Король Катарсис

На третий день допроса в зале уже не было посторонних шепотов. Только гнетущее молчание ожидания новой порции кошмара. Леви, казалось, высекал слова из собственной памяти, каждое — как удар долота по камню. — В пять лет его впервые выпороли, — произнес он. Его голос был ровным, но по напряженным мускулам на скулах и мертвенной хватке на перилах было видно: внутри него пылал холодный, беззвучный огонь. — Не гибкими прутьями. Не ременной петлей. А плетью с вплетенными железными шипами. Он видел, как лица судей, уже посеревшие от предыдущих откровений, стали абсолютно бескровными. — Его заставляли считать удары вслух. Если сбивался, счёт начинался заново. — Леви сделал паузу, дав этой чудовищной логике проникнуть в сознание каждого. — Однажды он потерял сознание на двадцать третьем ударе. Его привели в чувство, окатив ведром ледяной колодезной воды. И продолжили. Из темного дальнего угла зала, где сидели мелкие чиновники и писцы, донеслось сдавленное, надрывное рыдание. Его не пытались скрыть. *** На четвертый день Леви говорил о холоде. — Зимой его выводили во внутренний двор. Совершенно голого. — В его памяти стояла та картина: маленькая, синеющая от стужи фигурка, сотрясаемая такой дрожью, что казалось, кости вот-вот разлетятся. Губы, посиневшие до фиолетового оттенка. — Он должен был простоять так до первого луча солнца. Если падал от изнеможения... его обливали кипятком. Говорили, что это «разжигает остывшую кровь и волю». Один из сектантов, сидевший среди обвинителей, не выдержал. Он вскочил, его лицо исказила фанатичная убежденность. — Это было необходимо! Чтобы закалить дух! Чтобы выжечь из него слабость плоти! Леви повернул голову в его сторону. Движение было медленным, плавным и бесконечно опасным, как поворот волка, уловившего запах крови. Его глаза, плоские и лишенные эмоций, уставились на сектанта. — Ему было шесть лет, — произнес Леви с ледяной, неоспоримой ясностью. И этим все было сказано. *** Пятый день принес новое, непостижимое измерение ужаса. — В семь лет его привязали к стулу, — начал Леви, и его собственные кулаки разжались и снова сжались, будто ища опору. — Не к деревянному. К металлическому. Затем к его пальцам, языку, векам подключали провода от динамо-машины. — Он замолчал, глотая воздух. Его голос, до этого бывший монолитом, дал первую, едва заметную трещину. — Они говорили ему, что так жжет его врожденный грех. Что боль — это очищение... Он... Леви не смог договорить сразу. Он отвел взгляд, уставившись в стену, прежде чем выдохнуть: — Он перестал говорить на месяц после этого. Полностью. В зале сорвался крик — короткий, женский, полный такого отчаяния, что его эхо повисло под сводами, смешавшись с всеобщим ужасом. *** Ночь снова застала Леви у тюремной решетки. Майкл лежал на полу, его дыхание было поверхностным и слабым. Леви не знал, спит он или просто ушел в себя, спасаясь от реальности. — Ты должен продержаться, — прошептал он в темноту, больше себе, чем ему. Глаза Майкла открылись, отразив тусклый свет факела. — Все это... что ты рассказываешь... это правда? — спросил он так тихо, что слова едва долетели. Леви не ответил. Как можно ответить на такое? — Я.… не помню, — пробормотал Майкл, и в его голосе впервые прозвучала не пустота, а некое смутное, детское недоумение. — Многое... не помню. Леви стиснул челюсти так, что боль пронзила висок. — И слава всем темным богам, что не помнишь, — выдохнул он с такой горькой интенсивностью, что это прозвучало как благодарность. Сорок дней лишь начали свой путь. И с каждым новым рассветом Леви предстояло выворачивать наизнанку свою душу и память, обнажая правду, которая могла убить не только репутации, но и последнюю искру в том, за кого он сражался. *** На шестой день слово взяла не Леви. К трибуне, поддерживаемая стражником, поднялась пожилая женщина в простом, но опрятном платье — мисс Эвелин, бывшая гувернантка. Её руки дрожали, а голос, когда она начала говорить, был тонким, как паутина, но каждое слово падало в гробовую тишину зала с весом булыжника. — Я учила его читать и писать... — начала она, и слезы тут же потекли по ее морщинистым щекам, оставляя блестящие дорожки. — Он был так умен... Схватывал всё с одного раза. Но если ошибался... Она закрыла глаза, пытаясь собраться, но воспоминания были сильнее. — Королева приказывала сечь его. Розгами. До тех пор, пока на спине не выступала кровь. Пока урок не впитывался вместе с болью. Леви, сидевший на своем месте, стиснул челюсти с такой силой, что в висках застучало. Казалось, кости вот-вот треснут под давлением. — Однажды... — голос мисс Эвелин сорвался в шепот, — он поделился своим утренним хлебом с бездомным котенком во дворе. В зале кто-то резко, судорожно вдохнул, предчувствуя недоброе. — Король увидел. И приказал... — старушка не могла продолжать. Её горло сжалось от рыданий. Леви поднялся со своей скамьи. Его движение привлекло все взгляды. Он закончил за нее, его голос был низким и безжизненным, как приговор. — Он приказал выпороть наследника на глазах у этого животного. А потом... велел ему самому задушить котенка. Чтобы «выжечь из сердца губительную слабость». По залу прокатился не единый вопль, а волна — сдавленных стонов, вскриков, приглушенных проклятий. Мисс Эвелин, не в силах более стоять, рухнула на колени у трибуны, её тело сотрясали беззвучные рыдания. — Он... не смог этого сделать, — выдавила она сквозь слезы. — Он плакал и не мог... И тогда король приказал сделать это мне. А Майклу... — она задыхалась, — ему влили в рот кипяток... чтобы заглушить его крики. Чтобы он научился молчать. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была плотной, тяжелой и куда более страшной, чем любой шум. Она вобрала в себя весь ужас и стыд, повисшие в воздухе. Это была тишина перед приговором не подсудимому, а целой эпохе.