Король Катарсис

Зал Верховного Суда КАЛКАРАТа был высечен в скале под самой крепостью и напоминал древний, мрачный амфитеатр. На каменных скамьях-ступенях восседали присяжные — знать, военачальники, почтенные горожане. Внизу, на арене, стояли два противоположных лагеря: защитники наследника и его обвинители. Леви сидел в первом ряду среди своих — других Аккерманов и верных Россам придворных. За их спинами шептались: «Ручные демоны». Сегодня этим демонам предстояло вести самую важную битву — не мечами, а словами. Главный жрец секты Очищения, высокий и иссохший, словно старое дерево, в одеяниях цвета ночной бездны, поднялся. Его голос, скрипучий и резкий, взрезал гулкую тишину зала. — Обвинение утверждает, что Майкл Росс не искупил грехи своих родителей! — провозгласил он, и каждое слово падало, как камень. — Он слаб. Он мягок. Он — дитя, отмеченное страданием, но не силой! Разве может такое существо нести бремя короны? Прежде чем следующий защитник успел встать, со скамьи поднялся Леви. Движение было резким, точным, как удар клинка. Все взгляды устремились на него. — Он выжил, — произнес Леви. Его голос, низкий и лишенный пафоса, прозвучал на удивление громко. В зале воцарилась абсолютная тишина. — Он выжил, — повторил Леви, медленно переводя ледяной взгляд с одного присяжного на другого. — После всего, что с ним было. После голода, который должен был сломить дух. После холода, призванного заморозить волю. После огня и железа, что оставили шрамы не только на коже. Его пытались сломать. Но он не сломался. Разве это не есть высшее доказательство силы? Не силы мышц, а силы того, что внутри? Сектанты переглянулись, в их глазах мелькнуло раздражение. — Он не поднял руку на своих мучителей, — продолжал Леви, и в его ровном тоне зазвучала стальная нотка. — Не искал мести. Не проклял их, не предал память родителей, хоть они и были источником его боли. Разве это не высшая чистота? Чистота души, которую вы так рьяно пытались «очистить»? Один из присяжных, старый генерал с лицом, изборожденным шрамами настоящих битв, медленно, тяжело кивнул. Его взгляд был прикован к пустой точке, где мысленно он, видимо, видел того самого мальчика. — А если он не выдержит эти сорок дней у столба? — хрипло спросил генерал, глядя уже на Леви. — Если тело не выстоит? Леви стиснул челюсти до боли. В его собственных жилах стыла кровь от этого вопроса. Но он ответил, глядя прямо в глаза старику, без тени сомнения: — Тогда он докажет, что был достоин. До самого конца. И его смерть ляжет на совесть не его, а каждого, кто требовал этого доказательства.