как реальность порой пускается в погоню за блуждающими мыслями.       Эти фантазии рассыпались в прах, стоило ей шагнуть в коридор — прямо в хаотичное месиво. С разнообразным хаотичным месивом у Гермионы отношения не складывались. Паника звучала, как кипящая кастрюля. Она пригнула голову, выставила локти и приготовилась рыть тоннель, как крот, идущий к цели.       Кто-то схватил её за ворот мантии. Она вскрикнула и обернулась…       — О, слава богу.       Она вцепилась в руку Гарри, и они вместе стали продираться сквозь толпу. Потребовалось время, прежде чем их «совместная персона» произвела должное впечатление, но, когда это случилось, путь перед ними расступился. Они оказались в лифте, набитом сверх всякой меры, и она сжала его руку ещё крепче. В атриуме людей было ещё больше — во много раз хуже, чем тем утром, когда впервые заработал Симфонический фонтан.       О боже о боже о боже о боже…       Она прижалась к боку Гарри, прищурив глаза — словно если видеть меньше, то и будет меньше, — и позволила ему взять всё на себя. Её мир и так состоял из спин и плеч.       Храбрый Гарри протащил их через камин. Но даже оказавшись в возвышенном покое его гостиной, она не смогла сразу разжать пальцы. Ему пришлось напрячь руку, чтобы стряхнуть её. Затем они быстро разошлись — каждый в свою ванную, чтобы основательно смыть с себя всё и тщательно очистить одежду.       Гермиона наколдовала простую футболку и спортивные штаны и переоделась.       О том, что именно произошло, они не строили догадок — Гарри не любил думать об Отделе тайн. Вместо этого они вспомнили второй курс, когда Невилл споткнулся и окатил добрую половину людей соком бубонтюбера, вызвав катастрофическую вспышку зелёных нарывов. Вскоре после этого из камина вышел Рон.       — Почему вы дома? — спросил он с растерянным и недовольным видом, ставя рюкзак на пол.       — В Министерстве авария — какая-то утечка газа — на девятом уровне. Здание пришлось полностью эвакуировать, — сказал Гарри.       Рон нахмурился.       — Девятый уровень? Думаешь, это… — он вовремя осёкся, громко прочистив горло. — Есть пострадавшие? Нам нужно туда?       — Пока нет, — пробормотал Гарри, опустив глаза. — Робардс сообщит.       Рон сел, закинул левую лодыжку на правое колено, поёрзал и поменял ноги местами. Гермиона крепко скрестила руки и вдавила пальцы в плечи. Потом ослабила хватку. Потом снова сжала. Гарри мрачно переводил взгляд с одного на другую.       Эту мучительную тишину прервал Кикимер с подносом, на котором стоял тыквенный сок.       — Спасибо, — сказала Гермиона.       — Спасибо, — сказал Гарри.       — Благодарю, — сказал Рон.       Все — одновременно.       — Эм… — спросила Гермиона спустя ещё пару минут. — Как прошло задание? Вы поймали виновных?       — Ага, — буркнул Рон. — Всё оказалось куда глубже, чем мы думали, они даже вышли на фальсифицированные ингредиенты для зелий. Думаю, твоя начальница, возможно, сама возьмётся за это дело.       — Правда?       Рон больше ничего не добавил. Гарри вздохнул и потёр шею сзади. Гермиона допила свой стакан.       — Ну что ж. — Она вскочила на ноги. — Я пойду. Куча незаконченных дел.       Никто не возразил. Гарри улыбнулся печально. Рон кивнул скованно.       Оставшись одна в своём кабинете, Гермиона глубоко выдохнула.       Куча книг на столе так и осталась нетронутой. Маленькая, злая часть её хотела — назло — отправить их всех обратно совой. Другая, куда более значительная, содрогалась от одной мысли о том, чтобы вести себя назло.       В любой другой день она бы ухватилась за этот внезапный выходной и с восторгом провела его, зарывшись в фантастические, редчайшие тома, но…       Она отложила «Хейрокмету», открыв De Nullitate Magiae Доктора Мирабилиса. Под ней — Практическая магия Абрамелина. Затем Легендарные приключения Имара уа Доннубайна. И, наконец, книга по искусству.       Подборка была поразительной — идеально разнообразной, тонко перекликающейся. Неровными пальцами она приоткрыла обложку первой книги…       Глядите-ка, ведьма по имени Грейнджер!       Она торопливо пролистала остальные и в каждой обнаружила по клочку пергамента:       Странна с начала — и дальше чудней.       Волосы — искры,       Повадки эксцентричны.       Проси и брани — не изменишь её.       Он мог бы изменить её поцелуем — разве он не знал? Она могла быть разрушена или пересобрана заново; или возвращена к изначальной форме после жестокой мутации.       Она закрыла книги — одну за другой, — а затем закрыла глаза.       Между этим мгновением и следующим произошёл необъяснимый провал — и вот она уже глубоко устроилась в кресле, созданном его магией, с книгой в руках.       Страницы пролетали, как раскаты грома, пока она искала картину Эль Греко, о которой напоминали ей его руки. Лицо она игнорировала, всматриваясь лишь в длинные, бледные пальцы на фоне тёмной ткани, вырастающие из кружевной, взъерошенной манжеты, словно букет.       После ещё одного громового пролистывания она наткнулась на «Собирательниц колосьев» Милле. Женщины с лицами, скрытыми тенью, глазами, устремлёнными на работу, сильными спинами, привыкшими к труду.       Очень подходящий образ «принца и нищего» — как их кресла, и их кровати, и их завтраки. Переводя взгляд с одной картины на другую, она подумала: он и она? Это… они? Это…?       Бессмысленный, упрощённый, романтизированный, допотопный вздор?       Безусловно.       Потому что он и она… они… они…       Она промчалась по страницам и остановилась на совершенно другой картине. На той самой, которую показала бы ему, если бы они не поссорились, — чтобы заполнить пробел в собственной «биографии на полке».       Грейнджеры сидели на диване в гостиной в серый октябрьский день: папа — с Гермионой на коленях, мама — с книгой на своих, раскрытой на «Динамизме собаки на поводке» Джакомо Балла.       — Какая смешная собачка! — воскликнула Гермиона. — Почему у неё так много лап и хвостов?       — Так выглядят собачки, когда идут и виляют хвостом, — сказал папа.       — Нет, не выглядят!       — Выглядели бы, если бы ты сделала много фотографий, пока они идут, — сказала мама, — чтобы получилось изображение каждого маленького движения, из которых состоит один шаг. Это называется хронофотография.       — Хро-но-фо-то-гра-ФИ-я!       — Очень хорошо! Вот так, смотри. Посмотри на мою руку, солнышко.       Произошёл ещё один провал — и она уже носилась по своей квартире, как шквал, как размытое пятно на фотографии: сбрасывала наколдованную одежду и натягивала настоящую. Она слетела вниз по лестнице, пока мысли мчались вскачь, и в тот самый миг, когда сознание зацепилось за конкретную точку назначения, она аппарировала.       Под ногами — мозаика из красного, жёлтого, синего и белого. Вокруг сомкнулись здания. Магический художественный квартал был тих и малолюден. Несколько человек сидели по краям площади, склонившись над альбомами для рисования. Два волшебника в коричневых мантиях левитировали большие, упакованные полотна в «Золотые Огоньки».       Гермиона бродила из галереи в галерею. Ничего нового там не было, но она всё равно всё рассматривала. Это была отвлекающая, полусонная скука — как раз такая, которая спасает от того, чтобы зацикливаться на чём-то одном.       Она вышла из «Дома портретов» и направлялась к «Гобеленам на любой вкус!», когда через двор выкрикнули её имя.       — Что ты здесь делаешь? — позвала Венди, подходя к ней и неся несколько больших сумок.       Они встретились ровно посередине.       — Сегодня в Министерстве был инцидент.       — Я слышала.       — Я подумала, — Гермиона приподняла бровь, — загляну, вдруг здесь появилось что-нибудь новое или интересное.       — Не появилось.       — Я уже это поняла.       — Но я могу показать тебе кое-что новое и интересное, если пойдёшь со мной.       Гермиона без колебаний вцепилась в руку Венди.       Они оказались на огромном продуваемом ветром поле — или, скорее, на невысоком холме. Вокруг простирались акры жёсткой, неухоженной травы.       — Где мы? — выдохнула Гермиона.       — Даруэн, — ответила Венди. — Вон там, видишь, башня Юбилея.       Но внимание Гермионы было целиком приковано к громадному строению, похожему на склад, всего в нескольких метрах от них. Оно выглядело обветшалым и ненадёжным, а на передней стене ярко-красной краской было выведено: ЛУМП (не люмпен).       — Давай, давай, — Венди потянула её за собой.       Внутри всё оказалось совсем иначе. Там было тепло и уютно, яркий чистый белый свет заливал пространство, три стены из четырёх сияли свежей штукатуркой и краской. Четвёртая — самая большая — была отдана под фреску, над которой сейчас работали. Пятеро художников с кистями в руках летали на мётлах справа налево, вверх и вниз, набрасывая формы и закладывая основу нейтральных цветов…       Они двигались, как стрекозы, под громкую, энергичную музыку, гремевшую из граммофона.       Венди взмахом палочки выключила его.       — Смотрите, кого я нашла, блуждающей по кварталу!       Раздались совершенно излишние восторженные возгласы — самый громкий и ликующий принадлежал Дину, который резко пошёл на снижение и побежал к ней.       — Ну здравствуй! Какая идеальная неожиданность. Добро пожаловать в штаб-квартиру ЛУМП.       Она смогла лишь неопределённо рассмеяться, всё ещё не до конца понимая, что происходит. Остальных ей представили. Помимо Дина, Венди и Джека, здесь были Либби, Арун и Элль (или Элли, или Эл).       — Мы собираемся устроить большой праздник — празднование того, что значит быть магглорожденным. Фестиваль, — сказал Дин.       — Лумпфест?       Он закатил глаза — так, будто слышал это слишком много раз.       — Ну конечно, почему бы и нет. Для начала будет выставка, и… Пойдём.       Он чуть отступил в сторону, давая понять, что ей нужно следовать за ним. Он вывел её через небольшую дверь в одной из боковых стен — в большое огороженное пространство, где в углу росла ольха. Согревающие чары действовали и здесь. С одной стороны трое полуголых парней собирали импровизированную деревянную сцену.       — Здесь будет музыка и еда. Пока что у нас в составе две группы. Вдоль всего периметра будут лавки с едой из разных стран. Шей поставит бар вон там. Джордж и Ли будут в том углу, у дерева, продавать маггловские фокусы.       Они некоторое время стояли, наблюдая, как сцена постепенно обретает форму. Облака проплывали над поблёкшим солнцем, погружая всё в тень. Возможно, пойдёт дождь… но она видела мерцание мощного щита над всей площадкой.       — Как вы вообще наткнулись на этот заброшенный склад в глуши?       Дин моргнул, словно возвращаясь из каких-то далёких мыслей.       — Саймон нашёл. Его бабушка живёт неподалёку.       Кто, чёрт возьми, такой этот Саймон?       — Вам понадобится разрешение Министерства, — серьёзно сказала Гермиона.       — М?       — Для проведения масштабного публичного магического мероприятия на открытом пространстве вам нужно разрешение. Ещё нужно зарегистрировать штаб-квартиру и пройти проверку защитных чар. Иначе мракоборцы нагрянут и разгонят вас ещё до начала.       Дин… рассмеялся.       — Ты, наверное, не осознаёшь этого, Гермиона, но средненький волшебник не способен накладывать такие сильные чары. Команда Магического Обслуживания поставила их ещё на прошлой неделе.       — Ох. — Она покраснела.       — Мы, на всякий случай, не устраиваем развратную подпольную рейв-вечеринку. Мы формируем легитимное контркультурное движение.       — Ясно.       — Пойдём, — ухмыльнулся он. — Вернёмся внутрь.       Музыка снова заиграла, и художники распевали во весь голос:       «Ее душа ускользает прочь… Но не оглядывайся в гневе»       Она придвинулась ближе к Дину.       — И это — pièce de résistance?       — Надеюсь.       — Не очередная ода «Мулен Ружу», полагаю?       — О нет. Мы идём по полной программе Диего Риверы. Viva la revolución.       — Ты не против, если я немного посмотрю, как вы работаете? Я не хотела бы мешать или отвлекать…       Он резко развернулся к ней, прижав руку к груди и глядя на неё так, будто потрясён до глубины души.       — Почему я должен возражать против того, чтобы за нами наблюдала наша святая покровительница?       — Хмф. Заткнись.       — Вообще-то я давно хотел спросить — ты согласишься позировать в образе Свободы, ведущей народ, для бронзовой скульптуры, которую мы планируем?       Она нахмурилась и показала ему два пальца.       Захохотав, он полез в стоящий рядом ящик и вытащил бутылку пива, покрытую соблазнительными каплями конденсата.       — Оставайся сколько хочешь, Гермиона.       Так она и сделала. Она наколдовала себе кожаное кресло с высокой спинкой и просидела там весь день и далеко за полночь.       Крышка слетела с её бутылки как раз в тот момент, когда Дин снова взмыл на метле.       Они замахнулись на нечто грандиозное и символическое; даже на столь зачаточной стадии фреска уже выглядела многообещающе. Она различала очертания сотни человеческих фигур — самых разных размеров. Были плотные формы, которые станут машинами, и расплывчатые — которые станут магией. Здесь будут метафоры и символы, история и культура, всё — на фоне силуэта Лондона.       Если бы они не поссорились, Драко, возможно, сидел бы рядом с ней в точно таком же кресле, и она спросила бы его, видел ли он в книге по искусству «Цветочницу» Риверы.       Она рассказала бы ему, как в восемь лет часами пыталась скопировать эту картину. Получилось, разумеется, ужасно. Лилии за спиной торговки выглядели как гора гигантских, вздувшихся гнойников. Испытав отвращение, Гермиона скомкала рисунок и разрыдалась.       Но папа спас его, вставил в рамку и повесил у себя в кабинете, чтобы пугать маленьких пациентов: мол, эти «лилейные гнойники» — выпавшие зубы, и именно это случится, если не чистить зубы дважды в день.       Если бы они не поссорились, она рассказала бы ему всё, что знала о Мексиканской революции.       И рассказала бы, что узнала всё это от мамы — тем летом, перед третьим курсом, когда они бродили по маленькой лужайке возле отеля в Провансе ранним утром. Гермиона ходила босиком по влажной от росы траве, потому что это было приятно… потому что конечности неделями оставались онемевшими после того, как она очнулась от оцепенения.       Она рассказала бы ему всё это, потому что хотела, чтобы он знал о ней больше, чем она знала о мире.

***

      Почему вообще кто-то должен что-то о ней знать?       Судьба была неуправляемой, случайной, и по какому-то странному акту слепой доброты две одинокие души нашли друг друга в самые страшные моменты своей жизни. Это была взаимозависимая дружба, выкованная в спешке, скреплённая отчаянием, и она навсегда будет благодарна за то, что в те тёмные часы рядом был Тео.       Но это было исключением — для исключительных времён. Гермионе Грейнджер суждено было быть одной.       Она была одна в библиотеке и одна в коридорах. Одна в спальне, с плотно задёрнутыми пологами кровати, и одна, превращая огоньки цвета колокольчиков в фальшивых патронусов, лишённых счастья.       Она была одна летом, когда запирала половину себя — и мама с папой тоже запирали половину себя.       Она была одна, склонившись над книгой, в палатке с Гарри и Роном. Она была одна, когда Рон ушёл и она побежала за ним, и одна, когда Гарри тосковал по нему, и она сломала его палочку. Гарри тосковал по Рону — потому что всегда тосковал бы именно по Рону. А Виктор тосковал по ней, потому что она была единственной, с кем он разговаривал.       Она была одна в своей горечи, когда они воссоединились.       Она была одна в доме скорбящих, одна в мире, где одна и та же усталость и одна и та же лихорадка отражались на каждом лице, одна — после поверхностного ремонта того, что когда-то было… но уже много лет не было… семьёй.       Одна со своей магией, одна на уступе, одна у озера, одна на пляже, одна — суетясь с папкой несбыточных мечтаний, одна — как бесполезный зритель, пока её сверстники, её род — превращали пустоту в нечто великолепное.       Если бы чувства можно было измерить, если бы она могла взять их в руки, стряхнуть примеси и маски и взвесить на чашах весов, Гермиона доказала бы то, что знала наверняка: её ненавидели чаще, чем любили.

***

      Подробности того, что произошло в среду, были заперты в закрытых хранилищах и в секретном деле в шкафу Робардса, среди засекреченных расследований. На следующий день жизнь вернулась в привычное русло.       Компания «Нимбус» последовала корпоративной традиции и закидала проблему деньгами — немного поздновато. Сумма была больше, чем требовалось, куда больше, чем Клементия осмеливалась надеяться, и она выглядела на несколько лет моложе от собственного недоверия. Она пожимала им руки одну за другой с маниакальным энтузиазмом, словно надеялась выжать из них воду.       — О, спасибо, спасибо, спасибо, — захлёбывалась она.       По спине Гермионы пробежала дрожь. Баррос смотрела на неё с пугающей, сфинксообразной сосредоточенностью. И потому Гермиона совершила глупую, школьную ошибку: улыбнулась. Баррос не вынесла такого оскорбления с достоинством. Она сверкнула глазами и удалилась прочь.       Подозрительное дело о зельеварных изделиях действительно попало в их отдел — простое, прямолинейное, доставшееся Кэти. Слишком простое, чтобы помешать Гермионе думать хоть о чём-то, кроме приближающегося обеда.       Она могла до мельчайших деталей спланировать своё поведение при встрече с ним, но знала, что всё это рассыплется в прах, как только она его увидит. В ушах стучало, в животе гудела бензопила. Когда настал момент и покалывание в ногах оторвало её от стола, она вдруг поняла, что не может дождаться встречи. Она умирала от желания увидеть его — каким бы ни было его настроение. Она сядет рядом, независимо от того, кто ещё будет там. Она посмотрит на него, поговорит с ним, пойдёт обратно вместе с ним…       — Гермиона.       Кэти втиснулась между ней и дверью с выражением беспомощности, которое было ужасно раздражающим — настолько же раздражающим, как и вспыхнувшее чувство родства.       — Мне правда нужна твоя помощь.       Отвали.       — Ты же знаешь, — жалобно сказала Кэти, опустив голову, — как человека, получившего семь «превосходно» на ЖАБА.       Чёрт возьми. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт возьми и к чёрту всё это.       Она делила с Кэти её размокший бутерброд с джемом в курилке на третьем уровне, плетясь за ней, пока та металась, как страдающая сомнамбулизмом, и отвечала на вопросы по «Принципам международного магического права». Комната была магически расширена, с фальшивым небом и открытыми арками, наполненная самым разным дымом и курильщиками — и, к счастью, чарами, сохранявшими воздух свежим.       Остаток дня она была вынуждена составлять список всех способов, которыми обвиняемые (небрежно, тупо) фальсифицировали ингредиенты. Как вообще люди на это повелись? Какой законченный идиот не отличит подмаренник от обычной сухой травы?       Если и была надежда обрести покой в штаб-квартире ЛУМП, она исчезла через несколько минут после того, как Гермиона устроилась с холодным пивом. Арун со своими длинными волосами и майкой с пылающим черепом врубил Judas Priest на оглушающей громкости.       Ей хотелось фортепианной музыки — красивой и сложной. Она ковыряла наклейку на бутылке, не в силах осмыслить такой уровень раздражения.       (___ратислав, — гласила она.)       Появился загадочный Саймон. Увидев его лицо, она узнала когтевранца с курса Джинни. Весёлый парень с растрёпанными волосами. Высокая фигура, до краёв наполненная северной общительностью. Он встал рядом с её креслом и без умолку говорил о культуре, кухне и политике еды. Гермиона не сказала ни слова.       К счастью, под вечер темп снизили, включив более мягкую музыку. Но и это не принесло желаемого эффекта. В голове нарастало давление — как при взлёте или посадке.       Пожалуйста, пристегните ремни и уберите ручную кладь…       И я не хочу быть розой.       Я не хочу быть бледно-розовой,       Но цветок алый, цветок золотой.       И у тебя нет шипов, которые могли бы отдалить меня…       Через пластиковое море коробок с едой навынос было постановлено, что Гермиона — не покровительница-святая, а пророчица. Было решено, что её лозунг ФСС будет написан на свитке, который держит самая заметная фигура фрески. Понадобилось немало страстных уговоров, чтобы отговорить их от того, чтобы придать этой фигуре сходство с ней.       Она замолчала, когда разговор переключился на зарождающееся художественное течение с нотками прерафаэлитских склонностей. Джек был за — святость визуального искусства. Дин — против: они антипрогрессисты. Остальные разбились на лагеря.       Движение называлось стакизмом. Его сторонники — стакисты. Могла бы она присоединиться?       Умная, голосистая, с собственным мнением, всегда готовая вступить в спор, Гермиона могла лишь ковырять наклейку на бутылке.       (_____слав, — значилось там.)       Было уже очень поздно, когда она собралась уходить.       — Завтра у нас будет небольшой костёр, — сказал Дин, игриво шевеля бровями. — Приводи Драко.       Она стояла у своих полок, выискивая что-нибудь новое и необычное среди лауреатов Букеровской премии, и остановилась на достаточно мрачной книге, начинавшейся с похорон в холодный февральский день. Она включила прикроватную лампу — яркую, как жёлтый цвет, тёплую, как жёлтый цвет — и прочла меньше одной главы, прежде чем переключиться на De Nullitate Magiae.

***

      Ярким как желтый, теплым как желтый, было солнце в удивительно ясный день, когда обычный запах чернил и лигнина — его вытеснила едкая вонь чуши, исходящая из извинений НРБК и заявлений о «радикальном изменении корпоративной политики».       Гермиона почти не могла на этом сосредоточиться — не только потому, что фальшь было невозможно переварить, но и потому, что тем же утром пришла новая рассылка ФСС, и приписка внизу страницы ошеломила её.       Офис Фонда содействия сквибам переехал по адресу: Хэлиуинкл-стрит, 8.       Недвижимость щедро пожертвована мисс Милисент Фридисуэд Булстроуд.       К концу дня она чувствовала себя зависимой — отчаянно жаждущей громкой музыки, ярких красок и воскового запаха связующего раствора для магических красок «Виверна & Тритон».       И снова её поспешное бегство было сорвано Кэти и её жалкой, отчаянной нуждой.       — Ты не могла бы — если, конечно, у тебя нет других обязательств — заглянуть ненадолго? Эти торговые соглашения мне уже мозг выносят.       Не могу. Нет. Отстань. Исчезни. Провались и вари себе голову.       До РЕПТИЛИЙ оставалось четыре дня.       Гермиона сказала:       — Веди.       Облегчение Кэти было одновременно и удовлетворяющим, и раздражающим — нет, только раздражающим. Она с пылом благодарила её в лифте, полном людей, которые с любопытством наблюдали за этим.       Всего за шаг до золотых ворот Гермиона почувствовала это: рывок всем телом, почти как при срабатывании портключа. Чем дальше они шли по атриуму, тем сильнее он становился.       И вот он был там — вдалеке, у каминов.       Гермиона резко отвернула голову в сторону, произнеся:       — Хм, да, — в ответ на очередную болтовню Кэти.       Его присутствие прошило её дрожью, пробуждая тот, запертый в душе, зов — быть рядом с ним, включая скрытый магнетизм, который тянул её к этой цели. По коже побежали мурашки. Внизу живота — дрожь.       Она не отводила взгляда от Кэти, и он оставался лишь чёрно-белым пятном на краю её поля зрения.       Почему он не уходил? Почему он просто стоял там?       — Да, именно так, — сказала она — и, к счастью, заметила свободный камин прежде, чем им пришлось бы подойти ближе к месту, где он всё ещё… просто стоял.       Квартира Кэти щеголяла цветочными обоями, обилием растений и самым ленивым спаниелем из всех, что когда-либо жили на свете. Он храпел под диваном, на котором они сидели, пока они разбирали века международной торговли. Прошёл час.       Он был парализован шоком? Он кого-то ждал? Коллегу? Кенни? Фиону?       Она потёрла грудину, и прошёл ещё час.       Пока…       Избавление, имя тебе…       Ну, это был бойфренд Кэти. Его имя она забыла сразу же, как только он его назвал.       Они пытались уговорить её остаться на поздний ужин, но она вежливо отказалась.       Штаб-квартира была пуста. Снаружи доносились голоса и смех, но она задержалась, чтобы подойти к фреске и как следует, внимательно её рассмотреть. За этот день лумпы продвинулись далеко. Недавно добавленный свиток был всё ещё пуст, за исключением трёх слов — ПОЗВОЛЬТЕ НАМ БЫТЬ.       Какой путь проделал Дин… от вечеров, проведённых за набросками друзей в гриффиндорской гостиной, до замысла и создания масштабного аллегорического шедевра. Должно быть, невероятно приятно — иметь наглядное, зримое доказательство собственного роста.       Она пожалела, что когда-то срезала обгоревшие кончики волос. Сейчас они, возможно, уже доставали бы до задней стороны коленей.       — Вот ты где!       Это была Элль (или Элли, или Эл). — в футболке с Че Геварой и со стопкой коробок с пиццей.       Гермиона слегка подняла руки. Вот я.       Они вошли в огороженное пространство.       Костёр был весёлым, трескучим, увлечённым змеевидным танцем. Драко заглянул бы в него и услышал бы его безмолвную песню.       Вокруг пламени собрались люди — кто-то сидел на табуретах и скамьях, кто-то стоял; их контуры и углы подсвечивались янтарным светом. Она увидела Джастина и помахала ему. Увидела Парвати и Симуса. Симус увидел её — и отвернулся.       Она призвала бутылку из стоящего рядом ящика и наколдовала табурет чуть поодаль от сложившихся групп. Жар прокатился по телу — очищение огнём — и первый глоток пива заставил её вздрогнуть. Всеобщее веселье вокруг казалось смутным, аллегорическим нагромождением. Она оперлась щекой на кулак и вспомнила, как Дин когда-то сделал для неё изображение Меланхолии, изобразив самого себя воплощением меланхолии.       Ха.       Так много говорят о меланхолии как о лёгкой, сладковатой печали; но если она накапливается, слой за слоем — разве не может она стать достаточно тяжёлой, чтобы сломать даже самый крепкий дух?       — Ну-ка, Гектор, сыграй чё-нить!       — Да!       — Давай, дружище!       Гектор, по всей видимости, поднялся и достал акустическую гитару из футляра за спиной. Он устроился поудобнее и один раз провёл по струнам — над собравшимися разлилась тишина.       А затем он начал играть пронзительно чарующую мелодию, которая прошла сквозь неё и затянулась узлом в груди. Сжалься, о Меланхолия.       Я видел, как это было написано, и я видел, как там говорилось       Розовая луна уже в пути       Голос у него был мягкий, с лёгкой гортанной хрипотцой, и он пел вполголоса — так, как поют для ночи. Люди покачивались, и огонь покачивался вместе с ними.       Раздался тихий щелчок — щёлк — фзззт. Джек поднёс зажигалку к сигарете. Дин подошёл сзади, обнял его за талию одной рукой и положил подбородок ему на плечо. Он осторожно взял запястье Джека и поднёс сигарету к своим губам.       Гермиона вытянула ноги к костру и смотрела, как подошвы светятся, словно угли. Она смотрела, как дым поднимается, смешивается с дымом косяков и сигарет и искажается, натыкаясь на защитный купол. Небо было мозаикой движущихся облаков — с зелёными пятнами, серыми, янтарными…       И в самом центре всего этого была…       Розовая, розовая, розовая, розовая, розовая луна.