Пятая масть. Сырье

Ложа номер 16 была похожа на операционную: холодный металл, белый матовый пластик, мониторы с биометрией, и закрыта по периметру стеклом. Но в этой стерильности бушевала тихая буря. Лео Ван дер Вельде не сидел — он занимал пространство, как заряженная частица в магнитной ловушке. Его тело, аполлоновское и идеальное в покое, сейчас было пучком сдерживаемого напряжения. Он перекинул ногу через подлокотник кресла, потом резко встал, прошелся до стеклянной стены ложи, вернулся, схватил кистевой эспандер и начал сжимать его с такой яростью, что вены на предплечьях вздулись синими молниями. Его лицо, столь прекрасное, было искажено гримасой скуки, переходящей в раздражение. Светлые волосы, собранные в хвост, растрепались, и одна прядь билась о щеку в такт его резким движениям. — Грязь. Драчун. Утиль, — его голос, звучный и четкий, резал тишину ложи, обращаясь к молчаливому менеджеру. Он не ждал ответа. — Все они кривые. Шумные. Бестолковые. Где взять чистый материал, если весь мир состоит из мусора? Он швырнул эспандер в угол, где тот с глухим стуком ударился о стекло. Ему было невыносимо. Каждая неудачная подача, каждый лот с изъяном бил по его нервной системе, не встречая внутреннего барьера боли, который сказал бы «хватит». Раздражение нарастало, как давление в котле. Он не купил каталог, полагаясь на спонтанную оценку. И тогда софит на сцене выхватил её. Лео замер на полпути к очередному беспокойному кругу по ложе. Всё его тело, секунду назад находившееся в хаотичном движении, стало абсолютно неподвижным, как у хищника, заметившего добычу. Он не просто увидел — он впился взглядом. Девушка. Не просто красивая. Безупречная. Линии её тела были такими чистыми, такими правильными, что его мозг, изголодавшийся по порядку, схватился за этот образ как за спасательный круг. Её хрупкость, которая была не слабостью, а свойством идеального материала — тонкого, драгоценного — завораживала. — Вот, — вырвалось у него громко, с неподдельным, почти детским восторгом. — Смотри. Наконец-то что-то стоящее. Он прилип лбом к прохладному стеклу, его дыхание затуманило его. Он не слушал начало досье. Имя, возраст, происхождение — плевать. Интерес был физическим, визуальным, жаждущим. Пока голос аукциониста не донес то, что заставило его замереть от осознания иронии и одновременно удачи. —… демонстрирует гипервосприимчивость к аффективным сигналам, патологически обостренное восприятие, физически ощущает эмоциональное состояние окружающих… В глазах Лео вспыхнул не холодный интеллектуальный огонь, а пожирающий, немедленный азарт. Его пальцы распластались на стекле. — Чувствует, — прошептал он. — Она чувствует — то, что я не могу. Она будет чувствовать за меня. Это… мне это нужно… В этот момент на табло над сценой вспыхнула ставка. Ложа 7. Рейвенскрофт. Ярость, абсолютная и мгновенная, как удар тока, смыла с лица Лео все остальные эмоции. Его бровь дернулась. — Нет. Мое, — прорычал он, больше себе, чем кому-либо, и, развернувшись, в два шага налетел на пульт. Его палец ударил по кнопке ставки не нажатием, а ударом. Цифра взлетела. Началась война. Другие ложи, почуяв красивый редкий товар, вступили в бой. Лео отвечал на каждую ставку мгновенно, его движения становились все резче. Он уже не просто нажимал — он вколачивал кнопку, его челюсть была сжата, в глазах горел огонь одержимости. Рейвенскрофт не отступал. Ставки росли, превращаясь в личный поединок. — Он смеет… Смеет тягаться со мной за то, что должно принадлежать мне? — Лео понимал, что всё его существо наливается слепой, всепоглощающей яростью. Он не контролировал её. Ему и в голову не приходило, что нужно контролировать. И вот, когда ставка Алекса вновь всплыла на табло, угрожая стать последней, Лео с силой, рассчитанной не на пластик, а на камень, ударил кнопку, чтобы парировать. Раздался короткий, сухой хруст, звонкий в тишине ложи. Пластиковая панель пульта треснула, кнопка провалилась внутрь, залипая. Механизм сломался. На лице Лео на миг отразилось чистое, неподдельное недоумение. Он посмотрел на свои пальцы, откуда из пореза уже шла кровь, потом на сломанный пульт, потом на табло, где отсчитывали последние секунды до удара молотка. Его собственная одержимость, его несоразмерная сила, физически отрезала его от цели. И тогда эта ярость, не найдя выхода в кнопке, вырвалась через голос. Он отшвырнул остатки пульта, они полетели к стене, разбиваясь о мониторы, что отражали его физические показатели. Лео сделал шаг к стеклянной стене ложи, и его голос, низкий, звучный, переполненный неконтролируемой эмоцией, прорвал стекло, громыхнув на весь зал: — ДЕВЯТЬСОТ ТЫСЯЧ! Это не было холодным приказом. Это был рёв. Торжествующий, яростный, животный. Вызов, брошенный не только Рейвенскрофту, но и всему миру, который осмелился создать препятствие между ним и его совершенством. Его менеджер, бледный как полотно, едва успел ввести ставку через планшет. Цифры прыгнули. Ложа 16 вновь лидировала. Тишина в зале стала абсолютной, ледяной. Свет софита погас. Голос аукциониста, слегка дрогнувший, объявил: — Продано ложе номер 16, Лео Ван дер Вельде. Поздравляем нового Гибера! Лео не слышал поздравлений. Он откинул голову назад и расхохотался — звук был резким, ликующим, лишенным всякой теплоты. Он выиграл. Он сокрушил. Он взял то, что должно было принадлежать ему. Он резко развернулся к менеджеру, его глаза всё ещё горели тем же бешеным огнём. — Готовь в апартаментах моё оборудование. И скажи, чтобы ей принесли мой базовый протокол питания и упражнений на растяжку. Я не позволю ни одной мышце атрофироваться. Ни одной, — он говорил быстро, отрывисто, его жесты были широкими, как будто он размечал пространство будущих экспериментов. Он не просто купил Адепта. Он захватил трофей. Живой, чувствующий, безупречный прибор. И теперь он не мог дождаться, чтобы начать его настраивать, крутить ручки громкости, заставляя играть симфонию ощущений, которую он сам был обречен лишь слушать в чужих голосах.

***

А для Иветт эти несколько минут стали спуском в эмоциональный ад, превосходящий всё, что она знала. Стоя под светом, она тонула в океане чужих состояний. Но всё меркло перед тем, что обрушилось на неё с ложи номер 16. Это была не пустота. Это был настоящий смерч. Хаотичный вихрь эмоций, где ярость переплеталась с ликующим азартом, детское восхищение сталкивалось с взрывной нетерпеливостью, а всё это накрывалось всепоглощающей, маниакальной одержимостью. Не похотью, а жаждой обладания. И сквозь этот вихрь, в самом его центре, зияла та самая чёрная дыра — полное, пугающее отсутствие… сдержанности. Ощущения границ. Как будто эмоции там возникали и набирали чудовищную силу, не встречая никакого внутреннего барьера. Когда начались торги, вихрь стал только яростнее. Она физически чувствовала, как её тело сжималось от чужой ярости, как ныла голова от чужого неконтролируемого азарта. Она с трудом стояла, её собственная паника боролась с паникой, которая приходила извне. И тогда прозвучал рёв. — ДЕВЯТЬСОТ ТЫСЯЧ! Этот голос не просто донёсся до неё. Он ударил. Как волна. В нём не было ничего человеческого в привычном смысле. Была чистая, неограниченная сила. Сила, которая не просит — которая берет. В тот миг, когда свет погас и её повели прочь со сцены, по её лицу текли уже не просто слезы страха и унижения. Это были слезы чистого, животного предчувствия. Она шла не к хозяину. Она шла к стихии. Кто он такой? Почему я уже так сильно до смерти его боюсь?

***

Зал Симбиоза казался Иветт последней камерой перед казнью. Тёплый, золотистый свет, чёрный мрамор, бархат на подушке. Но воздух здесь не просто стерилен — он вибрировал, словно перед грозой. Она стояла в своём чёрном халате, босые ноги мерзли о камень, и пыталась собраться. Главное — выжить. Улыбайся, будь милой, как мама учила. Так проще. Двери напротив открылись. Вошёл он. Иветт застыла, забыв на миг и страх, и холод. Первая мысль, дикая, нелепая, пронзила сознание: «Мне… повезло?» Он был прекрасен. Не как человек, а как явление. Тонкие черты, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, спортивное, идеально сложенное тело в простой серой футболке и тренировочных штанах. Красота статуи, ожившей и сошедшей с пьедестала. Но первая мысль умерла, не успев согреть. Её дар, её проклятый резонатор, сработал мгновенно и безжалостно. Внешняя красота разбилась о внутренний шторм. От него исходило не спокойствие и не холод — а хаотичная, подавляющая энергия. Волны нетерпеливого любопытства, острые всплески триумфа после победы на аукционе, и под всем этим — глубокий, мощный, почти звериный голод. Голод к чему? Это было слишком абстрактно и оттого в тысячу раз страшнее. Иветт почувствовала, как у неё слегка закружилась голова, будто её поставили в эпицентр вихря, который невидим глазу. Лео оценивающе окинул её взглядом, от макушки до пят. Его губы тронула не улыбка, а что-то вроде одобрительной гримасы мастера, осматривающего качественный материал. Ни капли смущения, ни тени волнения. Только интерес. — Адепт, приблизься и преклони колено перед своим Гибером, — устало пробурчал Туз Дриан, явно мечтая поскорее закончить этот конвейер. Иветт сделала шаг, колени дрожали. Она попыталась опуститься плавно, как девушка из её прошлой жизни на конкурсе красоты, но движение вышло резким, неловким. Она упала на одно колено, уставившись в блик на мраморе у его ног. Лео не заставил себя ждать. Он сделал шаг вперёд. Его тень упала на неё. Он заговорил, его голос был таким же звучным, как и в ложе, но теперь, в тишине зала, звучал оглушительно чётко. — Твоё имя… — он начал ритуальную фразу и запнулся. Лёгкая, искренняя растерянность промелькнула на его лице. Он повернулся к Тузу. — Как её зовут? Иветт почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Он даже не запомнил. Он купил вещь, не удосужившись узнать её название. — Иветт, — прошептала она, поднимая на него глаза. Голос её был тихим, нежным, как паутинка. — Иветт Хейс. Лео кивнул, без тени неловкости, как будто просто заполнил пробел в данных. Он продолжил, глядя на неё сверху вниз, и странная торжественность в его тоне граничила с театральностью, будто он читал инструкцию: — Моё имя — Лео Ван дер Вельде. По условиям контракта твоя воля и твои таланты синхронизируются с моими целями. Это симбиоз. Ты — моё орудие. Я — твой создатель. Он взял с бархатной подушки ошейник. Титановый обруч холодно блеснул в свете. Лео не стал наклоняться. Он сделал нетерпеливый жест рукой, приказывая ей поднять голову выше. Иветт потянулась, шея затекла. Он накинул ошейник и защёлкнул магнитный замок. Движение было резким, небрежным. Холодный металл с силой прижался к коже, и она невольно моргнула, лицо её на миг перекосилось от неожиданной грубости. Лео замер. Его взгляд, секунду назад рассеянный, впился в её лицо. В эту самую гримасу. В его глазах вспыхнул тот самый острый, хищный интерес, который она почувствовала на аукционе. Он изучал её реакцию так пристально, будто это была самая важная вещь на свете. — Что? — выдохнула она, не выдержав этого взгляда. Он не ответил. Просто быстро, почти суетливо, схватил со подушки свой браслет-контроллер, защёлкнул его на запястье. Затем провёл рукой по волосам, поправляя выбившуюся прядь. В этом движении была странная, мальчишеская неловкость, контрастирующая с его осанкой властелина. Иветт опустила взгляд. И увидела. На его правой руке, на костяшках пальцев и ладони, запеклась алая корка. Свежая кровь. Старая привычка — заботиться, успокаивать, быть удобной — сработала быстрее страха. — Вы… вы поранились, — тихо сказала она, кивая на его руку. Лео взглянул на свою ладонь, будто впервые замечая. Он пожал плечом. — Я этого не чувствую. Это неважно. Но для Иветт это было очень важно. Взгляд её прилип к темным подтёкам. И вдруг картина стала складываться. Кровь. Физическое свидетельство его ярости, его неконтролируемой силы. И его полное, абсолютное равнодушие к этому. Пустота там, где должен быть сигнал о боли. Чёрная дыра в центре его эмоционального смерча. И её собственное восприятие, её гиперчувствительный дар, сфокусировался на этой дыре. Он пытался её «просканировать», понять, измерить это ничто, и от этого началась перегрузка. Мир поплыл перед глазами. Золотистый свет превратился в белое марево. Звуки — в далёкий гул. Колени подкосились. Она почувствовала, как падает в сторону, в этот холодный, ничем не смягчённый мрамор. Но вместо удара её охватили крепкие, жёсткие руки. Лео поймал её, легко подхватив на руки, как тряпичную куклу. Сверху на неё снова обрушился его взгляд, но теперь в нём не было растерянности. Горел чистый, необузданный азарт учёного, получившего первый результат эксперимента. — Интересно, — произнёс он, и его голос прозвучал прямо над её ухом, вибрируя в её костях. — Порог стрессовой реакции предельно низкий. Соматический отклик на визуальный стимул… Или на мое состояние? Нужно проверить физические показатели. Сейчас же. Он не стал ждать Туза Дриана, не взглянул на Тень, что подошла, чтобы отвести Адепта в апартаменты. Развернулся и, неся её на руках, широким, уверенным шагом направился к выходу из Зала Симбиоза. Его движения были стремительными, полными энергии. Он уже нёс её не как человека, а как первый образец данных, как живую диаграмму, которую нужно немедленно подключить к приборам. Иветт, беспомощная в его железных объятиях, в полуобморочном состоянии ощущала ритм его шагов, слышала его ровное, мощное дыхание. Теперь он был её Гибером.

***

Сознание вернулось к Иветт с ощущением полной чужеродности. Она лежала на чём-то мягком, но незнакомом. Воздух пах не пылью или людьми, как в Приюте, и не торжественной стерильностью Зала Симбиоза. Он был чистым, с лёгкой нотой озона и чего-то свежего, почти лекарственного. Открыв глаза, она увидела не потолок, а мерцающие голубоватым светом мониторы на стене перед ней. На них прыгали графики, цифры, пульсирующие линии. К её вискам, груди, запястьям и пальцам были прикреплены холодные датчики, от которых тянулись тонкие провода к приборам. Она была подключена, словно компьютер к сети. Паника, знакомая и липкая, подступила к горлу, но её перебило другое, более сильное чувство — полная сенсорная дезориентация. Её дар, всегда такой шумный, сейчас молчал там, где должен был бы бушевать. Вернее, не молчал. От того, кто находился в апартаментах, исходил сплошной белый шум эмоций. Неструктурированные чувства, которые она привыкла считывать — напряжение мышц, изменение дыхания, микродрожь, запах пота или адреналина. Нет. От Лео исходил просто мощный, непрерывный фон энергии: целеустремлённость, сосредоточенность, любопытство. Без оттенков, без полутонов. Как будто она пыталась слушать симфонию, а в уши бил прямой поток звука одной и той же громкости. Это было невыносимо и… пугающе пусто. Она не чувствовала его усталости, раздражения, смущения — ничего из того, что делает человека человеком. Только работающий мотор. Она слабо повернула голову. Апартаменты поражали своей противоестественной мягкостью. Это была стерильная лаборатория, но обернутая в ткань и кожу. Всё здесь было закругленным, плавным, в стиле, напоминающем ар-нуво: изогнутые линии мебели, витражные вставки в шкафах, приглушенные цвета — слоновая кость, мягкий зеленый, небесный голубой, золотистые акценты. Ни одного острого угла, ни одной твердой кромки. Это все ощущалось странно. Повсюду стояло оборудование: бесшумные холодильники для реагентов, центрифуги, сканеры. Стол у панорамного окна, за которым открывался вид на ночной кампус, был завален бумагами, папками, чертежами с анатомическими схемами. Она мельком увидела заголовки на папках: «Ноцицепция. Случаи врождённой анальгезии», «Нейропластичность и сенсорные протезы», «Мониторинг вегетативных реакций». Названия навевали жуткие ощущения. Из приоткрытой двери ванной доносился шум воды. Иветт, движимая инстинктом исследовать новый дом, с трудом отлепила от себя датчики. Провода бессильно шлёпнулись на пол. Она встала, её ноги были ватными, и подошла к щели в двери. Он стоял под душем спиной к ней. Вода струилась по рельефным мышцам его спины, по идеальным линиям плеч. Картина была такой чистой, такой красивой, что на мгновение перекрыла страх. Иветт застыла, заворожённая этой чуждой, скульптурной красотой. А потом её дар, наконец, уловил что-то конкретное — полное, абсолютное отсутствие реакции. Ни удовольствия от тёплой воды, ни усталости, которая обычно расслабляет мышцы, ни даже простого осознания собственного тела в пространстве. Он просто стоял, как машина под программой «очистка». Она резко отпрянула, и дверь с тихим щелчком захлопнулась. Щёки её пылали огнём стыда и смущения, которые он, казалось, был физически неспособен испытывать. Через пару минут дверь открылась. Лео вышел, обмотав бёдра простым белым полотенцем. С его светлых волос, распущенных по плечам, капала вода. Он был прекрасен, как бог после купания, и так же безразличен к своему виду. Его глаза мгновенно нашли её, стоящую посреди комнаты, и скользнули к оборванным датчикам на полу. Всё его тело напряглось. Не эмоционально — физически, как пружина. В его глазах вспыхнула не злость, а ярость учёного, чей эксперимент сорван. — Ты прервала сканирование, — его голос прозвучал резко, без повышения тона, но с такой плотной концентрацией негодования, что Иветт вздрогнула. — Кто разрешал вставать? Кто разрешал отключать датчики? Она не слышала слов. Она видела воду, стекающую по его грудной клетке, по животу, и её мозг отказывался соединять эту картину с тем ледяным, нечеловеческим негодованием, которое от него исходило. Её собственное смущение столкнулось с его абсолютной, пугающей незаинтересованностью в ней как в девушке. Она была просто объектом. На её лице, как всегда, всё было написано. Лео увидел растерянность, страх и осознание ошибки. Это, кажется, его слегка удовлетворило. Ярость сменилась на нетерпеливое раздражение. — Ложись, — приказал он, указывая на кушетку. — Сейчас. Мы потеряли двадцать семь минут чистых данных начальной адаптации. Старая, выученная покорность сработала быстрее мысли. Иветт молча вернулась на кушетку. Лео подошёл, его мокрые ступни оставляли на светлом паркете тёмные следы. Он опустился на колени рядом с ней — движение быстрое, эффективное, лишённое какого-либо намёка на интимность. Его пальцы, холодные от воды, снова прилепили датчики к её коже. Прикосновения были точными, без лишней нежности, но и без прежней грубости — теперь это была чистая техническая процедура. Он устанавливал провод на её запястье, и его палец на миг коснулся её пульса. Иветт почувствовала, как её сердце бешено заколотилось, но на его лице не дрогнуло ничто. Он лишь взглянул на монитор, где кривая пульса тут же взметнулась вверх, и удовлетворенно хмыкнул, делая пометку на планшете. Он сидел рядом с ней на полу, в одном полотенце, полностью поглощенный графиками. Казалось, он вообще забыл, как одет. Иветт лежала, ощущая себя лабораторной мышью в самом прямом смысле: привязанной, наблюдаемой, лишенной права даже на стыд. Тишина стала невыносимой. Она сглотнула ком в горле и решилась на робкую, выученную в другой жизни улыбку — милую, открытую, располагающую. — Давайте… давайте познакомимся как следует, — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал тепло. — Мы же теперь… в паре. Может, расскажете о себе? Лео поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни раздражения, ни интереса к её попытке сближения. Было лишь лёгкое, искреннее непонимание. Как если бы лабораторная мышь вдруг заговорила о погоде. Он на секунду задумался, как будто обрабатывая странный запрос. — Вся необходимая информация о моих проектах и требованиях к тебе будет загружена в твой планшет, — отчеканил он, возвращаясь к мониторам. — Твоя задача — следовать протоколам и обеспечивать точные показания. Личные нарративы нерелевантны для эффективности симбиоза. Он произнес это так просто, так убежденно, что у Иветт перехватило дыхание. Он не был жесток. Он был… безразличен. И эта пустота, обернутая в совершенную физическую форму и бушующую, неконтролируемую энергию, была страшной и непонятной. Он продолжал работать, а она лежала, глядя в потолок с плавными, растительными узорами, и понимала, что её новая жизнь — это не рабство. Это — эксперимент, в котором она подопытная мышь. Лео закончил вносить последние данные с её первого сканирования и резко встал. Полотенце на бёдрах держалось чудесным образом, совершенно не занимая его внимания. — Базовая диагностика завершена. Теперь покажу апартаменты, — объявил он, как гид в музее будущего. — Следуй за мной и не прикасайся к приборам. Иветт покорно поднялась с кушетки, чувствуя, как холодные следы от присосок ещё горят на коже. Она шла за ним по мягкому, звукопоглощающему покрытию, мимо столов с оборудованием, и её взгляд невольно цеплялся за ту самую гору папок с исследованиями по анальгезии. Ответ на вопрос «что с ним не так» лежал здесь, в метре от неё — она это ощущала. Но он сказал не трогать… Лео остановился у плавной, изогнутой перегородки из матового стекла. За ней угадывалось пространство, освещенное мягким, приглушенным светом. — Спальная зона, — сказал он, и стекло с тихим шуршанием раздвинулось. Иветт замерла на пороге. На низкой светлой платформе, в центре комнаты, лежала огромная круглая кровать. Она была настолько большой и совершенной в своей форме, что напоминала не мебель, а объект: космическую капсулу или ложе для медитаций. Она была застелена безупречно белым, словно стерильным, бельём. Но больше всего поражало изголовье — или то, что его заменяло. Это была встроенная панель из тёмного стекла, в котором горели или спали десятки крошечных индикаторов. На ней виднелись сенсорные экраны и аккуратные ряды разъёмов — те самые, к которым подключались датчики. Лео подошёл и провёл ладонью по идеально ровной поверхности, как художник по холсту. — Это наша зона отдыха, — заявил он без тени смущения или двусмысленности. — Диаметр три метра. Материал — гипоаллергенная биомембрана с активной терморегуляцией. Оснащена встроенными сканерами фазы сна, ЭКГ-датчиками и актиграфами для отслеживания микродвижений. Оптимальная конфигурация для совместного отдыха без ущерба для качества данных и с соблюдением необходимой дистанции. Иветт молчала, её мозг отказывался обрабатывать информацию. «Наша». «Совместный отдых». Она обвела взглядом комнату, ища другую кровать, раскладной диван, хоть что-то. Кроме этой платформы, двух тумб, встроенных в стену шкафов, кушетки, где её сканировали и панорамного окна, здесь ничего не было. — А… — её голос сорвался. Она сглотнула. — А где… моя кровать? Лео повернулся к ней. На его прекрасном лице отразилось чистое, неподдельное непонимание. Он смотрел на неё так, будто она спросила, где в самолёте педаль газа. — Моя кровать? — повторила Иветт, чувствуя, как глупеет с каждым словом под его взглядом. Лео нахмурился, его брови сошлись. Он явно перебирал в голове логические цепочки, ища сбой. — Я только что объяснил. Это наша зона отдыха. — Он сделал ударение на слове, как на аксиоме, не требующей доказательств. — Раздельные спальные места неэффективны. Они требуют дополнительного пространства, нарушают симметрию комнаты, что влияет на распределение звуковых волн и мое восприятие пространства, и не позволяют проводить синхронный мониторинг наших биоритмов в единой системе. Эта конфигурация технологически совершенна и исключает любые внешние переменные. Подушки, — он добавил, предвосхищая возможный следующий глупый вопрос, — не предусмотрены. Они нарушают естественную кривизну шейного отдела позвоночника и являются основным источником пылевых аллергенов. Анатомическая поддержка осуществляется регулируемыми секциями изголовья. Он закончил и смотрел на неё, ожидая, что теперь-то всё ясно. В его глазах не было ни злого умысла, ни смущения. Была лишь уверенность в неопровержимой правильности инженерного решения. Иветт почувствовала, как последняя опора под её ногами — иллюзия хотя бы минимального личного угла, кровати как последнего убежища, — рухнула. Она не просто будет жить в его лаборатории. Она будет спать в его пространстве. Делить с ним не просто комнату, а одно электромагнитное поле, одну систему наблюдения, одно бесчувственное, технологичное ложе. — Я… поняла, — прошептала она, опуская глаза на безупречно белую поверхность их общей кровати-лаборатории. В горле стоял ком. — Рад, что ты способна к восприятию логических аргументов, — констатировал Лео, и в его тоне прозвучала лёгкая, почти одобрительная нота. — Теперь иди в душ. Протокол гигиены загружен в твою память планшета. У тебя ровно пятнадцать минут. После этого — время для калибровки датчиков перед сном. Он повернулся и вышел из спальной зоны, оставив её одну смотреть на это круглое, технологичное чудо, которое с сегодняшнего дня станет местом её ночных кошмаров. Как он ей и велел, она пошла в ванную. Ванная комната была продолжением стиля апартаментов: всё те же плавные линии, матовая плитка, встроенные светильники. На отдельной полке лежали сложенные и подготовленные им для неё вещи — простые, мягкие спортивные штаны и футболка нейтрального серого цвета, бельё. Ничего лишнего, ничего красивого. Просто и удобно. Иветт быстро приняла душ, стараясь уложиться в отведённые пятнадцать минут. Вода сначала пошла ледяная, и ей пришлось повозиться, прежде чем настроить нужную температуру. Душ ненадолго смыл ощущение липких датчиков, но не внутреннюю дрожь. Переодевшись, она вышла. Лео уже был, слава богу, одет — в такие же простые тёмные штаны и свободную футболку, его волосы были снова собраны в хвост. Он сидел за столом, что-то вбивая в компьютер, но при её появлении оторвался от экрана. Его взгляд скользнул по ней, оценивая, как села одежда, но не задержался. Казалось, он проверял галочку в списке: «Гигиенические процедуры завершены». Иветт заметила, что на его руке теперь был аккуратно наклеен тонкий, почти невидимый пластырь-стикер из прозрачной биоплёнки. Жалость, внезапная и острая, кольнула её под рёбра. — Ваша рука… — тихо начала она, указывая подбородком. — Вы её обработали? Как это вообще случилось? Лео посмотрел на пластырь, потом на неё. В его глазах мелькнуло раздражение — не из-за неё, а из-за необходимостии объяснять очевидные вещи. — Нажал на кнопку для ставок, — отрывисто сказал он, возвращаясь к монитору. — Слишком сильно. Механизм сломался. — Просто… нажал и поранился? — не унималась Иветт, её собственное любопытство и странная забота пересиливали страх. Лео резко откинулся на спинку кресла. Раздражение на его лице стало гуще, почти осязаемым. Он смотрел на неё, будто пытался найти самый простой, примитивный способ донести информацию маленькому ребёнку. — Я не чувствую боли, Иветт. Боли, температуры, удушья, давления — ничего. Никогда не чувствовал. От рождения. Это называется врождённая анальгезия. Моя нервная система не передаёт сигналы ноцицепции — это слишком сложное, наверное, для тебя слово, да? Если говорить иначе — мой мозг не получает сигналов о вреде и не воспринимает боль. Порез, ожог, перелом — для меня это просто визуальная информация. Как сломанная кнопка, — он произнёс это ровным, лекторским тоном, но в конце фразы голос стал острее. — И это не твоё дело. Твоё дело — не задавать глупых вопросов, а следовать протоколу. Понятно? Иветт кивнула, проглотив комок в горле. Но её ум, её дар уже работали. Она поняла. Не просто слова — она наконец-то получила ключ к той чёрной дыре, которую ощущала в нём. Он не пустой. Он лишённый. Лишённый самого базового языка тела, самого фундаментального сигнала «стоп». Это объясняло всё: его резкие движения, его непонимание границ, этот сплошной шум эмоций без тормозов. Ей стало его так жалко, что это ощущение физически сжало ей грудь. Это была не та слабая жалость, которую она испытывала к пьяному отцу. Это было осознание чудовищной, фундаментальной неполноценности, скрытой под оболочкой абсолютного совершенства. Она не смогла сдержаться. Слова вырвались шёпотом, полным неподдельного, детского сочувствия: — А что же вы тогда… чувствуете? Лео замер. Его пальцы, лежавшие на клавиатуре, сжались в кулаки. В воздухе повисло напряжённое молчание. Когда он заговорил, его голос был низким, опасным, словно лезвие, проведённое по камню: — Я сказал: иди спать. Сейчас же. Она отпрянула. Инстинкт самосохранения на этот раз пересилил любопытство и жалость. Молча, она прошла в спальную зону, к этой огромной круглой кровати. Она забралась на неё с краю, стараясь занять как можно меньше места, и натянула на себя лёгкое, терморегулирующее одеяло, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию укрытия. Материал был непривычно гладким и прохладным. Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, слушая, как он ходит по апартаментам, гасит основной свет, щёлкает переключателями. Спальню окутал мягкий, приглушённый свет, исходящий, казалось, от самой платформы кровати. Потом он лёг с другой стороны. Кровать была настолько огромной, что она даже не почувствовала его веса. Только едва уловимый сдвиг воздуха. Иветт почти расслабилась. Может, так и будет — каждый будет находиться в своём полушарии этой воображаемой планеты. И вдруг — железная хватка на её запястье. Грубо, резко, без предупреждения. Её дёрнули на середину кровати. Вскрикнув от неожиданности и боли, она открыла глаза в ужасе, дикие, постыдные мысли пронеслись в голове. Он всё-таки… Но Лео даже не смотрел на неё. Его внимание было приковано к её руке, которую он держал, и к маленькому беспроводному датчику в форме капли в другой его руке. — Не дёргайся, — буркнул он, прижимая датчик к её запястью. Магнитный замок тихо щёлкнул. — С этим нужно спать. Снимать нельзя. Только тогда он, кажется, обратил внимание на её лицо — широко открытые, полные слёз от боли и испуга глаза, перекошенные губы. Он не отпустил её руку. Его собственное выражение лица изменилось. Раздражение и спешка куда-то ушли. Взгляд стал пристальным, аналитическим, но в глубине — снова тот самый голод. — Что ты почувствовала? — спросил он. Его голос был тихим, но не мягким. В нём была настойчивость врача, требующего назвать симптом. Иветт, всё ещё дрожа, пыталась сообразить. — Вы… вы мне руку сжали. Очень сильно. — Да. Но как это ощущается? — он наклонился чуть ближе, его глаза выискивали на её лице каждую микродрожь. — Опиши. Точнее. — Больно, — выдохнула она, и слеза скатилась по виску. — Как будто… кость сдавили. Резко. И страшно. Он несколько секунд молча смотрел на неё, на эту слезу, на дрожащую нижнюю губу. Казалось, он впитывает информацию, но не может её декодировать. Не может перевести слова «больно» и «страшно» в свой внутренний опыт. В его глазах промелькнула тень той самой фрустрации — желания понять то, что принципиально недоступно. Он резко отпустил её руку, как отпускают неинтересный инструмент. — Понятно, — сказал он себе, а не ей. Затем он взял второй такой же датчик и прикрепил его к своему собственному запястью. Движения были отточенными, быстрыми. Он лёг на спину, уставившись в потолок, где тут же зажглась проекция их пульсов — две пульсирующие линии, его ровная и медленная, её — частная, нервная. Свет погас окончательно, оставив только мягкое свечение индикаторов. Иветт лежала, прижимая к груди онемевшую руку, и смотрела в темноту. Жалость, страх, боль и странное, щемящее понимание смешались в ней в один клубок. Он не хотел её обидеть. Во всяком случае она ощущала именно так. А Лео лежал с открытыми глазами, слушая, как в ушах тихо щёлкает метроном её учащённого сердца. Его собственный пульс был невозмутимо ровным. Он думал не о её страхе, а о данных. О кривой испуга, о соматической реакции на давление, о первой, сырой расшифровке сигнала под кодовым названием «боль». Эксперимент только начинался. И самая интересная часть, похоже, была ещё впереди.