Король Катарсис

Дворцовый зал для частных аудиенций тонул в мягком полумраке. Тяжелые бархатные шторы, задернутые, пропускали лишь тонкие, пыльные лучи заходящего солнца, которые тянулись через комнату, как золотые нити. Майкл сидел за массивным дубовым столом, черным от времени и лака. Его длинные, бледные пальцы медленно перебирали стопки донесений с границ. На лице застыла привычная маска холодного спокойствия, но в легком напряжении у рта, в чуть более глубокой тени под глазами читалась усталость — не физическая, а та, что проедает душу годами. Леви стоял у двери, неподвижный, как часть резного дубового панно. Но его взгляд, острый и неумолимый, не упускал ни единого движения короля. Он видел, как едва заметно, почти неощутимо, напряглись плечи Майкла в тот момент, когда дверь открылась и в зал вошел Эндрю. Молодой герцог был одет в темно-синий, строгий камзол, его каштановые волосы слегка растрепались после долгого дня заседания Коллегии. Он поклонился, но в самом изгибе спины, в звуке голоса чувствовалась та самая дерзкая уверенность, которая вызывала у Леви тихое, постоянное раздражение. — Ваше Величество, вы хотели меня видеть? Майкл отложил пергамент. Поднял голову. Его голубые глаза, холодные и прозрачные, как лед на зимнем озере, изучали Эндрю с той невыразимой, пугающей глубиной, которая заставляла умолкнуть даже самых болтливых придворных. — Ты последние две недели ведешь себя… странно, — произнес король. Голос его был мягким, почти ласковым, но от этих слов воздух в комнате стал тяжелее, гуще. — Избегаешь приватных бесед после заседаний. Перестал отпускать свои идиотские, раздражающие шутки. Даже в Совете сидишь, будто тебя ведут на плаху, а не решают судьбы провинций. Эндрю замер. Его обычно живые, насмешливые карие глаза на мгновение потемнели, стали непроницаемыми. — Просто много работы, мой король, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой, больше похожей на гримасу. Майкл медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, грациозными и от этого бесконечно опасными, как поступь большого хищника в высокой траве. — Врешь плохо, — он остановился в шаге от Эндрю. Слишком близко для придворного этикета. — Ты узнал. Про церемонию. Про сороковой день. Во всех тех… подробностях, что обычно остаются за страницами официальных хроник. Леви, не двигаясь, увидел, как пальцы Эндрю непроизвольно сжались в кулаки, потом резко разжались. — Я… не хотел, чтобы это так вышло. Не искал… — Конечно не хотел, — Майкл повернулся к окну, к узкой полосе заката. Его профиль на фоне багряного неба казался вырезанным из мрамора — прекрасным, холодным и мёртвым. — Никто не хочет знать правду. Никто не хочет представлять, как их короля, в четырнадцать лет, привязали и… использовали кожанным орудием на глазах у всей избранной публики. Это портит возвышенный образ монарха, не так ли? Мешает видеть в нем помазанника божьего, а не… изнасилованного ребенка. Голос его звучал ровно, почти бесстрастно, как чтение отчета об урожае. Но Леви, знавший каждую тень на этом лице, видел — его король сейчас балансирует на самом лезвии. Между ледяным равнодушием и яростью, которая могла смести всё на своём пути. Эндрю побледнел так, что веснушки на его скулах стали видны, как тёмные пятна. Его обычно безупречная, уверенная осанка сломалась, будто по ней ударили невидимым молотом. — Майкл, я… — Меня не надо жалеть! — Король резко обернулся, и в его глазах вспыхнул настоящий, живой, обжигающий гнев. Всё то спокойствие испарилось, обнажив raw, незажившую рану. — Я не сломанная игрушка, которую нужно жалеть и бережно хранить на полке! Я не несчастная жертва в твоих мелодраматических фантазиях! Я — твой король. И если твоё знание, твоя «правда» мешает тебе видеть во мне именно это — монарха, а не его историю, — то может, тебе здесь вообще не место? Может, твой двор — где-то там, где правят сентиментальность, а не сталь? Слова повисли в тишине, тяжелые и острые, как лезвие гильотины, уже занесённое для удара. Леви видел, как по лицу Эндрю пробежала тень — быстрое мелькание боли, ярости, отчаяния, чего-то ещё, не поддающегося названию. Но когда герцог поднял голову, чтобы встретиться с взглядом Майкла, в его глазах горел уже не страх, а новый, странный огонь. — Ты ошибаешься, — его голос дрожал, но не от страха. От сдерживаемой интенсивности. — Я избегал тебя не из жалости. Никогда. Я просто… не знал, как подойти. Что сказать. Как быть рядом после того, как узнал, через что тебе пришлось пройти. Каждый день. Все эти годы. Майкл замер, изучая его. — А теперь знаешь? Эндрю сделал шаг вперед. Нарушая все дистанции, все нормы, все неписаные законы. Теперь их разделяли сантиметры. — Теперь я знаю, — выдохнул он, и в его шёпоте была та же сталь, что и в голосе короля, но раскалённая докрасна. — Что хочу быть тем, кто заставит тебя забыть. Хотя бы на мгновение. Не жалеть, не беречь, а… затмить. Каждый старый шрам. Каждый ужасный момент в твоей памяти — перекрыть своим. Не болью. Чем-то иным. Тишина в зале стала настолько густой, что ею, казалось, можно было резать. Леви, не меняя позы, положил ладонь на рукоять своего меча. Это был не жест угрозы, а бессознательное движение, реакция на опасное, непредсказуемое напряжение, витавшее в воздухе. Майкл долго смотрел на Эндрю. Его взгляд был лишен эмоций, чист, как сканер, считывающий малейшую фальшь. Затем он рассмеялся. Резко, отрывисто, почти жестоко. Звук был похож на треск льда под ногой. — Какой же ты наивный, безнадежный дурак. Но он не позвал стражу. Не приказал арестовать или казнить наглеца, посмевшего говорить такое. И это молчание, эта не отданная команда, как прекрасно понимал Леви, стоявший в тени, было уже чем-то совершенно новым. Новым и пугающим в своей неизбежности.