Часть 1
30 января 2026 г., 14:57
«I keep on trying to let you go I'm dying to let you know How I'm getting on»
***
Чёрный маркер оставляет след на бумаге, перечеркивая очередной день в календаре на широком магните. Солнце приближается к своей самой высокой точке на небе, пробирается через оконные стёкла, заставляя крохотную кухню сиять в свете своих лучей. Время близится к обеду, и гул под окнами квартиры начинает нарастать: машины сигналят без перебоя, когда на центральной улице, совсем-совсем рядом, постепенно начинает образовываться длинная пробка. Майк с раздражением закрывает окно, чувствуя вибрацию от приложенной силы, и откидывает маркер на подоконник, к маленькому горшку с колючим и неприхотливым кактусом. Карен выбрала его, когда Майк только переехал в Нью-Йорк, разумно рассудив, что растение, не нуждающееся в особой заботе и трепетном уходе, поможет скрасить одиночество, к которому её сын не привык. Поначалу он не понимал ход её мыслей, но позже всё же пришёл к согласию с ними: кактус не отнимал много времени, но привлекал внимание, стоя на видном месте, рядом с ярко-жёлтой лейкой из детского набора Холли, и это давало пусть и слабое, но понимание, что даже тут, в квартире, лишённой других людей, Майк всё ещё остаётся кому-то нужным. Раньше Майк любил быть кому-то нужным, но сейчас это приносит скорее боль, нежели облегчение, и напоминает о тех, кто навсегда остался в прошлом. В детстве Майк часто слышал от матери фразу о том, что время лечит. Она говорила её постоянно, когда Майк сталкивался с потерями, к которым не был готов: когда умерла его собака, когда тело Уилла достали из озера, когда исчезла Оди, о которой Карен совсем ничего не знала. Он понимает: она всего лишь хотела, чтобы ему было во что верить, потому что вера помогает преодолевать трудности. И Майк верил. В детстве, ведь когда ты ребенок, мир ощущается проще, и кажется, что время действительно лечит: болезненные воспоминания заменяются новыми, более светлыми и счастливыми, и вот ты уже не помнишь ни своих чувств, ни чужих очертаний. Дни на календаре медленно приближались к дате, когда Хоукинс наконец-то смог вернуться к спокойной жизни. Пять прошедших лет размыли воспоминания о Векне, Истязателе и Изнанке, как вода размывает акварель. Каждый новый год покрывал фрагменты серостью, стирал лица, отключал звуки — разрушал, будто старую затëртую плёнку, пока однажды от неё не остались лишь мелкие клочки, не способные рассказать ни одной истории. Пять прошедших лет научили Майка тому, о чём он не задумывался раньше: на время нельзя полагаться во всём. Есть события, которые останутся навсегда, будут преследовать в воспоминаниях, во снах и в новой жизни, которая стремительно обрастет страхами, напоминаниями об упущенных возможностях и болью от невысказанных слов. Есть последствия, которые не починить, не вычеркнуть, и с которыми крайне тяжело научиться жить. В жизни Майка они ведут отчет от 6 ноября 1987 года, когда победа забрала у него тех, кто больше всех нуждался в свободе и сильнее остальных желал себе счастливого финала. Пожалуй, тот день Майк помнит отчётливее всех других до него. Помнит, как красные вспышки озаряли серое небо над Изнанкой, как холод пробирался под одежду, а в голове, в страхе, билась одна мысль: Уилл провёл в этом месте целую неделю. Помнит, как он застыл перед Оди, когда собирался сказать ей то, что заставило бы её двигаться дальше и позволило бы жить, по-настоящему, в свободе, которую она заслуживала. Помнит, как струсил в последний момент на башне, с чего-то решив, что будет ещё время для тихих признаний, хотя Уилл нуждался в принятии своей любви и себя именно тогда, стоя перед Майком с влажными от разбитых надежд глазами. Помнит, как сжималось его сердце, когда он увидел Холли в том логове без сознания и на секунду подумал, что они не успели, и как пахло сыростью и разлагающейся плотью, как ревел монстр и как Векна издал свой последний вздох, даже если его силуэт теперь едва имеет различимые очертания. Помнит, как замерло время, как угасли все звуки, как военные держали крепко его за плечи, когда он увидел Уилла и Оди впереди, у врат в Изнанку, которая вот-вот должна была навсегда закрыться. Майк помнит, как осознал, что был единственным, кто на самом деле проиграл, но не апокалипсису, не межгалактическому чудовищу, а самому себе, потому что глупо надеялся, что у него ещё будет время со всем разобраться. Но время кончилось, и ничего уже нельзя было исправить. Поначалу Майку казалось, что его жизнь уже не способна обрести хоть сколько-нибудь приличный вид, приблизиться к тому, что люди считают нормальным или обычным, или хотя бы приемлемым. Секунды чужой смерти были с ним круглосуточно: Майк открывает глаза, а мысли возвращаются к слезам и сожалению на лицах родных людей; закрывает их и видит, как чужие хрупкие фигуры навсегда исчезают из виду, растворяясь в хаосе уничтожающейся Изнанки. Это, вкупе с самоуничижительными мыслями о том, что в произошедшем есть доля его вины, делало его уязвимым и мешало идти вперед. Разумеется, всем было тяжело: Холли долго видела кошмары по ночам, Макс училась заново ходить, ощущать и иногда уходила в себя, будто снова оказывалась в лабиринтах не своих мыслей, Байерсы уехали после похорон на поиски новой жизни, а единственным, что подтверждало их существование, стали старые фотографии в альбоме. Хоукинс пришлось выстраивать заново, и речь не только о разрушенных улицах, речь ещё и о людях, чьи жизни изменил надвигающийся апокалипсис. Майк всё это понимает, он всё это видел, но проходили недели, месяцы, годы, и он вдруг осознал, что остался последним, кто так и не смог двинуться дальше. Было странно наблюдать за тем, как друзья, один за другим, отдаляются всё дальше от событий детства, постепенно избавляясь от груза потерь, ошибок или травм, а разговоры о скорби заменяются рассказами о проведённом свидании, учёбе или переезде. Было странно понимать, что всё уже изменилось, но дыра в его груди так и продолжает расти, а её края болеть и кровоточить. Майк переехал в Нью-Йорк после окончания школы, поступил в университет, который совсем недавно успешно закончил, начал работать в издательстве и всерьёз занялся писательством. Конечно, к темпу жизни большого Нью-Йорка было трудно адаптироваться после маленького и тихого Хоукинса, и Майк думает, что так до конца и не смог это сделать, потому что в университете уместил свои будни в три маленьких пункта: квартира, пары и снова квартира, а после выпуска заменил пары на издательство, но принцип оставил тем же. Поездки к родителям и встречи с друзьями иногда разбавляют его скучную жизнь, но большую часть времени она все же остается неизменной, потому что так проще. За пять лет он выработал привычку многое упрощать: чувства, слова, детство и даже себя, чтобы держать людей на расстоянии, а свою жизнь за ширмой, потому что упрощение позволяет не вмешиваться, а значит, лишает новой боли, которой Майк больше не хочет, ведь так и не смог справиться со старой. Молчаливое пространство квартиры заполняет звонок телефона. Майк вздрагивает, переводя отсутствующий взгляд с календаря на дверной проём, проводит рукой по лицу, будто отходя от сна или наваждения, и спешит покинуть кухню, чтобы ответить. Коридор, ведущий из кухни в гостиную, всегда тёмный, и Майк в очередной раз напоминает себе повесить на стену хотя бы глупую гирлянду. Трубка звякает, когда Майк поднимает её, и из динамиков доносится мужской, немного шепелявый голос. Это Дастин. — Майк, дружище! У меня хорошие новости. — Ты приедешь? Дастин тянет интригу всего несколько секунд, а потом глупо смеётся, и Майк даже может представить, как он кивает головой по ту сторону. — Ага! Завтра вечером буду у тебя. — Лукас и Макс в курсе? — Конечно нет. Уверен, они поспорили на мой приезд, так что узнают о нем завтра, когда мы встретимся. — Но ты же должен быть занят до конца месяца? — Верно! Но ты же знаешь, Майк, вы так мне дороги и всё такое, что никакая работа не может встать между мной и нашей дружбой. — Это было ужасно. — Чёрт, — он вновь смеётся, что заставляет Майка тоже улыбнуться. — Но сейчас я тебе ничего не скажу, потому что мне пора бежать. Сборы не ждут, дружище. Клянусь своей мамой, что отвечу на все вопросы завтра, — Дастин вдруг замолкает, будто дает себе время, чтобы что-то вспомнить. — Точно. Майк? — Да? — Проверь холодильник, чтобы нам не пришлось тратить несколько часов на поездку в магазин, как было в прошлый раз. Теперь всё. Пока! А потом звонок обрывается, и в трубке раздаются механические гудки. Дастин, как всегда, оказывается прав, что заставляет Майка испытать восхищение. Удивительно, как при их редком общении, встречах пару раз в год и при том, что говорит из них двоих в основном Дастин (так уж получилось, что Майку особо не о чем рассказывать), тот всё ещё способен так легко разоблачать проблематичность его быта. Он думал об этом, пока шёл до супермаркета вниз по улице и пока выбирал продукты, вспоминая недовольное лицо Хендерсона в их последнюю встречу — именно ту, о которой он сегодня напомнил. Майк не вмешивался, не задавал вопросов, не искал ответы. Наивно думал, что и у него получится так же, не сразу, но, может, со временем. И пока Дастин открывал для себя новый мир, Майк понимал, что выстраивает для других приятный фон, пряча за его кулисами свою настоящую жизнь. Майк вздыхает. Холодильник. Из всей их партии Дастин, ожидаемо, оказался самым занятым и, по мнению Майка, быстрее всех вернулся к обычной жизни, будто смерть Оди и Уилла расставила что-то в нем на правильные места, и заставила понять, что закапываться под сожалением и скорбью — не то, на что стоит тратить отведенное для него время.
***
Майк не часто решается приглашать других к себе, в основном потому, что видеть кого-то в своём личном пространстве, в своём доме, который служит укрытием, странно. Каждый раз, когда он наблюдает, как Лукас и Макс сидят в его гостиной, как спокойно они переговариваются или смеются, он не может не кидать взгляд в угол дивана или на соседнее кресло, не может не думать о том, насколько незаконченно и неправильно выглядит пространство перед ним, будто отсутствие одной важной детали разрушает абсолютно всю картину, как если бы идеально подходящие друг другу кусочки пазла просто перестали складываться. За пять лет он так и не отучил себя думать за двоих и о том, как вписался бы Уилл в его жизнь и, возможно, смог бы изменить её к лучшему. — Хорошего вам дня! — девушка-кассир закидывает чек в его пакет, и Майк кивает ей, отходя, чтобы не задерживать других покупателей. Рука опускается в пакет машинально, находя маленький листок со списком оплаченных продуктов. Майк проверяет его ещё раз, чтобы убедиться, что точно купил всё, что планировал, пока направляется к выходу из супермаркета. Двери перед ним открываются автоматически, с глухим звуком разъезжаясь в сторону, но пройти вперед он не успевает. Кто-то ниже него ростом врезается в его худощавое тело, заставляя отшатнуться назад и прижаться пальцами к подбородку от слабого, но ощутимого удара. Майк поднимает взгляд, и чек вместе с пакетом выпадают из его рук — пальцы неконтролируемо слабеют, а сам он замирает, как и, кажется, всё остальное в этот момент. В его голове в один миг глохнут абсолютно все звуки: нет больше ни голосов, ни шума машин на улице, ни пиканья сканера на кассе за его спиной. Нет ничего, кроме боли в его груди, колотящегося быстро сердца и сжавшейся фигуры перед его глазами. Уилл, окруженный солнечным светом с улицы, стоит на расстоянии вытянутой руки и смотрит на него с таким ужасом, будто это он, а не Майк, видит мёртвого. Его волосы знакомо пушистые, чёлка завивается мелкими кудрями, на щеках привычный румянец, который Майк видел в тот день на башне в последний раз. Пять лет назад. Уилл делает несколько шагов назад, его взгляд всё ещё выражает какой-то ненормальный, нездоровый страх, который Майк не видел в нем ни разу, даже в детстве, даже в тот день, а потом срывается на бег. Майк едва успевает сделать шаг, как вдруг осознает, что перед ним уже никого нет. Он выбегает следом. Солнечный свет ослепляет его на мгновение, вынуждая выставить ладонь перед глазами. Впервые с того дня он чувствует такую безысходность, такую безнадежность, что хочется закричать во весь голос, обхватив голову руками и сжимая пальцами корни волос в бесплодной надежде, что физическая боль поможет ему справиться с тем, как рвется на части душа, не смирившаяся, не принявшая смерть того, кто заслуживал и хотел жизни. Ноги несут его вперёд, к проезжей части, к переходу, где толпится народ, спеша по своим делам, а взгляд лихорадочно ищет его под аккомпанемент вновь разбивающегося вдребезги сердца, для которого надежда, способная исцелять, стала острым кинжалом смерти. В горле образовывается ком приближающейся истерики, глаза начинает жечь, и Майк закрывает рот рукой, сжимает пальцами до боли щеки. Не мог же он обознаться? Не могло же его сознание разыграть настолько жестокую шутку? Разве мог он увидеть Уилла, настоящего, узнаваемого и живого, в ком-то другом, в ком-то случайном и незнакомом? Не мог же он просто всё это выдумать!
