пока не кончилось лето

Майк, всё ещё не глядя на Уилла, поднял его рюкзак и протянул. Потом Майк взял со стола свой телефон, сунул его в карман. Он открыл дверь и сделал шаг на лестницу, давая понять: путь свободен, следуй за мной. Они молча спустились по скрипучей лестнице, прошли мимо гостиной, откуда доносился звук телевизора. Бабушка что-то крикнула им вслед про «аккуратнее на дороге», но Майк лишь махнул рукой, не замедляя шага. Слова пролетели мимо ушей, не задев сознания. Он кивнул, открыл входную дверь и пропустил Уилла вперёд. На улице, у калитки, они остановились. Уилл стоял, опустив голову, его фигура в свете фонаря казалась неестественно хрупкой. Майк должен был что-то сказать. «Извини». «Завтра». Но горло было сжато. — Я… — начал Майк и замолчал. Что он мог сказать? «Извини, что мы чуть не… а бабушка испортила»? Это звучало бы как кощунство. — Не надо, — тихо прервал его Уилл, всё ещё глядя в землю. — Ничего… ничего не надо говорить. — Ладно, — выдавил он, и это было самое беспомощное слово в мире. Уилл лишь кивнул, не поднимая глаз, и зашагал прочь. Майк смотрел, как его тень растягивается, тает, исчезает. И когда Уилл скрылся из виду, что-то в Майке сорвалось с цепи. Он не кричал. Он с силой пнул железную бочку у забора. Глухой, рёвный БАММ! прокатился по спящей улице. Потом ещё раз. Боль в носке была острой, реальной, почти желанной — наказанием за трусость, за растерянность, за этот проклятый, невовремя прозвучавший голос. Он прислонился лбом к холодному дереву забора. Перед глазами стояло лицо Уилла в момент, когда расстояние между ними стало почти нулевым — глаза, полные доверия, и губы, приоткрытые в немом вопросе. Майк сжал кулаки. Он не знал, что это было. Влечение? Жалость? Желание защитить, перешедшее какую-то границу? Он не знал. Он знал только, что чувствовал что-то огромное и непонятное, и это чувство теперь рвалось наружу, не находя выхода, превращаясь в ярость на самого себя, на бабушку, на весь этот дурацкий посёлок. Он выпрямился. Всё тело дрожало от выброшенного адреналина. Завтра. Завтра он во всём разберётся. Он найдёт Уилла, и они поговорят. Или это станет концом. Но эта неопределённость, это висящее в воздухе «почти» — было невыносимо. Зайдя в дом и поднявшись в свою комнату, парень закрыл дверь, с щелчком, который час назад означал безопасность, теперь отдавался пустотой. Ему нужен был воздух. Он распахнул окно настежь, высунулся, вдыхая ночную сырость. Где-то в темноте, между силуэтами домов, сейчас шёл Уилл. Один. С тем же комом в горле, с тем же жгучим вопросом. Майк схватился за подоконник. Инстинкт кричал: беги, догоняй, объясняй! Но ноги были как свинцовые, и объяснять было нечего. Он простоял у окна, пока мурашки не побежали по рукам от ночной прохлады, пока последние огни в окнах соседей не погасли. Майк лёг на кровать, уставившись в потолок. В темноте мысли о несостоявшемся поцелуе становились ещё ярче, ещё реальнее. Он слышал тиканье своих часов и собственное сердцебиение. И понимал, что завтра всё будет по-другому. Завтра ему придётся смотреть Уиллу в глаза. И ему придётся решить — что делать со всем этим. Стыд медленно менялся во что-то другое — в твёрдую, холодную решимость. Он не мог оставить всё как есть. Он зашёл слишком далеко, чтобы отступать, даже если он сам не до конца понимал, куда именно зашел. Нахлынувшая усталость за весь день заставила парня заснуть. Когда Майк открыл глаза, в комнате уже было светло. Солнечный луч лежал на его лице. Полежав пару минут, к нему вернулась память, все, что произошло вчера, всплыло резким кадром. Он переоделся, стараясь не думать, а просто действовать. Спускаясь вниз, он встретил бабушку на кухне.