Détraquée

      Я хотела быть матерью, злой на свою дочь. Я хотела сосредоточиться на «а что, если» и наихудших сценариях, но всё, о чём я могла думать, это — «вот это женщина»!       Мама, где ты?       В зеркале она видела лишь девочку, ребёнка, закутанного в пушистый халат; кожа розовая от горячей воды, но уже начинающая бледнеть от нарастающего ужаса и тревоги. Губы обветрены, глаза слишком большие для осунувшегося лица, покрасневшие от недосыпа. Влажные пряди волос липли к шее, щекам и лбу.       Гермионе было четыре года — она плакала в постели, потому что мама отчитала её за «непростительную грубость» по отношению к противной кузине Шарлотте.       От слёз болел живот. Это было несправедливо. Шарлотта ведь тоже всегда была грубой, но тётя Вики никогда её не ругала.       Дверь открылась, и мама вошла, держа в руках покрытое глазурью пирожное с посыпкой в виде бабочек. Гермиона укоризненно смотрела, как мама поставила его на прикроватный столик и забралась в маленькую кровать.       Она усадила Гермиону к себе на колени.       — Не плачь, дорогая, — сказала она, вытирая ей щёки и целуя их.       Она погладила Гермиону по волосам, потом потянула вниз особенно упругий локон, уложив его на лоб.       — Жила-была маленькая девочка, с маленьким завитком прямо посреди лба. Когда она вела себя хорошо, она была просто замечательной, но когда поступала плохо…?       — Уж-жасной, — всхлипнула Гермиона.       Её грудь больше не была пустотой. Адамантовая масса, разраставшаяся и уплотнявшаяся, теперь стала частью её самой — опухолевым придатком, паразитическим наростом. Она прорыла ходы в грудной клетке, вызвав трещины и структурные повреждения, и туго обвилась вокруг сердца.       Бедная, измождённая мышца могла биться лишь неровными, сбивчивыми толчками.       А лёгкие? Сдавлены.       Тонуть на суше — и всё в таком духе.       Она натянула отцовскую футболку Genesis, ещё больше уменьшив её, чтобы та плотно облегала тело. Сверху — тёмно-синюю блузку мамы, старые колготки времён Хогвартса и юбку бабушки. Она надела часы от Тео, нефритовое ожерелье от Гарри и серьги-перья от Джинни. Она высушила волосы — боже, как дрожали её руки — и заколола их изящной заколкой, которая когда-то была громоздким шкафом: Макгонагалл в тот день назвала её технику исключительной.       Её мантия, формальная и свежевыглаженная, всё равно каким-то образом выглядела вяло на склоне её плеч. Она сунула в карман носовой платок Рона — тот самый, что он дал ей, когда она рыдала в углу дома на площади Гриммо, летом перед пятым курсом.       Первым, что Драко когда-либо ей подарил, был кусок торта с малиной и ванилью. Прошло почти восемь месяцев, и за это время она накопила небольшую сокровищницу подарков.       И всё же вот она стояла — не имея при себе ничего из его вещей, что можно было бы прижать к коже, как талисман. Ничего достаточно малого и неприметного, чтобы стать крошечным счастливым оберегом в кармане. Она не рискнула бы уменьшать прекрасные произведения искусства или хрупкие антикварные книги.       Ну что ж. Её бедное, уставшее сердце принадлежало ему. Будем надеяться, этого будет достаточно.       Кабинет был похож на последствия оглушительного крика, когда уже отзвучало последнее эхо, а ты всё ещё пялишься в пустоту, задыхаясь, в полном неверии, что столь варварский звук мог родиться в твоём горле. В воздухе всё ещё держалась турбулентность, колыхавшаяся над обломками её недели.       Она взяла сумку, свой свиток цвета жёлтого кирпича и закрыла за собой дверь.       Обеденный стол был похож на маленькую, удалённую железнодорожную станцию в самые ранние утренние часы: неподвижную и скудно усеянную разрозненными путниками. Пророк так и остался развернутым, последний бюллетень ФСС — нераскрытым, а наполовину выпитая чашка чая остывала. Там стоял небольшой букет розовых цикламенов с открыткой: «Удачи! С любовью, Джинни», — и письмо, полное родительской гордости и привязанности. Зачарованный пергамент нёс на себе слова дружеского ободрения от Теодора Нотта и Падмы Патил.       Она села перед всем этим набором и уставилась себе на колени, где её руки были втянуты в яростную схватку, словно два диких зверя. Правая хватала левую, левая — правую, правая кружила вокруг левой и вонзала когти…       Гермионе было четырнадцать — она свирепо смотрела на Барти Крауча, пока тот безжалостно обещал наказать Винки.       — Х-х-хозяин… х-х-хозяин, пожалуйста…— Винки рыдала, и когда Крауч упомянул одежду, она завизжала и бросилась к его ногам.       — Но ей было страшно! — возмущалась Гермиона. — Ваш эльф был напуган высотой и теми волшебниками в масках, которые подняли людей в воздух! Вы не можете винить её за то, что она хотела убежать от них!       Мистер Крауч отступил от Винки, как будто боялся испачкать об неё свои сверкающие ботинки.       — Мне не нужен домовой эльф, не исполняющий моих распоряжений, — процедил он ледяным тоном, глядя на Гермиону. — Я не нуждаюсь в слуге, который забывает о своём долге и не дорожит репутацией хозяина.       Винки рыдала, выла и молила…       Министерство было большим шатром потустороннего цирка: полосы фиолетового и синего, бронзовые звёзды, зелёные огни. Его служащие были персонажами с картины Брейгеля. Она двигалась между ними, как цирковая мышь, с опущенной головой и обхватив себя руками за талию.       Ни Кэти, ни Такуми не беспокоили ее по поводу дела зельеварения, позволяя ей молча склониться над своим свитком. В десять минут двенадцатого, когда она поднялась на ноги, Такуми тепло пожелал ей удачи, а Кэти взяла её руки в свои и ободряюще сжала.       Она, пошатываясь, вышла из кабинета.       Они были там, в коридоре — потому что в конце дня, когда пробивал одиннадцатый час, они всегда приходили за ней.       Гермионе было шестнадцать — она паниковала из-за восьми-девяти… а может, десяти… вопросов, которые она, вне всяких сомнений, завалила на экзамене СОВ по трансфигурации.       Гарри сидел рядом и рассеянно похлопывал её по спине, совершенно её не слушая — он мастерски умел абстрагироваться, когда Гермиона начинала изливать душу.       С соседнего кресла Рон (которому игнорировать её было куда сложнее) взорвался:       — Сколько раз мне тебе повторять — и так достаточно тяжело сдавать их один раз…       — Я не прошу тебя участвовать, верно? — чуть истерично парировала Гермиона. — Я же не заставляю тебя тут сидеть, правда?       Рон бросил на неё очень недобрый взгляд. Но с места не сдвинулся.       — Ты в порядке? — осторожно спросил Рон, когда они встретились посередине.       Она кивнула. Потом слабо улыбнулась и пожала плечами. Они знали, что это означает.       — Ты сегодня какая-то притихшая, — усмехнулся Гарри. — Что, повод и место требуют наигранной чинности?       — Не вижу Малфоя, чтобы он пришёл пожелать тебе удачи.       — Рон, — простонал Гарри.       — А что? Я просто говорю: если ты с кем-то встречаешься, то надо бы появиться…       — Сейчас разгар рабочего дня…       — Мы здесь.       — Можешь просто сказать Гермионе, что у неё всё получится, как и планировалось?       Рон нахмурился.       — Конечно, у неё всё получится. Это же Гермиона.       Он вдруг повернулся к ней, и хмурость растаяла.       — Ты ведь к этому шла с четвёртого курса, да? Всё будет отлично.       — Совершенно верно, — поддержал Гарри.       Они проводили её до лифтов и по разу хлопнули по спине — каждый — перед тем как она шагнула внутрь. Решётка сдвинулась, и она помахала им дрожащей рукой, когда лифт начал опускаться.       Это было забавно. Когда она стояла в этом самом лифте, находясь в чужом теле, за спиной Амбридж и направляясь к самым жестоким испытаниям, какие ей доводилось видеть, она, возможно, чувствовала себя менее окаменевшей от ужаса, чем сейчас.       Но знать этого наверняка было невозможно.       В этом и заключалась самая жестокая черта негативных эмоций — ты всё время забываешь об их разрушительной силе. Каждый раз, когда они возвращаются, они оставляют тебя в руинах.       Лифт остановился в атриуме, где высадились все остальные цирковые артисты, а те, кто ждал снаружи, продолжили ждать — им нужно было наверх. Она одна опускалась на девятый уровень.       Погружение… Спуск… И скоро ей предстоит спускаться по лестнице…       Она устала от адских метафор.       Лифт дёрнулся, останавливаясь, и она вздрогнула сильнее. Решётка загремела, открываясь, и её кости загремели ещё громче.       Она вышла в длинный, мрачный, тартарский коридор — прислонившись к его чёрной кафельной стене, стоял Драко.       У неё отвисла челюсть, выпустив какой-то странный сиплый звук. Он оттолкнулся от стены и с сомнением посмотрел на неё.       — Тебя сейчас стошнит?       Серый галстук на нём был почти того же оттенка, что и его глаза. Он был слишком светлым — несправедливо, слишком ярким — для существования в такой темноте.       Её сердце — его сердце — толкнулось. Она закрыла рот и покачала головой.       Он наклонился влево, перенося весь вес на одну ногу.       — Ну, пойдём.       Харон, значит? Нет…       Больше никаких адских метафор. Ад был внутри неё. Он шёл за ней повсюду.       Её лёгкие обмякли, как мокрые полиэтиленовые пакеты. Она не могла дышать. Она совсем не могла дышать. Она не могла дышать.       Они подошли к лестнице, начинавшейся в тенях и исчезавшей в ещё более густых тенях.       Она посмотрела на него, и он посмотрел на неё. У него действительно, совершенно не было никакого права быть таким ярким. Она сжала горло, пытаясь вытолкнуть хоть какие-то слова, хотя бы одно слово, пока он безмятежно наблюдал за её борьбой. Смотрел, как она старается.       Через пару секунд он сжалился.       — Задай им жару, Грейнджер, — сказал он.       Это зажгло искру в её гортани.       — Я в ужасе, — прохрипела она.       Он улыбнулся маленькой улыбкой, почти тёплой.       Рождественской улыбкой. Чуть хмельной улыбкой. Улыбкой, которая появлялась из-за дурных каламбуров или когда она надевала красивое платье.       — Всё равно задай им по полной.       Гермионе было девятнадцать — она сидела в библиотеке Хогвартса с Драко и Падмой; до начала экзаменов ЖАБА оставалось четыре дня.       Они провели большую часть дня в библиотеке, решая старые экзаменационные работы по Нумерологии. Они проверяли работы друг друга: Гермиона — Падмы, Падма — Драко, а Драко — Гермионы.       — Мы определённо все получим «П», — с большой уверенностью заявила Падма.       — Надеюсь, — пробормотала Гермиона.       Внизу её пергамента был нарисован маленький, сердитый на вид совёнок с паром, выходящим из его чрезмерно пушистых ушей.       Когда она сердито посмотрела на Драко, он сказал:       — Да. Именно так.       О боже, этот рисунок с совенком. Она могла бы сунуть его в карман. Или один из множества, множества клочков пергамента с его почерком. Или маленькую пиксиду, опустевшую после пахлавы.       — Можно мне что-нибудь твоё? — выпалила она.       — Что-нибудь моё?       — Это очень глупо, я знаю, но… — она не могла дышать. — …у меня есть что-то от каждого… прямо сейчас. От родителей, от Гарри и Рона, от Тео и Джинни. Я бы хотела иметь что-то и от тебя. Если ты не против.       Ей показалось, что она его разозлила — по выражению, мелькнувшему на его лице. Но это прошло очень быстро, и он уже хмурился, роясь в карманах.       Поцелуй меня. Поцелуй. Прижми к стене и дай мне воздух из своих лёгких.       Он запустил руку под мантию, и ей показалось, что он и вправду снимает галстук, — но он снял зажим для галстука, такой тонкий и серебряный, что тот словно растворялся в ткани… если бы не маленький камень на конце, подозрительно похожий на мусгравит.       Он положил его ей на ладонь, и она сжала пальцы.       Она не могла дышать. Зловещая лестница манила. Она запихнула дрожащий кулак в карман и сильно прикусила губу.       — Представь, что это я.       Она повернулась к нему, заставляя зубы разжаться.       — Все они, — продолжил он. — Все эти «Мудрейшие Мудилы». Представь, что они — это я, и что я каким-то образом тебя взбесил. Ты говоришь наиболее мощно и эффективно, когда методично ставишь меня на место.       Она рассмеялась, выпуская воздух, который не могла себе позволить потерять.       Она задыхалась, пытаясь втянуть его обратно.       — Я… Я увижусь с тобой после, — сказала она ему.       И начала спускаться по лестнице.       Она не стала оглядываться, чтобы проверить, стоит ли он всё ещё там, потому что слишком ясно видела, чем закончится эта сцена: она — внизу лестницы со сломанной шеей. К тому же она теперь знала правила игры, и они звучали так: «Шаг за шагом».       Она шла медленно: вдох — на каждый шаг, мысль — на каждый третий.       (Дыши. Дыши. Дыши.)       Вот он, её список дел после принятия Контракта с эльфами…       (Дыши. Дыши. Дыши.)       Уехать на выходные. В отпуск — куда-нибудь в новое и красивое место. С Драко.       (Дыши. Дыши. Дыши.)       Подстричься.              (Дыши. Дыши. Дыши.)       Открыть ту самую, давно забытую бутылку джина.       (Дыши. Дыши. Дыши.)       Сказать ему.       (Дыши. Дыши. Дыши.)       Она была почти уверена, что он не сбежит.       Если… если всё же сбежит, она была почти уверена, что он вернётся.       Со временем.       Дыши.       Мракоборцы, патрульные ОМП, судебные приставы, барристеры и прочая братия сновали между дверями коридора залов суда. Она прошла мимо всех, не обращая ни на кого внимания — кроме украшенных, зарешечённых дверей в начале коридора, за которыми находилась закрытая комната, откуда прибывали по каминной сети члены «Мудрейших Мудил».       Зал суда номер двенадцать, последний из них, был плотно запечатан. Когда она подошла, двое стражей юркнули из норы, где Стрингер сидел, присматривая за министерской добычей.       Она стояла перед большими закрытыми дверями двенадцатого зала суда, и бушующее пекло внутри неё начало принимать формы свирепых зверей с раззявленными пастями, отчаянно жаждущих сожрать её изнутри. Львы, драконы, крокодилы, змеи…       Гермионе было одиннадцать — она стояла перед огромными дубовыми дверями замка Хогвартс в первый раз.       Узорчатые латунные ручки блестели в свете единственного фонаря. Ночь была тёмной и холодной, колени Гермионы стучали друг о друга. В волосах у неё застряли листья плюща, а голова гудела от каждого заклинания, которое она зубрила по всем учебникам, какие только прочла.       Рядом её новый друг Невилл изо всех сил пытался удержать Тревора. Его зубы быстро стучали — в том же ритме, что и пульс Гермионы.       — Все здесь? — проревел Хагрид. — Эй ты, жаба всё ещё при тебе?       — Д-да, — пискнул Невилл.       Хагрид поднял свой гигантский кулак и трижды постучал в дверь замка.       Она подняла меньший, более узкий, дрожащий кулак — с проступившими голубыми жилками, с почти прозрачной перепонкой между костяшками, натянутой до предела…       Гермиона постучала три раза. Дверь заскрипела, открываясь.