пока не кончилось лето

Их лето растворилось в жарких днях, где время текло не по часам, а по положению солнца на небе и по количеству законченных страниц в скетчбуке Уилла. Однажды, смеясь над чем-то, Уилл откинул голову, и летнее солнце осветило его улыбку до дёсен. — Что? — спросил он, заметив пристальный взгляд Майка. — Ничего. Просто твои зубки выглядят как заячьи, — с невозмутимым видом заявил Майк. — Так что я счёл это милым. Зайчонок. Уилл сначала замер, затем рассмеялся — искренне и звонко, от чего щёки покрылись густым румянцем. Он толкнул Майка в плечо, отворачиваясь, чтобы скрыть не сходящую с лица улыбку. — Ах, ты такой дурак, Майк Уиллер. Майк придвинулся ближе, его дыхание коснулось уха Уилла, а на губах играла чуть хитрая улыбка, которая появлялась только в такие моменты. — Но я же тебе нравлюсь, верно? — прошептал он. Уилл не ответил. Он просто повернул голову, и их взгляды встретились — и это был ответ более чем достаточный. Ответом были и тихие вечера в комнате Майка, где они слушали старый радиоприёмник, ответом был скетчбук, в котором теперь появлялись не только пейзажи, но и быстрые, точные зарисовки Майка: задумчивого, смеющегося, задремавшего в лучах заката. Они украли у мира маленькую вечность, спрятав её между июльским зноем и августовскими прохладными ночами. Но мир, как и календарь на кухне бабушки, неумолим. Крестиков, зачёркивающих дни, стало больше, чем пустых клеточек впереди. Билет на автобус, купленный матерью, лежал в комоде, как холодное напоминание о реальности. Последний вечер они провели у озера. Небо было ясным, будто специально, чтобы они запомнили этот момент навсегда. — Ты будешь писать? — спросил Уилл, не глядя на него, чертя палкой узоры на песке. — Хотя бы иногда. — Каждый день, — немедленно ответил Майк. — И я вернусь. В следующее лето. Уилл лишь кивнул, сжав губы. Он верил, но он также знал, что многое может измениться за год. Утро отъезда пахло мокрой травой и бензином. На автобусной остановке было пусто. Бабушка, поплакав в платочек, ушла, оставив их прощаться наедине. Теперь они стояли, не зная, куда деть руки и как уместить всё, что ещё не сказано, в последние секунды. — Держи, это.. для тебя, это картина. — Уилл, наконец, выдохнул и протянул прямоугольник, обёрнутый в плотную коричневую бумагу. — Не смотри сейчас. Потом. Майк взял подарок, ощутив под бумагой твёрдую основу холста. Он хотел сказать сто вещей, но язык заплетался, а в горле стоял ком. — Я... Гудок автобуса, резкий и нетерпеливый. Времени больше не было. Майк шагнул вперёд и обнял Уилла — крепко, отчаянно, пытаясь как можно лучше запомнить его запах, тепло, хрупкость плеч. Поцеловал его в щеку, прошептав одну фразу: — До следующего лета, Зайчонок. Потом он разомкнул объятия, поднялся в салон и не оглянулся. Если оглянется — не уедет. Он упал на сиденье у окна и прижал ладонь к холодному стеклу. Посёлок, озеро, одинокая фигура на пустой остановке — всё это поплыло за окном, а после и вовсе растворилось. Только когда за окном замелькали унылые поля, Майк развернул бумагу. Он нарисовал самое начало их истории. На холсте он увидел себя со спины — у того самого окна, в своей комнате, смотря на озеро, на берегу которого сидела фигура, держа в руках скетчбук. Тот, на кого смотрел Майк, и тот, кто смотрел на него — Уилл. Майк улыбнулся, а после прикрыл глаза. Всё снова прокрутилось в голове, всё это лето, которое он не забудет никогда. Парень аккуратно завернул холст обратно и прижал к груди. Он чувствовал умиление, которое согревало его, как и согревали мысли об Уилле Байерсе. Одним серым ноябрьским утром, спустя несколько лет, Майк Уиллер проснулся от того, что у него на щеке высыхала слеза.