калифорния

Новый бармен выходит в среду. Всё, что об этом знает Эндрю, — это что она женщина, и это уже хорошо: с тех пор как Робин сделал переход, за стойкой работали одни мужчины. Когда она появляется, на ней надеты узкие рваные чёрные джинсы и свободная чёрная футболка с V-образным вырезом, завязанная узлом на бедре. Почти то же самое, что и на Эндрю, только его футболка и так слишком обтягивающая, чтобы её можно было завязать. У неё платинового цвета волосы. Разноцветные пряди пробиваются сквозь небрежный пучок, скрученный и заколотый на затылке. — Сколько времени тебе нужно на обучение? — холодно спрашивает Эндрю. — Нисколько, — отвечает она, улыбаясь ему так, словно он этого заслуживает. — Но спасибо, что предложил. В целом, она ничем не примечательна. За исключением того, что она не беспокоит его в те редкие тихие минуты, которые они проводят за барной стойкой. Не заполняет священную, гудящую тишину работы в подсобке ненужной болтовней. Она никогда, ни разу, не пытается прикоснуться к нему. — Ты могла бы быть и хуже, — говорит ей Эндрю в конце смены. — Спасибо, — отвечает она так, будто и правда это ценит. В пятницу вечером они обмениваются меньше чем дюжиной слов — и все по делу. Отлично. В субботу вечером — всё то же самое, только он замечает, как она болтает с Роландом на другом конце стойки, улыбаясь той же тёплой улыбкой, какой одаривает Эндрю, когда он, проходя мимо, бурчит ей «пока». Эндрю сдаётся на девятый день. По большей части, ему плевать на людей, но она не такая, как все остальные. Она так же спокойно относится к его апатичному молчанию, как и к весёлому трёпу Роланда. Она с юмором воспринимает поддёвки вышибал. Иногда она двигается, как змея — подхватывает оставленные без присмотра стаканы прежде, чем в них успеют что-то подсыпать; аккуратно отшивает пьяного типа, пытающегося перелезть через бар и налить себе самолично; легко лавирует между Эндрю, Роландом и Робином в самые загруженные ночи, когда они все работают одновременно. Она смотрит на Эндрю так, словно он такой же человек, как и все остальные. Итак, на девятый день он ставит последний из своих только что отполированных стаканов на поднос и спрашивает: — И в чем подвох. Формально это вопрос, но Эндрю не утруждает себя придать ему интонацию. — Подвох? — спокойно спрашивает она. — Тебя можно терпеть, — говорит Эндрю. — Это необычно. Она снова ему улыбается. Эндрю узнаёт, что Рене на год старше его, в детстве попадала в неприятности, выросла в приёмной семье и у неё есть брат. Он узнаёт, что она не пьёт и особо не употребляет наркотики, но делает «Лонг Айленд Айс Ти» так, что любой сляжет. Он узнаёт, что если зомби придут, она будет склонна к тому, чтобы обременить их группу всякими идиотами, которых придется спасать по дороге. У неё есть очень старый шрам, который пересекает её бровь четкой линией. Она совершила несколько поступков, которыми не гордится. Она и глазом не моргнула, когда услышала фамилию Эндрю — ту, что ассоциируется с мертвецами. Ещё спустя неделю или около того, в вялые часы вечера среды, к бару подходит парень, его медно-рыжие волосы кажутся невероятно яркими в тусклом свете, а рваные чёрные джинсы — странно знакомыми. Эндрю начинает прикидывать, как бы без лишнего напряга прижать его к стенке где-нибудь в подсобке, и тут идеальное лицо парня расплывается в лучезарной улыбке, и Эндрю думает: «блин, это было легко». Вот только рядом с Эндрю появляется Рене, близко, но не касаясь его, и выкрикивает: «Нил!» — голосом, которого он не слышал от неё ни в одном из их разговоров. Он оборачивается и видит, что её лицо светится так же, как и у парня. Она наклоняется вперед, барабаня пальцами по краю барной стойки. Итак, идеальный парень — это брат, о котором Эндрю столько слышал. Горячо любим Рене. Проблема на двух ногах. Глаза как треснувший лёд. Худощавый, с четко очерченными мышцами, которые напрягаются, когда он опирается руками о стойку. Губы, созданные для минета — Эндрю никогда не видел таких. — Брат, — произносит Эндрю. — А ты, походу, Эндрю, — говорит Нил. Его имя, слетевшее с губ Нила, посылает прямиком по позвоночнику нежелательный, но обжигающий импульс. А как бы звучало, если бы вместо этого он стонал его имя? А если бы у него не хватило дыхания, и он смог бы только его прошептать? — Это джинсы твоей сестры? — спрашивает Эндрю. Нил опускает взгляд, пожимает плечами и говорит: — Это джинсы. — Это Нил, — говорит Рене с ноткой хвастовства в голосе. Когда Эндрю оборачивается, её обычная улыбка становится самодовольной. — Я так рада, что вы наконец-то встретились. — Хм, — хмыкает Эндрю, снова глядя на Нила. Невозможно, но улыбка Нила становится ещё шире. Эндрю делает единственное, что может сделать, столкнувшись с ней: хмурится и отворачивается, чтобы заняться грязными стаканами и скомканными салфетками от коктейлей. — Завтра мы идём в боулинг, — говорит Нил перед уходом. Он постукивает костяшками пальцев по гладкой поверхности барной стойки, отбивая неосознанный ритм. — Если хочешь, присоединяйся. — Зачем мне это? — спрашивает Эндрю. Нил снова просто пожимает плечами, тем легким движением, которое ничего не говорит, или, может, говорит всё, а Эндрю просто ещё не умеет читать, и отвечает: — Ты нравишься Рене. — Продажник из тебя так себе. — Только если ты не играешь абы как, — говорит Нил. Его глаза загораются. Он наклоняется через стойку, футболка соскальзывает, обнажая выступ ключицы. — Тогда мы могли бы взять тебе бамперы. — Перебор, — укоряет Эндрю. — Жалкая попытка. Нил наблюдает за ним своими сияющими глазами, с озорной полуулыбкой, с готовностью принять «нет», написанное на лице Эндрю, — и с готовностью дать Эндрю возможность сказать «да» тоже. Проблема. Каждый его сантиметр — проблема. Эндрю бросает на стойку перед Нилом чистую салфетку и кидает вслед за ней фломастер. Нил ловко ловит его, когда тот отскакивает от стойки; он одним плавным движением снимает с него колпачок и аккуратно пишет свои с Рене имена и номера телефонов. — Он сказал «да», — кричит Нил Рене. — А я сказал «да»? — спрашивает Эндрю. Нил снова улыбается ему и поправляет: — Типа того. После работы Эндрю пишет им обоим: ладно От Рене: ура! тогда увидимся! От Нила: берегись Рене, она жулик От Нила: Бродвей, 98 Вот так всё и начинается. Эндрю отправляется в боулинг, перемерив перед этим три варианта одежды, его волосы растрёпаны и зачесаны назад — ровно столько геля, сколько нужно. Он быстро замечает Рене и Нила — их дорожка расположена рядом со стеной, подальше от входа, и выглядит холодно и нетронуто, как поле, на котором ещё не играли. Эндрю двигается в их сторону медленно, не то чтобы нервничая, но и не совсем уверенный, что ему вообще туда хочется, и уж точно не уверенный, что для него найдется место среди этих людей. Рене замечает его первой. Она поднимает голову и смеётся, наблюдая, как Нил пытается вставить разные комбинации пальцев в отверстия шара, который держит в руке, и легонько машет ему в знак приветствия. Нил тоже оборачивается и улыбается Эндрю, и Эндрю внезапно понимает, что, возможно, его место здесь. Что у них может получиться. Что, как вариант, это дверь, которую он просто должен открыть. Остаток вечера проходит в осторожном приближении к этой двери, но он не тянется к ручке. Не тогда, когда Нил бросает свой первый мяч в идеальном исполнении: его нога плавно скользит назад, а выбранное им оранжевое чудище летит ровно по середине дорожки и с грохотом опрокидывает все кегли. Не тогда, когда Рене так же изящно делает спэйр. Не тогда, когда она останавливается, чтобы прошептать Эндрю: — Он соврал, жулик тут не я. А только тогда, когда он сам делает свой первый спэйр и оборачивается, чтобы увидеть, как Нил и Рене совершенно не стесняясь орут в его честь. Рене свистит. Нил торжествующе вскидывает руки, оголяя крошечную полоску своего загорелого живота. Ни один из них не пытается дать «пять», или удариться кулачками, или обняться, как это принято в спорте. Эндрю думает, что для них это естественно. Им не пришлось ничего объяснять. Он позволяет себе потянуться к ручке, совсем чуть-чуть. После этого, сидя на бордюре с Нилом всего в нескольких сантиметрах друг от друга и позволяя тлеющему кольцу на сигарете пожирать её длину, Эндрю спрашивает: — Зачем? — Что «зачем»? — уточняет Нил. Он наблюдает, как машины на перекрестке подбираются всё ближе и ближе к упрямо раскачивающимся над ними красным огням светофора. Его голос звучит ровно. Он не смотрит на Эндрю. Он прекрасно знает, о чём речь. Нил выдерживает молчание Эндрю целых полминуты, прежде чем сказать: — Ты нравишься Рене. — И этого достаточно? — спрашивает Эндрю. — Ага — говорит Нил, растягивая слоги, словно не особо вникая. На этот раз проходит почти минута, прежде чем он добавляет: — Она ни разу ни в ком не ошибалась. — Она рассказала тебе обо мне, — констатирует Эндрю. Он понял ещё этим утром, убаюканный медленным вращением своего пыльного потолочного вентилятора. Нил тогда сказал: «ты, походу, Эндрю». Но как он догадался? Эндрю был не единственным барменом в тот вечер. Что же именно рассказала ему Рене? При этих словах Нил оборачивается, чтобы посмотреть на Эндрю. Он светится как грёбаное солнце в мерзком жёлтом свете уличных фонарей над их головами. — Она сказала мне, что встретила одного из наших. Кого-то вроде нас. Остальное в тебе… — Нил не вдается в подробности, но Эндрю может сам заполнить некоторые из этих пробелов, — было приятным сюрпризом. Эндрю взвешивает сказанное. Он верит Нилу. Он верит Рене. И, несмотря на всю абсурдность Нила как человека, Эндрю уже знает, что тот серьёзно относится к границам дозволенного. Нил снова отворачивается к машинам, которые всё ещё стоят на светофоре. Он достаточно близко, чтобы дотронуться, но достаточно далеко, чтобы не прикасаться. Эндрю слишком остро это ощущает; он измеряет миллиметры между их шуршащими одеждами, наблюдает, как длинные тени от их согнутых колен переплетаются в наклонном свете. Эротичность этой ситуации заключается в самой возможности прикосновения. Было бы легко, правда легко, если бы кто-нибудь из них случайно пошевелился: если бы Эндрю слишком сильно наклонился за сигаретами и задел рукой ногу Нила или если бы Нил потянулся и снова сел, оставив всего лишь тень между ними. Но ничего из этого не произойдет. Нил будет держать руки при себе. Эндрю собирается обуздать неугомонное желание, от которого у него дёргаются колени. Нил не прикоснётся к нему без разрешения. Это осознание опьяняет — быть так близко, но при этом в безопасности; так близко, но в полной уверенности, что не случится ничего непредвиденного, что могло бы вызвать дрожь по коже. Эти сантиметры — блаженство. Для Эндрю эротика в гарантии их сохранности. В этом буфере между ними. Или, может быть, весь эротизм живёт только в голове Эндрю. Он давит крошащийся остов невыкуренной сигареты, превратившейся в пепел, о тротуар у своих ног и говорит: — Кажется, я тебя ненавижу. — Сильно? — спрашивает Нил. — Шестьдесят процентов. Нил пожимает плечами. — Мне нормально, если тебе нормально. У Эндрю возникает ощущение, что в будущем он будет вспоминать этот момент с сожалением. Он видит это: вокруг него всё еще тлеющий пепел его жизни, обугленный скелет благих намерений. — Я должен убить тебя прямо сейчас, — говорит он. Избавить всех от кучи неприятностей. Нил пристально смотрит на него своими поразительными глазами. — Так сделай это. Время растягивается, становится эластичным, и следующее, что он помнит, это то, что он паркуется позади машины Нила перед небольшим двухэтажным домом, обитым зелёной вагонкой. У Уокеров-Джостенов первый этаж — сто квадратных метров обшарпанных деревянных полов и светлых голубовато-серых стен. Это место выглядит так, словно его полностью обставили вещами из секонд-хендов и маркетплейсов — эклектичная смесь веков, расписанная вручную деревянная мебель, галерея на стене с посредственными любительскими картинами, спасёнными от неминуемой смерти на свалке. Эндрю долго рассматривает одно из этих произведений — сцену атаки акулы, вырезанную на коже, — пока Нил с Рене готовят мороженое. Они выделяют ему обычное место Нила на правой стороне дивана, сам Нил перебирается на середину, и они смотрят три серии «Топ-модель по-американски». Эндрю оставляет там частичку своего сердца или, по крайней мере, частичку собственного здравомыслия, что, возможно, является лучшим объяснением того, почему он возвращается на следующий вечер: подвозит Рене после работы и заходит всего на минутку, которая превращается в прищуренные глаза от восходящего солнца к тому моменту, когда он наконец уходит. Две недели спустя он готовит сальсу на их кухне, пока Нил его донимает, а Рене помешивает кесо. Кухня тесная для них троих, но Нила это не смущает. — Ты мог бы заняться чем-то полезным, — говорит Эндрю. — Я контролирую процесс. Эндрю отрезает следующий ломтик лука особенно резким движением ножа. — Осторожнее, — предостерегает Нил. — Видишь? Хорошо, что я здесь. — Нил, — говорит Рене, растягивая последнюю букву с улыбкой. — Ты нашёл зажигалку для свечей? — У Эндрю есть зажигалка. — У Эндрю есть чаша терпения, — говорит Эндрю, нанося очередной злой удар ножом. — Правда? — Нил звучит заинтригованно, но не совсем убеждённо. — Семьдесят процентов, — отвечает Эндрю. — Десять процентов. Это, кажется, перебор. — У меня ещё есть нож, — говорит Эндрю. Он поднимает его и показывает Нилу с нескольких ракурсов. — И правда есть, — соглашается Нил и улыбается, отталкиваясь от стойки и проскальзывая за Эндрю и Рене в маленькую прихожую. Он проходит половину пути через гостиную, когда раздается стук, и делает всего несколько шагов, прежде чем распахнуть входную дверь и впустить хаос внутрь. Первая волна — высокий парень с волосами торчком. Он притягивает Нила к себе, что выглядит как почти добровольное объятие, которое затягивается. Парень прижимается подбородком к макушке Нила. Мэтт. Нил вырывается из его объятий как раз вовремя, чтобы стукнуться кулачками со второй гостьей — темнокожей женщиной с модельными скулами и коротко стриженными волосами. Дэн. Третья — блондинка, возвышающаяся над Нилом на высоких каблуках. Она быстро наклоняется, чтобы чмокнуть его в щёку. — Нил, — говорит она, беря его за плечи и заставляя выпрямиться, чтобы его осмотреть. Он босиком, в джинсовых шортах с обмахренными краями. — Ты хоть пытался одеться без меня? — Нет, — отвечает Нил, и она встречает эту новость со вздохом, с довольным видом махнув волосами. — Пошли, — говорит она, подталкивая его к спальням. Это Элисон, думает Эндрю, заканчивая составлять список как раз в тот момент, когда Мэтт и Дэн заходят на кухню. Они принесли алкоголь и десерт — сдобное печенье, покрытое глазурью, — и Рене представляет их друг другу, а Эндрю умудряется кивнуть и сказать «взаимно», когда Мэтт говорит, что рад с ним познакомиться. Слова кажутся ему неуклюжими, слишком громкими. Прошло много времени с тех пор, как Эндрю в последний раз был в подобном месте, с такими людьми, — у кого-то дома, с чьими-то друзьями. Его выдернули из того места, что казался лучшим, но превратился в худший приёмный дом, когда его крики о внимании привели его в исправительную колонию. Кэсс продолжала навещать его, пока он не рассказал ей правду о её сыне. Он вышел из системы уже взрослым, потом оказался за решеткой, а затем — на улице с мизерным чеком и без опыта работы. Он взялся за первое попавшееся предложение — помощник официанта в ночном клубе — и всю выплату потратил на первый и последний месяц аренды крошечной студии, из которой так и не удосужился переехать. У него не было друзей в старшей школе, не было их и в колонии для несовершеннолетних, так что, естественно, они не появились и после. Разные работы принесли ему только приятелей для перекуров, парочку обид и несколько перепихонов, но ничего, похожего на дружбу. Эндрю не особо приятен в общении. Он не знает, как себя вести, когда рядом другие люди. Его шутки слишком мрачные, никому они не заходят. От светской беседы у него мурашки бегут по коже. Молчание безопаснее, оно держит людей на расстоянии. На кухне едва хватает места даже для одного Мэтта. Он крупный парень. Он и ещё трое других бьют в гонг в голове Эндрю так, что в ушах звенит, ноги просятся выбраться на свежий воздух. Чисто усилием воли он продолжает нарезать лук, добавляет его к помидорам, измельчает кинзу. Звон то усиливается, то стихает, то усиливается, то стихает, и вот сальса готова, и Мэтт с Дэн, наконец, выходят из кухни. Во внезапной гулкой тишине Эндрю поднимает глаза и видит, что Нил стоит, прислонившись к дверному проему, и выглядит… иначе. Крошечный пучок, в который он до этого собрал волосы, распущен, и теперь волны локонов разделены пробором и уложены умелыми руками. Белые джинсы так плотно облегают его бёдра, что дух захватывает, а намёк на живот, который выглядывает из-под сетчатой укороченной футболки, только ещё сильнее усугубляет ситуацию. Сетка плотная, а по узору разбросаны вышитые цветы, которые добавляют футболке цвета и делают менее прозрачной, но Эндрю замечает розовый бугорок соска, торчащий из-под цветка. Эта футболка, похоже, стоит примерно столько же, сколько его месячная аренда; Элисон, должно быть, купила её для Нила на деньги, заработанные благодаря своей инфлюенсерской деятельности. Нил поднимает руку, чтобы заправить волосы за ухо. Это движение задирает футболку, обнажая одну подвздошную борозду, о которой Эндрю пребывал бы в блаженном неведении, если бы Элисон просто оставила всё как было. — Готов? — спокойно спрашивает Нил. Эндрю окидывает взглядом гостиную, полную людей, которые собрались здесь сегодня вечером, чтобы оценить его существование. Он снова обращает свое внимание на Нила, оглядывая его с головы до ног. — Ты что, твинк из набора Барби? — спрашивает он, стараясь звучать язвительно. Нил смотрит на свой наряд, затем снова поднимает взгляд на Эндрю с таким выражением лица, точно Эндрю только что открыл ему секрет. Этот взгляд преследует Эндрю весь вечер, вместе с тихой уверенностью Рене, что все они прекрасно ладят, и тем, что никто не упомянул его повязки. Он постепенно узнаёт Мэтта как искреннего и щедрого на доверие, Элисон — как дерзкую и задорную, а Дэн — как хитрую и смешную. Они все обожают Нила. Он же не может сделать ничего плохого. Он просто троллит их и так и сяк, а они только гладят его за это по головке. Всё объясняется просто: когда они встретили Нила, ему было шестнадцать — болтливый приёмный брат, которого их новая подруга Рене обожала всей душой, но которого была вынуждена оставить без защиты. Рене не хуже Эндрю знала, что может случиться с такими мальчиками, как Нил, в приёмной семье. Но у Нила был слой защиты, которого не было у Эндрю: за ним приглядывали. Внимание — это оружие, и они держали пальцы на курках. Элисон — с её бюджетом на одежду. Дэн — с её бескомпрмиссным мотивационным подходом. Мэтт — с преданной мягкостью плюшевого мишки. В восемь вечера Эндрю наблюдает за Нилом через комнату и видит шестнадцатилетнего подростка в гладкости подбородка Нила, но также он видит мужчину, который смотрит на него в ответ. Нилу осталось три месяца до его двадцать первого дня рождения. Эндрю два месяца назад стукнуло двадцать два. Нил не больше ребёнок, чем он сам, даже если эти люди смотрят на него как на ребёнка. Эндрю остается последним в тот вечер, задерживаясь, чтобы прибраться, пока даже Нил не отправляется спать. Эндрю и Рене стоят на маленькой кухне, прислонившись к противоположным стойкам, и допивают бутылку апельсинового сока, который остальные принесли, чтобы смешивать коктейли. Часы с изображением кота на стене показывают 1:30. Глаза Эндрю сухие и усталые. Кожа натянута, мышцы ноют от часов, проведённых в постоянной готовности к худшему. — Ты можешь остаться, — говорит Рене. Ее кроп-топ несколько ей великоват, джинсы сидят свободно. Волосы пастельных тонов ниспадают на одно плечо, когда она склоняет голову набок, выражая молчаливый вопрос. — Всё нормально, — отвечает ей Эндрю, и той ночью он едет домой на своей дерьмовой тачке, забирается в постель и думает о том, как легко все остальные общались друг с другом, и о себе, как о безмолвной пустоте посреди всего этого. Чёрная дыра, поглощающая каждую ободряющую улыбку, которую посылала ему Рене, каждый изучающий взгляд Нила, каждый оставшийся без ответа вопрос Мэтта. Вот почему Эндрю одинок. Так легче. За исключением того, что с Рене тоже легко: тихие разговоры во время работы, пятнадцатиминутная поездка обратно домой, где все они допоздна смотрят всякий шлак по телевизору и мечтают о лучшей жизни. И с Нилом тоже легко, в те редкие моменты, когда они остаются наедине — постоянное поддразнивание Нила и ленивое раздражение Эндрю. Сейчас Нил развалился в единственном кресле, а Эндрю закинул обе руки на спинку дивана, согнув покрытые шрамами костяшки пальцев. Нил спрашивает: — У тебя было какое-нибудь крутое прозвище в колонии? — Было, — отвечает Эндрю. — Фея. На лице Нила проблескивает жестокость, но его голос звучит спокойно, когда он говорит: — Я сам об этом спросил. — Ошибка новичка. Следующим вечером Эндрю и Рене протирают бокалы за баром. — Раньше я была Натали, — говорит Рене. — И что с ней случилось? — спрашивает Эндрю. — Мы попрощались, когда я встретила Нила. Он заслуживал лучшую версию меня. — Расскажи мне о ней, — просит Эндрю, и они разговаривают до тех пор, пока Нил не приезжает за ней. Эндрю теперь знает, что такая забота связана скорее с пьяными водителями, чем с тёмными переулками, услышав историю Натали Шилдс. Две ночи спустя Рене вкладывает ему в руки сверток с ножами. — Они мне больше не нужны, — говорит она, и Эндрю не уверен, что «нужны» — это подходящее слово и для него, но ему нравится ощущать их тяжесть в руках и то, как ножны плотно прилегают к его повязкам, поэтому он оставляет их себе — носит всегда, носит везде. Следующие две недели пролетают как в тумане. Эндрю засыпает на диване, в третий раз пересматривая «Хищных птиц». Это любимый фильм Нила — он хочет стать Харли Квинн, когда вырастет. Он уже планирует такой же костюм на Хэллоуин. Когда он как-то обмолвился об этом, Эндрю слишком долго таращился на него, думая о сетчатых чулках, спандексе и укороченных топах, и нахмурился, когда понял, что Нил ухмыляется ему. — На что ты уставился? — агрессивно спросил тогда Эндрю, и Нил ответил: — Ни на что, — как будто уважал авторитет Эндрю. Это был второй раз, когда они смотрели «Хищных птиц». У Эндрю нет никакого авторитета. На третьем просмотре Эндрю на секунду закрывает глаза в перерыве между боевыми сценами и открывает их, глядя на экран, заполненный медленно ползущими титрами. Его голова лежит на плече у Нила. Ноги накрыты одеялом. Он спрашивает: — Что? — хотя никто ничего не спросил. — Ложись в мою кровать, — говорит Нил. — Я пойду к Рене. Эндрю слишком устал, чтобы отказываться в этот раз, он едва не спит на ходу. В последнее время были проблемы со сном. Он, спотыкаясь, подходит к двери спальни Нила, распахивает ее, закрывает за собой и запирает на ключ. Это маленькая комната. Ещё пара шагов, и он оказывается у кровати. Он падает на неё, зарывается лицом в подушку и вдыхает. Кровать пахнет Нилом — настоящим, подлинным запахом, впитавшимся в хлопок за часы снов. Что ему снится? — думает Эндрю и тут же проваливается в глубокий сон. Он просыпается ближе к полудню с пересохшим ртом и переполненным мочевым пузырём. Дорога до ванной почти такая же привычная, как и дома. Когда он выходит, Нил сидит за крошечным обеденным столом с большой миской хлопьев и раскрытым учебником. «Frosted Mini-Wheats» и статистика. Эндрю не обращает на него внимания, идёт на кухню и находит там кофейник с кофе. Они сварили его для него. Ни один из них не пьёт кофе. Он говорит «спасибо» кухонной стене. Из уголка за столом Нил что-то бурчит, подтверждая, что услышал. Эндрю достает обычные хлопья и насыпает себе в миску. Выбирает маршмеллоу, идёт к столу и садится напротив Нила, который даже не удосуживается оторвать взгляд от учебника. Они едят в приятной тишине — Эндрю, сидя в Instagram, а Нил записывает ряды цифр в свою тетрадку, обхватив рукой колено, подтянутое к груди. Время от времени Эндрю поднимает телефон, показывая Нилу какой-нибудь пост, и получает улыбку — один раз даже смешок. Когда они заканчивают завтрак, Эндрю допивает оставшееся молоко из миски. Нил выливает своё в раковину. Они выходят вместе: Нил — на статистику — курс, который он выбрал в этом семестре, а Эндрю — домой, где он делает себе ещё одну миску хлопьев. Тишина здесь не такая, как у Рене и Нила, — она настолько глубокая, что Эндрю не решается ни слова сказать, боясь услышать эхо.