Часть 2
1 февраля 2026 г., 14:00
В квартире душно. Верхняя створка окна, которая обычно открывается на несколько минут для проветривания гостиной утром и вечером, не использовалась со вчерашнего дня. Тусклый свет горит в торшере у подлокотника дивана, его ободок неестественно для себя наклонен вбок, будто стал свидетелем чего-то серьёзного и теперь не знает, куда себя деть. Майк просыпается от звука собственного храпа, вздрагивая на скомканном покрывале, лежащем под его щекой вместо подушки и наверняка расписавшем кожу узорами грубого материала. Ядовитый запах алкоголя пробирается в ноздри, моментально материализуясь тошнотой в желудке, а на языке противной горечью. Майк сонно проводит рукой в воздухе, пытаясь сориентироваться на ощупь, чтобы не открывать глаза и не доставлять себе ещё больше неприятностей ярким светом с окна. Пальцы задевают бутылку, стоящую у ножки дивана, и та падает, звонко соприкасаясь с полом. Майк ощущает этот звук как шарик, отпрыгивающий от стенок его черепной коробки, и давит на виски, но лучше не становится.
Воспоминания о вчерашнем вечере возвращаются одно за другим, наполняя голову, будто альбом фотографиями: разговор с Дастином, магазин, Уилл.
Уилл.
В груди вдруг становится тесно, как если бы кто-то или что-то стянуло её железными прутьями, покрытыми шипами, которые угрожают разорвать его плоть, будто всей этой боли, с которой он вынужден жить, недостаточно, и даже той, которая вчера едва не выбила землю у него из-под ног, тоже мало. Горловина футболки неприятно давит на горло, и хотя обычно Майк не чувствует её кожей, сейчас ему кажется, будто она вот-вот его задушит. Он заставляет себя подняться и сесть, оттягивает растянутый ворот руками, растирает шею, стараясь уйти от ощущения давления, но это едва ли помогает. Взгляд опускается к столу в нескольких шагах. Там, у самого края, лежит папка, наполненная рисунками Уилла: первыми, случайными, с полей в тетрадках, с подвала и комнаты Майка, с датами, медленно ведущими к 6 ноября 1987 года. Несколько листов лежало рядом. Майк помнит, как просматривал их вчера, как пытался увидеть больше, чем могли показать цветные картинки, найти ответы где-то между штрихами и твёрдыми контурами, чтобы убедиться, что всё то, во что он верил пять лет, не было ложью.
Майк отводит взгляд в сторону. Голова немного кружится то ли от выпитого, то ли от воспоминаний, то ли от того, насколько ничтожным он ощущает себя из-за всей этой идиотской ситуации. Пальцы вплетаются в волосы, сжимают их у корней, вынуждают зажмуриться от боли, которая немного, но отрезвляет, собирает разбегающиеся мысли в кучу. Он вспоминает, как раскидывал вчера фотографии, как еле сдерживался, чтобы не разорвать их в клочья, как когда-то давно поступил Уилл, раненный его грубыми словами. Голова опускается вниз. На полу, прямо у ножки дивана, Уилл смотрит на него с одной из фотографий. Она была сделана в Леноре, в промежутке, когда Майк пытался ухватиться за чувства к Эл и не сойти с ума от осознания своей несостоятельности без того, кто должен был быть другом, но всегда ощущался кем-то большим. Уилл на ней улыбается так, будто действительно нашёл наконец своё место и уже научился жить… без Майка (в тот день, когда снимок впервые оказался в его руках с одним из писем Эл, вторая мысль стала для него ударом под дых — моментом, когда причина поселившегося внутри страха оказаться за бортом чужой жизни обрела пугающую форму и название, похожее на приговор). Есть и другие. Много других. Они лежат на полу, на столе, на углу дивана с другой стороны, будто кто-то небрежно обронил каждую и забыл, только Майк помнит, как злость и разочарование охватывали вчера его тело, а пьяное сознание заставляло постыдно реветь, упираясь лбом в ладони. Ни на одной из множества фотографий он не смог найти себя рядом с Уиллом, будто для Майка с ним никогда и не было места, будто их жизни столкнулись случайно, чтобы потом разойтись и вернуть всё по своим местам. Удивительно, как один вечер смог заставить Майка прикоснуться к застывшим обрывкам прошлого, запертым в ящике стола на ключ, и заставил вспомнить всё то душераздирающее, о чём он запрещал себе думать. А теперь, обличенные неожиданной встречей, они сами появляются один за другим в голове, разжигая чувство вины внутри ещё сильнее, ведь если Уилл жив, у того, что случилось, должна быть причина. Майк не может найти ни одной, кроме самого себя, своего к нему отношения и своего страха, спрятанного за отстраненностью и безразличием.
Он знает, что был проблемой.
И их чувства были проблемой.
И то признание перед последней миссией было проблемой.
Майк наклоняется, чтобы подцепить пальцами одну из фотографий. Уилл на ней ещё совсем маленький, одетый в костюм охотника за привидениями. Он улыбается, но улыбка не касается его глаз — она не сильнее страха, который в них застыл. Майк думает, что в тот период, пожалуй, у них всё это и началось. Проблемы постепенно обросли недосказанностями, нежеланием слышать и слушать, попытками убежать от того, чего не можешь ни понять, ни объяснить, но что так глубоко и прочно сидит внутри, что заставляет тянуться друг к другу с дрожью и выкрикивать ядовитые слова в слепой надежде защитить самого себя от липкого, холодного страха.
Если бы Майк был смелее, смог бы он хоть что-нибудь изменить?
— Майк! — входная дверь громко закрывается. Из прихожей доносится шуршание одежды, а потом тихие шаги.
Майк убирает фотографию в сторону и ровно в тот момент, когда Нэнси проходит в гостиную, смахивает ладонью слёзы с щёк.
— Привет, Нэнси, — Майк избегает её взгляда, сосредотачиваясь на собственных руках. — Что ты… Почему ты тут?
— Макс не могла дозвониться до тебя 15 часов, — голос сестры звучит странно, будто отрешенно. — Попросила зайти, убедиться, что ты в порядке. Они с Лукасом выехали пару часов назад, — она медленно подходит к столу, её дыхание дрожит, в руках шелестит бумага, и этот звук заставляет Майка поднять голову. Нэнси держит не рисунок, в её руках письмо. Одно из множества тех, которые он написал, зная, что они никогда не достигнут своего адресата.
Он подрывается, за несколько больших и быстрых шагов преодолевая расстояние от дивана до сестры, и вырывает несчастный листок у нее из рук. Это личное!
— В чём дело, Майк? — Нэнси наклоняет немного голову, ищет его взгляд. Она спрашивает не о том, почему он не дал ей прочитать, и даже не о причине, почему это письмо существует. Она спрашивает о том, что видит: о его состоянии, о покрасневших глазах, о десятках воспоминаний, разбросанных по полу.
Майк смотрит на письмо. Взгляд цепляется за признания, разлитые по тексту, на извинения и надежду на прощение, обращённую в молитву между строк. Он написал его после похорон, хотел, чтобы письмо стало его исповедью, но оно запустило цикл: Майк изливал душу на бумаге, прятал заключённые в слова чувства в ящик и начинал заново, изо дня в день, пока в итоге то, что должно было спасти, со временем не стало рутиной, а письма не превратились в дневник, в котором он рассказывает о том, как не справляется. Не только с потерей, но и с тем, как много он не успел, не сказал, не сделал.
Письмо перед глазами начинает размываться, слёзы касаются щек, медленно стекают по ним вниз. Нэнси перед ним выдыхает, и выдох этот дрожит. Майк поднимает голову, тянет к сестре руки, и она шагает без промедления к нему, обнимая так крепко, как никогда не позволяла себе раньше.
Тишина укрывает их, как мягкое одеяло. Майк содрогается в худых руках, прижимающих его ближе, гладящих по волосам и спине. Нэнси пахнет как дом, ее объятия безопасные и знакомые, но он не чувствует облегчения, не чувствует, чтобы страхи и мысли начали отступать, стыдливо прячась в тенях и пространстве шкафов.
— Всё ещё? — наконец спрашивает Нэнси шёпотом. Вопрос не чёткий, не обвиняющий, не указывающий на что-то конкретное из множества того, чего Майк никогда не признавал или не озвучивал.
— Да, — надломано, на выдохе. — Я не могу… Не могу переступить через это, не могу заставить себя не вспоминать… Всё. Не вспоминать его, — Майк сжимает в пальцах её свитер. — Я такой слабак, Нэнс.
— Совсем нет, Майк, — заботливые ладони мягко опускаются Майку на затылок, успокаивающе гладят. Нэнси, привыкшая к тому, что её брат скорбит и грустит тихо, впервые сталкивается с другой стороной, долго находящейся за закрытой дверью, и пытается подобрать слова. Между ними снова поселяется тишина, которая позже прерывается вздохом. — Кому-то достаточно просто помнить, а для кого-то важно не забыть, — она отстраняется, придерживая его за плечи, чтобы поймать взгляд, полный слёз, и продолжает: — разница в том, что с первым ты живешь, а со вторым — чувствуешь. Для этого нужна большая смелость. В тебе она есть. В тебе её так много, что я даже не могу представить никого другого на твоем месте.
— Иногда мне хочется, чтобы я вообще ничего не помнил и не чувствовал. Чтобы я жил как все, не оглядываясь на события, давно оставленные позади всеми, кроме меня.
— Так было бы проще, — Нэнси легко соглашается, — но «проще» не значит безболезненно или правильно, не значит, что с этим «проще» ты смог бы жить. Понимаешь? Лучше помнить, чем проснуться в одну из ночей и понять, что важная часть твоей жизни, твоей личности и твоих чувств просто затерлась временем.
Майк отводит взгляд. Он понимает, что она права, но не может согласиться. Не хочет соглашаться. Впервые он думает, что лучше бы вчерашняя встреча оказалась просто случайностью, что лучше бы его больное воображение дорисовало знакомый образ чужому человеку.
Впервые он думает, что лучше бы Уиллу и правда быть мертвым.
Не потому, что Майк плохой друг или плохой человек, а потому что он не представляет, как справится с тем, что всё, во что он верил последние пять лет, и всё, что он оплакивал, вдруг обернётся другой, жестокой и несправедливой правдой.
***
Тёплый свет лампы под потолком освещает гостиную, убранную совместными усилиями Майка и Нэнси. В воздухе пахнет пиццей и новыми сладкими духами Макс, которыми она щедро напшикала Майка во время очередной словесной перепалки. Закатное солнце за окном, заставляющее горизонт пылать, вот-вот исчезнет, уступая место ночи. Время пересекает отметку шести вечера, Майк замечает это, когда его взгляд устремляется к сосредоточенному Дастину, а потом к настенным часам за его спиной. На старом магнитофоне играет спокойная музыка. В ней нет слов, лишь медленная мелодия, от которой у Майка почему-то сводит внутренности. Дастин делает несколько пометок за ширмой, кивает сам себе и продолжает игру: — Итак, вы добираетесь до святилища. Внутри тихо, но это хорошая тишина, а не затишье перед бурей, так что можно расслабиться и отдохнуть, — он поднимает голову, смотрит на Майка, который едва следит за ходом игры, отвлечённый собственными мыслями. — Колонны отбрасывают тени, но вам вдруг кажется, будто за одной из них что-то проскальзывает, незаметно и неслышно. Воображение или же кто-то и правда пришёл сюда вместе с вами? Майк вскидывает брови, резко выпрямляясь. Ещё не конец? — Майк. Проверишь? — Э… Хорошо, да. Я немного приближусь. — Ага. Что ж, это похоже на обычную тень на стене. Игру света, не больше. Сложно разглядеть, чтобы понять наверняка, — взгляд друга снова устремляется на Майка, будто проверяя его реакцию, и тот ведётся. — Она далеко? — Нет. Расстояние в пару шагов, фигня. Только… другие её не видят, — он смотрит на Лукаса и Макс, переглядывающихся друг с другом. — Для них это просто размытая тень, но ты… ты видишь движение. Осторожное. — Тогда я слежу за ним, но не перестаю идти вперёд. Не догоняю, скорее держу на виду. — Да, эм, окей, — Дастин снова делает пометку. Его лицо слегка озадаченно, будто происходящее не входило в его планы. — Ты идёшь, но и это существо тоже перемещается немного дальше. Сохраняет дистанцию. Да, — он стучит пальцами по столу. — Похоже, оно на тебя реагирует. Только на тебя. — Только на меня? — Майк бросает растерянный взгляд на фигурки перед ним. — Думаю, я останавливаюсь. Пока что. — Эм… да, окей. Оно… оно тоже останавливается. Оборачивается, чтобы взглянуть на тебя из темноты. Что будешь делать? — Дам ему возможность уйти. Мы не… Мы почти закончили игру. Оно ведь не агрессивное, не вижу смысла нападать, да и, кажется, ему не интересен никто другой. У меня не так много здоровья. — Понял. Оно оглядывается по сторонам, а потом… Пытается что-то сказать. Голос нечеткий, как из поломанной рации, — Дастин хмурит брови, упирается ручкой в щеку. — Оно произносит: «Ты был так близко», и… И оно уходит. Рассеивается в воздухе, как если бы медленно приближающийся свет вдруг коснулся его. — Без эффектов и всего такого? — Макс складывает руки на груди, откидываясь на спинку стула. — Ага. Я не вписывал это существо, — Дастин опускает взгляд на свои записки за ширмой, смущённый тем, что события вышли из-под его контроля. Лукас кивает, осторожно вклиниваясь в разговор: — Ну, по крайней мере, ты дал Майку возможность себя проявить. Он весь вечер где-то в другом месте, — его взгляд достигает Майка, но не выглядит обвиняющим, а после возвращается к Дастину. — К более важным вещам: почему ты здесь, друг? — Да, Дастин, — Макс поворачивается в его сторону, облокачивается локтем о стол. Её губы растягиваются в хитрой улыбке. — Я бы тоже хотела узнать, из-за какой такой невероятной ситуации я потеряла сотню баксов. — О Боже, чёрт, — Дастин смеётся, пальцем указывая на Лукаса и Макс по очереди. — Вы реально спорили? Я так и знал! — Мы каждый раз спорим, — девушка пожимает плечами, — и обычно я выигрываю. — Она вообще в тебя не верит, чувак, но я! Я знал, что в этот раз ты будешь с нами, — Лукас выставляет ладонь вперёд, дожидаясь, пока Дастин даст ему «пять». — Ты каждый раз говоришь, что он приедет, и всегда ошибаешься, — Макс закатывает глаза, откидывая назад рыжий кудрявый хвост. — Радуйся своей победе молча, Лукас. Счастье любит тишину. Дастин снова смеётся. — На самом деле, ничего серьёзного. Мы просто сдвинули даты на неделю, потому что у куратора нашего исследования родилась дочь. И я сразу решил, что это знак! Знак. Майк поднимает голову, цепляясь за это слово. То, как закончилась их игра, это существо и его реплика — это знак? Он вспоминает вчерашний вечер и как быстро исчез Уилл, с которым они стояли так близко, что Майк до сих пор отчетливо помнит его запах. Он помнит, как тот испуганно пятился назад, как смотрел на него с застывшим ужасом, стоило понять, в кого он по неосторожности врезался. Макс смеётся, толкая Лукаса в плечо. — Я встретил Уилла вчера, — выпаливает Майк так резко и быстро, что едва может различить слова сам. Звук биения собственного сердца раздается в ушах, будто удар по барабанам. — Что? Тишина, которая моментально проникает в каждый угол его дома, заставляет Майка чуть сжаться на стуле и сползти пониже. — Я, эм... Я встретил Уилла вчера. В магазине, — он поворачивается к Дастину, смотрит на него с тенью обвинения. — После нашего разговора. Макс кидает на Лукаса полный непонимания взгляд. Всё в её лице и изменившейся позе выдает волнение и будто бы страх, который она не желает сделать слишком очевидным. Майк понимает, с чем он связан, и не может винить её. Он и сам не знает, как отреагировал бы, будь на месте друзей. Тишина начинает затягиваться. Макс прочищает горло, но избегает смотреть в сторону Майка. Все перед ним избегают смотреть в его сторону. — Ты уверен? — Да, Майк. Уилл ведь… — неозвученное Лукасом «мёртв» повисает в воздухе. — Я не… не знаю. Было похоже на него. То есть, я ведь его помню, — Майк смотрит на стол, полностью уязвленный разговором. — Я бы не спутал. Макс выдыхает. — Скоро ведь годовщина, да? Пару недель осталось, — она смотрит на свою руку, потом на Лукаса и Дастина, ища поддержки или помощи. — Точно, — Лукас подхватывает её. — Ты уверен, что дело не в ней? Я помню, как ты переживал его смерть первый год, и как тебе вечно мерещилась его спина или волосы, или запах. Мы все помним, как тяжело тебе было справиться с потерей, — он обводит взглядом друзей и останавливается на Майке. В тёмных глазах беспокойство смешивается с виной. — Может… может, это то же самое? — Нет, — Майк хмурится. — Нет, это не то же самое. Эта встреча совсем не такая. — Майк… — А вдруг он прав? — Дастин, наконец, переваривает услышанное, обрывая Макс на полуслове. — Дастин, — Лукас смотрит на него с укором. — Нет, ребят, правда. Что, если он прав? Разве у Уилла было недостаточно причин для побега? Я бы тоже сбежал, если бы всё детство судьба заставляла меня страдать. Подумайте, он ведь… За всё то время, что мы провели вместе, он и нормальной жизни-то не узнал. Сначала похищение, потом эти монстры, его связь с Векной. Он только и делал, что боролся за своё выживание. Майк поджимает губы. Дастин, конечно, прав, жизнь Уилла сложно было назвать лёгкой, но он бы никогда не вычеркнул из жизни тех, кто ему дорог. Это просто не похоже на него, Уилл был совсем не таким. — Хорошо, — Макс смотрит на Дастина, не убеждённая его словами. — Если Майк прав, почему тогда Уилл ни с кем не связался? Разве мы не были его единственными друзьями? Или ты хочешь сказать, что он мог бы просто так оставить нас позади? — Нет! Нет, я пытаюсь сказать не это… — И лучше бы это было правдой, Хендерсон. Мы все знаем, что Уилл никогда бы так не поступил. — Я не спорю, Макс. Просто, не знаю, может… — Дастин замолкает, отводит взгляд, а потом сдается, не находя подходящего объяснения. — Не знаю. — У этого и не может быть объяснения. Уилл мёртв. Я что, один был на его похоронах? — Лукас разводит руками в воздухе. — Лукас. — Мы не видели тело, — тихо уточняет Дастин в собственный кулак. — Конечно, мы его не видели! Они с Оди остались в изнанке. Как, по-твоему, он мог выбраться, если все порталы закрылись? Давай, объясни нам, ты же у нас гений. — Лукас! — Макс одергивает его за руку. Майк смотрит перед собой. Сначала на Дастина, притихшего и будто ставшего меньше после всех слов, которые он озвучил, потом на Лукаса, раздраженного тем, что кто-то ставит под сомнение события, с которыми они смирились, и Макс, которая просто не хочет ничего усугублять, принимать чью-то сторону или быть излишне грубой. Он видит, как осторожная забота проскальзывает в тон её голоса, взгляды и жесты, и чувствует, как внутри разливается благодарность. В ней нет ни жалости, ни намека на его возможное сумасшествие, лишь мягкая обеспокоенность: реальность может оказаться слишком болезненной для всех, не только для Майка. — Ну, может, Лукас и прав. — Ну разумеется. Кто ещё сомневается? — Не «разумеется», Лукас, — Макс качает головой, ее взгляд острый и осуждающий. — Майк уже сказал: эта встреча — другая. Мы не знаем правды, нас там не было, но и Майк не сумасшедший. — Я не говорю, что он сумасшедший, — он устало потирает лицо и набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить говорить. Майк отводит взгляд. Он больше не хочет слушать их спор, не хочет в нем участвовать. Он не хочет слышать Лукаса, не хочет соглашаться с тем, что тот, возможно, прав, даже скорее всего прав, и эта встреча — глупость, галлюцинация, воображение, дурацкая годовщина, что угодно, но не реальность, в которой Уилл по какой-то причине не умер, а просто сбежал. Ушел. Вычеркнул их, вычеркнул совместное детство, вычеркнул Майка и то, что у них было на двоих. Если честно, он почти верит Лукасу. Почти, потому что больше хочет верить своим глазам.
Примечания:
Уилл появится в следующей главе!
