Король Катарсис

В смятении, охватившем тронный зал после казней и указов, один человек оставался неподвижным островком спокойствия. Он не присоединялся к шепоту недовольных, не ловил взгляды в поисках союзников. Молодой человек в скромном, но безупречно сшитом камзоле цвета темного железа стоял у высокого окна, сжимая в руках свернутый пергамент. Его взгляд, острый и расчетливый, скользил не по перепуганным лицам вельмож, а по линиям укреплений на карте в глубине зала. Когда смятение немного улеглось, он сделал шаг вперед. Его голос, звонкий и уверенный, разрезал тяжелый воздух, заставив многих вздрогнуть. — Ваше Величество. Майкл, уже повернувшийся, чтобы покинуть зал, замер и медленно обернулся. Его пустой взгляд упал на незнакомца. — Кто ты? — Эндрю фон Лейтер, — ответил молодой человек, слегка склонив голову, но не опуская глаз. — Без унаследованного титула. Но с идеей. Он протянул руку со свитком. Майкл, не отрывая от него взгляда, взял пергамент, развернул и пробежал по тексту. На его лице, обычно застывшем в ледяной маске, что-то дрогнуло — не эмоция, а проблеск острого, живого интереса. — Ты предлагаешь… монополизировать торговлю оружием. — Не совсем, — парировал Эндрю, и в его голосе зазвучала та же сталь, что и во взгляде. — Я предлагаю контролировать её. Стать тем, кто решает, какое графство или союзное королевство получит новые клинки и арбалеты, а какое — нет. Для этого нужно не издавать указы, а создать «Коронную Гильдию Оружейников». Мы не отнимаем мастерские — мы предлагаем выгоднейшие контракты, льготные цены на сталь и уголь, покровительство короны. Те, кто войдет в гильдию, будут богатеть. Те, кто останется вне её, разорятся сами, не выдержав конкуренции. Через год все производство и все поставки будут проходить через мои — то есть, ваши — руки. Мы прекратим междоусобицы, не проливая крови своих солдат. И наполним казну так, как не снилось ни одному сборщику налогов. Каждый проданный за границу клинок будет нести с собой частицу вашей воли. Майкл внимательно смотрел на него, и вдруг из его груди вырвался звук — короткий, сухой, похожий на лай. Смех. Впервые за всё время, что его кто-либо слышал. В нём не было веселья, только холодное, безжалостное признание чужой беспринципной гениальности. — Эндрю фон Лейтер, — произнес король, и его голос прозвучал почти тепло на фоне всеобщего ужаса. — Отныне ты — герцог. И займешься этим. *** Словно эхо, по замку и городу поползли слухи, пытающиеся осмыслить новую реальность. В коридорах, среди слуг: — Он спит по три часа. Не ест мяса. Никогда не кричит. — А вчера велел казнить кузнеца за то, что тот якобы косо посмотил на его коня… — Но в бедных кварталах открыли новые пекарни. Дети не клянчат хлеб у ворот. За плотно закрытыми дверьми покоев знати: — Он растоптал Совет! Нарушил все обычаи! — Зато дал власть тому, кто её заслужил делом, а не родословной. Этот Эндрю… — Это ненадолго. Он сломается. Такая ноша… — Или сломает нас всех. Вы видели его глаза? На рынках и в тавернах: — Подушный налог уменьшили. Мука подешевела. — А слышали, как с графом Альриком поступили? Говорят, его же псы… — Так он же малолетних в рудники продавал! Вон, семья плотника… — Правда, да… Но всё равно, жутко. Как будто не человек правит. В казармах, между дежурствами: — Жалованье приносят день в день. И кормят, как на убой. — А ещё… если струсишь в строю или вздумаешь мародёрствовать — живым сожгут у столба. — Справедливо. Чётко. *** В ту же ночь Леви вошел в королевский кабинет, не постучав. Майкл стоял у стола, на котором была развернута большая карта. В его руке блестел тонкий кинжал, которым он методично отмечал точки — то ли крепости, то ли могилы. — Ты доволен? — спросил Леви, останавливаясь в двух шагах. — Нет, — ответил Майкл, не отрываясь от карты. — Почему? Ты сделал за неделю то, о чём твои предки не смели мечтать за десятилетия. — Потому что это только начало. — Чего? — в голосе Леви прозвучало усталое раздражение. — Того, чего они всё ещё боятся недостаточно, — тихо сказал Майкл и наконец повернулся. Его лицо в свете единственной свечи казалось вырезанным из теней. — Они боятся боли, смерти, бесчестия. Но они ещё не боятся меня так, как должны. Не на клеточном уровне. Не так, чтобы мысль о неповиновении была для них естественно невозможной, как мысль о дыхании под водой. Леви тяжело вздохнул, смотря на него. На того, кого он когда-то знал как мальчика. — Ты стал… другим. Майкл посмотрел на него прямо, и в его пустых глазах не было ни отрицания, ни согласия. — Нет, Леви. Я просто перестал притворяться. Перестал делать вид, что во мне есть что-то, что можно сломать, купить или обмануть. Они хотели пустоту? Они её получили. Теперь пусть живут с ней. Он развернулся и снова склонился над картой, ведя остриём кинжала к новым, не отмеченным ещё землям. Разговор был окончен. Он остался один. Возможно, он был один всё это время. Просто теперь это стало очевидно всем.