пока ты меня держишь за руки

      Кончики пальцев были холодными. Их не согрела даже выкуренная сигарета, — уже вторая? третья? — поэтому Илья просто игнорировал это, безучастно наблюдая за темной водой, которая в свете луны жутковато переливалась и была немного неспокойной. Сегодня было ветрено. Для полноты картины не хватало только крика ебучей гагары, и тогда Илья бы точно прочувствовал всю атмосферу в полной мере, от страха отдав Богу душу. Он все еще слабо верил в то, что птицы могут издавать такие звуки. В то, что Шейн так умеет — тоже, вообще-то, но Холландер это хотя бы продемонстрировал, а гагару Илья в своей жизни еще ни разу не видел, поэтому не мог быть на сто процентов убежденным в том, что здесь не водятся голодные волки.       Сегодняшний день выжал из него все соки.       Все прошло хорошо. Более чем. Знакомство с родителями Шейна было чересчур неожиданным, но оно не закончилось катастрофой, вопреки переживаниям Холландера, поэтому поводов для тревог — хотя бы в этом аспекте — не было. Илья на халяву поел пасту, обсудил с Юной хоккей, травил шутки с Дэвидом и в перерывах между общением с ними, уже ничего не боясь, касался и целовал Шейна при любом удобном случае. Свобода и принятие развязали ему руки.        Они так и не обсудили толком, что именно значили слова «твой парень» из уст Ильи. Розанов знал, что Шейн обязательно спросит его об этом в скором времени, что плотина, с трудом сдерживающая его тысячу и одну тревогу, обязательно прорвется. Илья ведь редко говорил о чем-то серьезно, редко был искренним, зато часто врал и увиливал. Он не мог обижаться на Шейна за такое мнение, если в глубине души тот все еще его придерживался, потому что Розанов с самого начала так себя поставил.       Теперь сложно было проявлять себя с другой стороны. Сложно было предстать перед ним настоящим, когда маска давным давно приросла к лицу и снималась невероятно болезненно. Старые раны не заживали и кровоточили, появлялись все новые и новые, пока Илья продолжал кормить себя уверенностью в том, что так будет лучше для всех. Розанову казалось, что все эти годы, ведя себя как мудак, не давая Шейну и толики конкретики, постоянно отталкивая его и провоцируя, он тем самым его оберегал.       Осознание тем временем громогласно трубило, что Илья был ебучим эгоистом и оберегал только лишь себя и свою изувеченную боль, которая на деле-то нахуй никому не была нужна, а он сам своей показушной невозмутимостью выставлял себя не сильным духом человеком, а обычным клоуном. Илья посылал осознание нахуй, потому что оно за его жизнь помогло ему лишь раз — когда убедило тупой мозг в том, что он действительно влюблен в Шейна, и все пути назад намертво уже заколочены, отступать некуда, приплыли. Во всех остальных случаях оно заставляло его лишь злиться на себя и тихо ненавидеть, потому что никогда не подкидывало ничего утешительного в качестве пищи для размышления.        Поэтому, если Шейн вдруг завалит Илью вопросами о том, действительно ли они теперь вместе и не шутит ли случаем Розанов, дабы избежать вселенского гнева Юны Холландер, он примет это спокойно. Он все ему объяснит. Возможно, так и не озвучив всего самого важного. Не признавшись, что сказать «я люблю тебя» хоть на английском, хоть на русском — пиздец как мало в сравнении с той бурей чувств, которая на своем пути сносит все внутри и заставляет Илью дрожать. Не рассказав о том, что он теперь, между прочим, жить не может без этих веснушек, сложенной в аккуратные стопочки одежды, «скучных» разговоров и имбирного эля.        Но Илья все равно постарается объяснить.        Он готовил слова. Прокручивал в голове тысячи сценариев их серьезного разговора, видимо, заразившись цепкой тревогой от Шейна. Но в голову лезли мысли совершенно другого характера. Илье на грудь давило что-то липкое, тяжелое, неприятное. Ему самому было от этого противно, до тошноты отвратительно.       Потому что он завидовал.       Честно признаться — все эти годы их соперничества с Шейном, видя его высшие результаты, достижения, даже мельком наблюдая за его жизнью — Илья Розанов, блять, позорно завидовал. И каждый раз побеждая вбрасывания, каждый раз, когда Бостон с разгромным счетом обходил Монреаль, когда Розанов почти смеялся Шейну в лицо и провоцировал своей напускной радостью, он все равно неизменно оставался в числе проигравших. Пожизненно, блять. Потому что у Шейна Холландера было все то, о чем Илья Розанов мог только стыдливо мечтать, скрывая это от всех. И на это не влияли достижения в спорте.       Шейн не терял ничего, когда проигрывал. Ведь после этого он возвращался домой, в любимую и, главное, любящую семью, в круг близких друзей, а на протяжении определенного времени — к своей девушке, женщине мечты, которую не хотели заполучить только геи или последние идиоты.        Илья после поражений возвращался в свою пустую квартиру, которая никогда не была его собственной. Как и страна, впрочем, в то время как в его родной было тошнотворно невыносимо. Он слушал заебавшее нытье братишки-наркомана по телефону ночами, отсылал ему деньги, которых всегда почему-то было мало. Слушал сошедшего с ума отца, который ругал Илью за очередную двойку по химии. Слушал Скриптонита. Слушал Свету, упиваясь звучанием родного языка из уст единственного человека, который не был ему противен.        И что бы там ни было между ними на льду — Розанов все время оставался на шаг позади Холландера.        Сначала это забавляло. Потом злило. Сейчас от злости осталось лишь глухое сожаление. И жалость — с сожалением ее не стоит путать. Мерзкая жалость к себе, которую Илья от себя гнал ссаными тряпками, которой не позволял заявляться даже на порог, оставляя мокнуть и мерзнуть за его пределами. Теперь иногда впускал, потому что без нее было совсем пусто. Иногда, в самые ебаные моменты казалось, что в Илье вообще уже ничего, кроме этой жалости, не осталось.        Так они и сидели — Илья и Она, несчастная сучка, которая все-таки напросилась в гости.        Розанову вдруг стало до смешного ясно, что он боялся не вопросов. Не серьезного разговора. Не слов «мы вместе», которые до сих пор казались чем-то слишком хрупким, чтобы произносить их вслух. Он боялся, что если позволит себе быть честным до конца, если снимет эту ебучую маску, приросшую к коже, Шейн увидит не трагического героя с тяжелым прошлым, а просто уставшего, злого, завистливого мужика, который полжизни прожил на обиде и принципах, давно потерявших смысл. Он подумал, что, возможно, Шейн никогда и не просил от него совершенства. Возможно, все эти годы Илья воевал не с ним, а с каким-то вымышленным образом, удобным оправданием собственного бегства. Но признать это — означало признать поражение. Не на льду. В чем-то гораздо более личном.       Вода плеснула чуть громче, и Илья вздрогнул. Сердце неприятно дернулось. Он знал, что здесь не водятся ни волки, ни страшные существа с демоническими криками, ни прочая хтонь из его перегруженного воображения. Но знание никогда не спасало от ощущения, что если сейчас что-то выпрыгнет из темноты и схватит его за лодыжку, он даже не удивится. В каком-то смысле он давно этого ждал. Наказания. Возмездия. Любого внешнего пиздеца, который хотя бы на минуту заглушит внутренний.       Жалость внутри него зашевелилась, потянулась, как кошка, почувствовавшая тепло. Илья стиснул зубы и уставился на воду. Он не хотел быть этим человеком. Не хотел завидовать, не хотел сравнивать, не хотел постоянно измерять свою жизнь чужими. Но зависть была честнее многих других чувств. Она хотя бы не притворялась. Она прямо говорила, что ему пиздец как больно и пиздец как обидно. За все сразу. За маму. За детство. За семью. За страну. За Шейна.       Илья снова полез в карман за сигаретами, нащупал пустую пачку и выругался сквозь зубы. Отлично. Просто ахуенно.       Он чиркнул зажигалкой, смотря на ярко-оранжевый огонь, осветивший его лицо. На секунду стало теплее. У Розанова наконец-то появились причины по-настоящему радоваться. Но он тоже хотел бы познакомить Шейна со своей семьей. Хотя бы с мамой, которая, если бы была жива, заменила бы Илье и отца, и брата. Он был на сто процентов уверен в том, что она приняла бы его. Она бы действительно полюбила Шейна. И Шейн тоже полюбил бы ее.       Потому что таких, как они, не любить невозможно.       В груди что-то снова болезненно сжалось. Илья нащупал пальцами распятие, потер его и несколько раз сморгнул подступившие вдруг слезы. Блять, нет, только не сейчас. Ему еще нужно было вернуться к Шейну — Илья даже не предупредил его о том, что хочет посидеть у озера. Как обычно. В этом был весь Илья Розанов — убегать, исчезать, когда становилось невыносимо ебано, трусливо прятаться и молчать. Его натура во всей своей блядской красе.        — Илья?       Розанов снова вздрогнул, но уже не от страха, а от неожиданности. Мягкий голос, прозвучавший позади, никогда бы его не напугал. Он любил слышать свое имя из этих уст.       — Я потерял тебя, — голос послышался ближе. Боковым зрением Илья увидел подошедшего Шейна. Голову поворачивать не хотелось, но он пересилил себя. Глаза Холландера блестели в свете луны, а сам он выглядел взволнованным и едва ли менее напряженным, чем сам Илья.        Добегался.       — Прости. Хотел побыть один.       О таком, наверное, действительно стоит предупреждать. Ну, по возможности.       Шейн моргнул так, словно его щелкнули по носу. Наверное, воспринял эти слова не так, как хотелось бы Илье. Наверное, даже на свой счет.       — Мне уйти?       Холландер действительно готов был сейчас дать Илье пространство, без слов все понимая и не устраивая драм, истерик и выяснения причин такого поведения. И в чем была сложность просто обсудить с ним все? Почему обязательно нужно было снова ставить все в такое положение, словно он жалел обо всем, произошедшем сегодня? Илья чувствовал себя идиотом.       — Нет. Конечно, нет, — он мотнул головой, пряча в карман зажигалку. — Прости, — снова повторил Розанов.        Шейн осторожно присел рядом, плечом к плечу, словно все еще опасался, что Илья может оттолкнуть его и отстраниться. Что он больше не хочет ничего из того, о чем они мечтали на протяжении этих нескольких дней вдвоем.        — Все нормально, — ответил он. — Я просто… испугался. Ты исчез, и я подумал, что сделал что-то не так.       От Ильи за километр несло сигаретами — он был уверен, — но Шейн не сказал ничего по этому поводу. Слова болезненно резанули по сердцу; Розанов отвернулся и почувствовал, как глаза снова предательски щиплет от слез. Он зажмурился, чтобы от них избавиться.        Вот этого Илья и боялся. Того, что Шейн снова возьмет вину на себя, даже не зная, за что.       — Ты ничего не сделал, — Илья вернул ему свой взгляд. — Слышишь? Вообще ничего.       Плохого уж точно. А вот хорошего — навалом. И в коттедж к себе привез, чтобы Илья не гнил в ебучей России, в которую и так уже не собирался возвращаться, и семью ему, кажется, новую подарил, и накормил, и залюбил чуть ли не до смерти. Сделал все то, чего Илья вряд ли заслуживал, в ответ отдавая лишь очередное молчание и новые тревоги, которыми Шейн и так был до отвала полон.       Он посмотрел на Илью внимательно. Даже слишком. Как будто видел не только то, что Илья показывал, но и то, что он прятал годами, за шутками, за агрессией, за привычным «мне похуй». Илье захотелось отвернуться, но Шейн ведь имел право завладеть сейчас хотя бы его взглядом?       Он на все тепепь право имел, если так подумать. Лично врученное Розановым.        — У тебя что-то произошло? Брат звонил?       Илья усмехнулся, качнул головой.       — Он теперь боится мне звонить. Я наговорил ему всякого после похорон…        Оно и к лучшему. Алексей вообще сейчас был меньшим из зол, если так посмотреть. Илья бы с радостью с ним поругался, если бы тот позвонил. Нахуй послал бы снова с превеликим удовольствием. Илью больше ничего не останавливало. Но теперь не звонил даже горе-братишка. И деньги Илюхины теперь тоже никому не были нужны. Что ж, он этого и добивался, ведь так? Даже если дело никогда не было только в деньгах.        — Тогда что? — поинтересовался Шейн осторожно.       Илья облизал пересохшие губы.       — Мы теперь вместе, да?        Вот оно как. Нахуй все эти сценарии в голове длиной в сто реплик, можно ведь просто сыграть на опережение и самому задать этот вопрос Шейну, который явно сам еще ни в чем не разобрался и теперь взглянул на Илью с выражением лица, ясно говорившим «вообще-то, это был мой вопрос, Розанов».       Шейн заерзал на месте. Подловил, сука, ничего не скажешь, а ему теперь с его тревожной душенькой самому прямо в моменте решать этот вопрос и давать какой-то ответ, который Илья и так знает, но почему-то захотел вдруг услышать его вживую.        Розанов в глубине души был горд его смелостью, когда Холландер все же подал голос:       — Да. Мы вместе.       Ну, вот и все. Теперь в долгий ящик можно было убрать все те слова, которые Илья уже, наверное, никогда не скажет. Разве что…       — Мне пиздец как страшно.       Да, кажется, в его скупом хиленьком сценарии такая фраза была.        — Мне тоже, — Шейн кивнул. Хотя бы это ему объяснять не нужно было.       Как ни странно, именно их многолетняя и ужасно затянувшаяся интрижка являлась самой простой проблемой в неразобранном багаже пиздеца Ильи Розанова, потому что они с Шейном были в одной лодке, они делили эту проблему вместе и она была единственной, которую Холландер мог понять. Все остальные тревоги Ильи были ему чужды. Возможно, именно поэтому он ими и не делился.        Дальше им, очевидно, следовало преодолеть слишком много всего. Это не укладывалось в голове, и Розанов в полной мере не мог ощущить — как минимум сейчас — масштабы ситуации, в которую они загнали себя сами. Но ему правда было пиздец как страшно.       Илья знал слишком хорошо, что теперь скрывать придется не только чувства, но и усталость от этого бесконечного спектакля. Раньше все было проще, когда у них не было ничего, кроме недосказанностей и коротких ночей без обещаний. Тогда можно было притворяться, что это просто игра. Что все под контролем. Что завтра он снова сможет смотреть на Шейна с презрительной ухмылкой и швырять в него словами так же легко, как шайбой.       Но теперь все стало в тысячу раз сложнее. Теперь они оба находились под прицелом, оба были мишенями.        Они будут встречаться в коридорах арен, делать вид, что видят друг друга впервые после предыдущей игры. Сухие кивки, формальные «хорошей игры», рукопожатия, от которых захочется сжать руку в кулак или вырвать ее нахуй. Будут журналисты. Вопросы. Намеки. «Вы выглядите напряженным», «Между вами какое-то особое соперничество», «Что вы чувствуете, играя против Холландера?». Илья будет отвечать привычно резко, направо и налево разбрасываясь шуточками, Шейн — вежливо и уклончиво.       Самое страшное, что Илья это все понимал. Понимал, что теперь рисковал не только собой. Что если раньше он мог позволить себе быть мудаком и жить с этим вполне безнаказанно, то теперь каждое его решение будет тянуть за собой и Шейна. Его карьеру. Его спокойствие. Его хрупкое, выстраданное чувство безопасности, которое Илья так легко мог сломать одним неверным шагом.       Боже, сколько же в голове было мыслей. Они все никак не вязались в слова. Илья чувствовал слишком много всего — в разы больше, чем мог сказать. Он хотел бы, чтобы Шейн умел читать мысли. Чтобы он мог забраться в его голову и сам найти там все, что ему было нужно. Это место было закрытой зоной, куда Илья никого не пускал, но…       Шейна бы он впустил.       — Я подумал насчет Оттавы, — глухо произнес Розанов. — Думаю, я готов уйти. И насчет фонда… Давай сделаем это. Что угодно.       Он уставился на свои руки, когда пелена уже в который раз застелила глаза. Помогло едва ли.       — Правда? — мягко уточнил Шейн.       Илья сглотнул, но на языке все еще остались те слова, которые с каждым разом произносить вслух было все легче:       — Я люблю тебя, — это было больше, чем просто «да». Это значило, что это «что угодно» действительно было правдой. — Блять, я просто…       Илья опустил голову, чувствуя, что еще пара таких уязвимых фраз, и его вот-вот накроет. Он ненавидел быть слабым. Розанов в одиночку пережил смерть мамы, с самого детства стойко выдерживал нападки брата, терпел бесконечные придирки отца. Ему не нужна была жалость и помощь, он не желал сочувствия, всю свою жизнь от чужих собственную боль отчаянно оберегая. Так почему ему вдруг так сильно хотелось поделиться ею с Шейном? Почему разрывало изнутри от потребности залить слезами его колени? Почему Илья Розанов впервые в своей жизни так сильно жаждал рассыпаться в своей слабости хотя бы перед кем-то?        Вот только, ремарочка: Шейн никогда не был для него просто «кем-то».       Висящее на шее распятие помогло Илье продолжить.       — Я бы хотел, чтобы моя мама тоже была здесь, — он почти прошептал эти слова, чувствуя, как по щекам уже катятся ебучие горячие слезы. Не сдержал-таки. Похуй, высохнут.       Шейн не знал, что сказать, но Илье, чтобы продолжить, было достаточно одной его руки, которую он осторожно положил на плечо.       — Я рассказывал ей о тебе. Здесь.       — Думаешь, она рада?       — Она очень рада. Она любит меня.       — Я тоже люблю тебя.       Илья медленно поднял голову, посмотрев на Шейна блестящими от слез глазами. Рука Холландера поднялась с плеча выше. Он вытер слезу на щеке Ильи и, блять, оставил на мокром месте легкий поцелуй. У Розанова от нежности защемило сердце и сильнее захотелось плакать. Это должно было возыметь такой эффект, или Шейн где-то проебался?       — Илья, мне жаль, — проговорил он уже дрожащим голосом. Нет, ну если и Шейн теперь тут расплачется, Илья точно утопится. — Жаль, что у тебя нет… всего этого.        Да. Всего этого. Семьи, принятия, безусловной любви. Шейн не был в этом виноват, конечно же. Неужели он извинялся перед Ильей за собственное счастье, которого тот был лишен?       — Не было, — Холландер поправил себя. — Теперь есть.        Илья шмыгнул носом. Господи, он никогда к этому не привыкнет. Никогда вслух не скажет, что одним своим существованием Шейн Холландер, этот раздражающе идеальный и правильный канадец, который ест какую-то несъедобную траву и пьет воду по расписанию, может заменить — или даже стать всем тем, чего Илье так не хватало. Что Шейн всем своим существом был его исцелением. Что он — единственное, что осталось у Ильи теперь. Даже не карьера. Шейн. Который, кажется, сегодня действительно подарил ему настоящую семью.        Холландер взял руку Ильи в свои ладони. Она все еще была холодной. Шейн осторожно переплел их пальцы, а Илья позволил оставшимся слезам найти свой выход, одиноко падая на колени.        — Я очень плох в поддержке, — признался Холландер. — Я знаю… Но я так, блять, боюсь теперь тебя потерять. Пожалуйста, Илья, если что-то будет не так… Просто дай мне знать.       — Спасибо, — Илья сам не заметил, как сказал это по-русски. Он прильнул ближе к Шейну, пряча в его плече лицо. Одну руку Холландер поднял к мягким кудрям, вплетаясь в них пальцами и успокаивающе поглаживая. Он больше ничего не говорил, чтобы Илья вновь не стал защищаться, ведь все слова казались излишними и неправильными. Шейн поцеловал его в лоб, убрав с него мешающие волосы, другой рукой все еще сжимая чужую ладонь, поглаживая ее большим пальцем.        Илья отстранился спустя минуту. Вытер глаза от слез, снова шмыгнул носом. Не высвобождал свою руку из мягкой хватки Шейна.       — Ты… поверишь мне, если я скажу, что я сейчас счастлив? — Илья посмотрел на него.       Шейн усмехнулся.       — У нас, наверное, разное понимание того, как выглядят счастливые люди, но… — он выдержал короткую паузу. — Если ты говоришь, значит, да? Поверю.       — С каких пор ты веришь во все, что я говорю?        — Не во все, — Холландер не согласился, покачав головой. — Но иногда стоит, правда?        — Я говорил, что у меня девять дюймов…       — Господи, Розанов.       — Я правда счастлив.       Илья сжал руку Шейна чуть сильнее.       — Ты делаешь меня счастливым. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил.       Шейн рвано выдохнул, его, очевидно, переполняли эмоции, снова, как на кухне у его родителей сегодня днем.       — Ты пугаешь меня.       — Прекрати.       — Что если бы ты не приехал?       — Холландер.       — В теории.       — Нахуй теории.       Шейн отвел взгляд.       — Я здесь. Нас застукал твой отец, мы признались твоей маме. Мы вместе, — слова из продуманного недавно от и до диалога теперь из Ильи так и лились, и он в какой-то степени был рад, что его парень все-таки предоставил ему шанс озвучить их.        Шейн кивнул.       — Да. Вместе.       — Все в порядке.       — Это я пришел тебя успокаивать.       — Я сам успокоился.       — Рад, что тебе лучше, — Шейн беззлобно фыркнул.       Илья уткнулся носом в его плечо снова, оставляя на нем невесомый поцелуй сквозь ткань тонкой футболки.       — Спасибо, — мягко повторил он еще раз, теперь уже на английском. — Мне правда лучше.       Илья не мог пообещать Шейну часовых тирад о пройденных за всю жизнь километрах боли, обо всех мыслях и тревогах, что ебали периодически голову. Не мог пообещать рассыпаться перед ним в своей слабости регулярно, блистать уязвимостью и плакаться в жилетку. Его все еще душило ощущение слабости, отвратительно было даже думать о том, что кто-то другой мог бы таким его увидеть. Ему все еще тяжело давалось доверять и верить, что его не оставят и примут. Но Шейн стоил всех потерь, жертв, всех уступок и трудностей.        Илья сломал бы себя полностью и собрал по крупицам заново, лишь бы стать для него лучшим.       — Пойдем домой? Здесь холодно, — предложил Шейн.       — А сам вышел в легкой футболке.       — Я искал тебя.       — Куда я мог пропасть?       — Куда угодно, Розанов.       Что ж… справедливо.       Илья отстранился на пару сантиметров, звуча теперь довольно уверенно и серьезно:       — Я больше никуда от тебя не денусь.        — Это угроза? — Шейн улыбнулся.       — Очевидно.       Они встали почти одновременно. Илья в последний раз взглянул на неспокойную воду, в которой отражались блики непривычно яркой луны. Он мысленно попрощался с мамой, пообещал ей, что все будет хорошо. Теперь — да. Что бы ни было дальше, Илья справится, ведь теперь у него был Шейн.       Его Шейн.       Он мягко притянул его к себе и не сдержался — поцеловал, пуская по их телам волну дрожи. Илья ожидал, что Холландер отстранится и не позволит ему так распускать руки — и губы, — но тот ответил на поцелуй со взаимным порывом, обнимая шею Розанова обеими руками. Пальцы Ильи гладили чужие бока, пока он неистово вылизывал губы Шейна, кусал их и изредка посасывал язык. Его будоражило каждый раз, когда они делали это, потому что все всегда ощущалось по-новому.        Илья любил Шейна. Он любил его любить. Это, наверное, была самая правильная вещь, которую Илья Розанов сделал за всю свою жизнь.       Влюбился в Шейна Холландера.       …Ужасающий звук, отчетливо напоминающий волчий вой, снова раздался в округе. Илья тут же отлип от Шейна, а тот, моментально сообразив, что произошло, уже во всю смеялся, потому что, кажется, в этом мире вновь появилось что-то неизменное.       Но Илья, впрочем, не разделил его радости:       — Ебучая птица-волк. 

***