Подлинность в двадцати четырёх кадрах

      Висконти не жаловал своих героев. Он помещал их в роскошные миры, а затем медленно, с болезненным изяществом, сдирал с них кожу, обнажая нерв. «Тропа грома» была именно таким фильмом — ослепительной, жестокой, беспощадной к своим персонажам.       В зале на этот раз было человек десять. Дитер сидел там же, в третьем ряду, но на сей раз, когда Шошанна прошла мимо, проверяя, все ли в порядке, он тихо сказал:       — Фаррера здесь не жалко. Он сам себя выстроил как монумент собственного эго. Жаль Изабеллу. Она всего лишь хотела красоты и не знала, что за нее придется платить кровью.       Шошанна остановилась, пораженная. Он опять говорил о фильме так, словно читал ее мысли. Она молча кивнула и скрылась в глубине зала, у аппаратной, где дежурил Марсель.       После сеанса Дитер не ушел. Он дождался, пока зал опустеет, и подошел к Шошанне, которая вытирала пыль с витрины.       — Мадемуазель Эммануэль, у меня к вам просьба, — начал он, и в его голосе впервые слышалась неуверенность. — Я завтра уезжаю на день в Берлин. Семейные дела. Но я вернусь послезавтра. И я был бы вам невероятно признателен, если бы вы позволили мне… взять у вас интервью. Не о кинотеатре. О вас. О том, как составляется программа. О том, что значит — хранить такое место.       Шошанна смотрела на него. Свет одной лампы выхватывал его выбившиеся из укладки волосы и серьезное выражение лица. Марсель, подслушивавший у двери аппаратной, не выдержал и кашлянул, громко и неестественно.       — Я не интересный собеседник, — сказала она наконец.       — Я с этим не согласен. Вы — самый интересный собеседник, которого я встречал в Париже. Вы говорите на языке кадра и паузы. А я, — он усмехнулся, — я говорю только словами. Хочу научиться иному.       Это было похоже на комплимент, но сказано так, что это звучало как простая констатация факта. В его словах не было фальши.       — Хорошо, — неожиданно для себя сказала Шошанна. — Послезавтра. После вечернего сеанса. У нас будет «Аталанта» Виго.       — Идеально, — его лицо озарила настоящая, неприкрытая улыбка. — Merci. До послезавтра.       Когда он ушел, Марсель выскочил из укрытия.       — Интервью?! Шошанна, ты с ума сошла! Он что, теперь будет копаться в твоей жизни?!       — Он будет говорить о кино, Марсель, — сказала она, но в голосе уже не было прежней твердости. Она и сама не понимала, почему согласилась. Может быть, потому что в его глазах она видела не жалость, не любопытство, а признание. Он видел в ней равного. Хранителя.       — О кино, о кино… — передразнил Марсель. — А потом спросит: «Мадемуазель, а откуда у вас такие печальные глаза? А что за история с пожаром?». Ты думаешь, такой парень из богатой семьи просто так берет интервью у владелицы подвального кинотеатра?!       — Перестань, — резко оборвала его Шошанна. — Закрывай зал. Я пойду.       Она вышла на улицу. Ночной Париж шумел, но его шум не долетал до ее тихого переулка. Она закуталась в платок и быстрыми шагами пошла к себе домой — в маленькую квартирку над кинотеатром. Но чувство, поселившееся у нее в груди, было не страхом. Это было ожидание. Опасное, тревожное, живое ожидание.